Региональная национально-культурная Автономия российских немцев Тюменской области Представительство gtz



страница30/45
Дата22.04.2016
Размер7.66 Mb.
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   45
Город, по нашему мнению, является более или менее стабильным поселением, занимающим высшее место в иерархии других поселений определенной территориальной общности; он занимает центральное положение по отношению к прочим поселениям, ко всей окружающей его земле; город выступает средоточием упорядочивающей и распорядительной власти в пределах контролируемой им территории.

То есть город, в отличие от прочих форм и типов стабильных поселений, оказывается с самого начала своего существования политическим центром, призванным регулировать отношения между различными этно-религиозными и социальными группами окружающей периферии, оказывается особого рода союзом с местным населением подвластной ему области; в подобном союзе город признается обязанным защищать все это население от любой третьей политической силы, а жители подчиненной ему земли обязываются совершением определенных служб и платежей (не обязательно в денежной форме) за оказываемое военное, административное и правовое покровительство. Центральный статус города мог усиливаться не только его политической, административной и правовой функцией, но и его военной, оборонительной, торгово-меновой, ремесленно-хозяйственной и культовой ролью.

Итак, среди признаков европейского города наиболее существенными оказываются: связь с земледелием; политическая автономия; саморегуляция экономики; правовая и судебная самостоятельность; свобода и равноправие граждан; военная самоорганизация; рыночные отношения; денежное хозяйство; ремесленное производство; коммунальная служба; каменная архитектура; письменная культура. Однако урбанистика ХХ в. вышла далеко за пределы европейского опыта. Сегодня существуют ничуть не менее представительные восточная, африканская и американская урбанистические исследовательские традиции.

Города зародились именно на Востоке еще в эпоху дописьменной истории. Согласно современным данным востоковедов54, «первая урбанистическая революция» свершилась еще в VII тыс. до н.э. одновременно с переходом к земледельческому хозяйству; одним из самых первых городов Земли признается Иерихон. В IV тыс. до н.э. произошла «вторая урбанистическая революция», когда возникли десятки и сотни городов в нижнем течении Нила, в Междуречье Тигра и Евфрата, в долине реки Инд и в долине р. Хуанхэ одновременно с образованием первых цивилизаций – древнеегипетской, месопотамской, древнеиндийской и древнекитайской. По экономическим параметрам традиционные города Востока и отдаленной древности и средневековья ничем не отличались от сельских поселений; даже архитектонически они были весьма похожи – восточные деревни также нередко имели каменную архитектуру, мощеные улицы, канализационные стоки и порой крепостные укрепления55. Экономические и военно-стратегические критерии города, выработанные европейской урбанистикой, в приложении к восточной действительности утрачивают всякий смысл. Это обстоятельство даже ввело в заблуждение европейских урбанистов начала ХХ в.56, склонных заключать об однотипности города и деревни на Востоке и даже об отсутствии самостоятельного городского устройства в восточных странах.

В действительности же, восточные города отличались от окружающей периферии не столько автономией, самоуправлением или торгово-ремесленной ролью, все это было присуще уже простым формам социальности – сельской общине, и даже не численностью и плотностью населения, но весомостью и значимостью централизаторских функций. В древности это были храмовые города, города-государства, царские города, доминировавшие над окружающими землями, выступавшие коллективными собственниками земли, регулировавшие ирригационные работы, строительство каналов и дамб, контролировавшие трудоемкий земледельческий процесс и т.п.57 В средние века это - центры районов, областей и провинций, обозначавшиеся терминами «шахр», «мадина», в отличие от прочих поселений – «кариа» и «балад»58; в них находились резиденции правителей соответствующих территорий, казна, войска, суд, тюрьмы, чиновничество, храмы, чего не было в сельских поселениях.



Восточный город, по крайней мере, Ближнего Востока, таким образом, и в древности, и в средние века выступал центром, где концентрировался и перераспределялся прибавочный продукт, созданный на определенной подвластной только ему территории; эта концентрация осуществлялась в виде сбора ренты, налогов, пошлин, или дани, а перераспределение производилось в форме обмена, торговли, выплат жалованья солдатам, судьям, чиновникам и т.д. Благодаря этой централизаторской роли в движении и трансформации прибавочного продукта целых районов, областей и провинций, город получал возможность вести строительство, более масштабное, нежели в сельской местности, осуществлять благоустройство улиц и площадей, обеспечивать, в целом, более высокие жизненные стандарты, нежели в сельских поселениях. Исследования по истории более отдаленных восточных типов урбанизма вполне согласуются с только что сформулированным определением.

Индийский город древности и раннего средневековья еще более явно противоречил примату экономического критерия; он не мог быть центром ремесла и торговли уже потому, что древнеиндийскими шастрами в нем запрещалось не только проживать, но и находиться купцам и ремесленникам59; требования ритуальной чистоты не позволяли представителям низких варн переходить границы города и заставляли их останавливаться у городских ворот. Но в то же время, эти города обладали большой численностью и высокой плотностью населения, в десятки раз превышавших масштаб европейских городов; выделялись каменной архитектурой, многоэтажными домами, великлепно отлаженной канализацией, системой водоснабжения и, в целом, благоустройством и процветанием. Город Древней Индии был средоточием военно-политической и сакральной власти.

Только в дальнейшем, под воздействием исламизации, в Индию был осуществлен транзит ближневосточных урбанистических форм, и город сделался центром концентрации производительного населения, ремесла и торговли. Но и в этом случае более существенным признаком оказывается централизаторская и иерархизаторская роль города: сложилась бесчисленная сеть мелких городков (касаба), объединявших небольшие территории; над ними возвышались средние города (саркар), выступавшие центрами областей, и над этими последними высились крупные города (суб), являвшиеся столицами провинций60.

Китайский город отличался, кажется, по всем признакам от западного, начиная с внешнего вида: в нем не практиковалась каменная архитектура, не было каменных крепостных стен и башен; лишь северные пограничные города укреплялись глинобитными заслонами; вместе с тем, все городское пространство делилось на множество кварталов, отделявшихся один от другого стенами, и передвижение строго ограничивалось по времени. Город в Китае находился на государственной земле, получал городской ранг по императорскому пожалованию и обладал военно-политическими, административными, экономическими и культурными функциями. В китайском урбанизме также можно заметить иерархизацию городских поселений: самую низшую ступень занимали периферийные городки (ло), чуть выше стояли города – центры округов (чэн), над ними возвышались большие города – административные центры областей и провинций (да чэн) и венчали урбанистическую пирамиду столицы царств и империи (ду, нэй)61.

Японский город древности и средневековья также был центром концентрации и перераспредления прибавочного продукта, что осуществлялось посредством силового давления на местное население со стороны вождества. Поэтому города (мати) там с самого начала носили политический характер, имели замковые и крепостные укрепления; исследователи, описывая действительность Японии эпохи средневековья, не случайно порой оперируют категорией «замковые города»62. Не удивительно, что средневековые японские города выступали центрами территориальной суверенизации. Однако рассматривавшийся до сих пор опыт восточной урбанистики касался исключительно аграрных цивилизаций, в силу чего он мало пригоден для сопоставительного анализа северного урбанизма.

В то же время, значимыми для решения наших задач моментами здесь являются отход от жесткой экономической предопределенности понимания сути города, выдвижение в качестве смыслового ядра характеристики города как центра концентрации и перераспределения прибавочного продукта с подчиненной ему территории, а также формулирование принципа иерархизации городских поселений, включавших «городки», «замковые города» и «столицы суверенных территорий».

Более ценным для целей нашего исследования оказывается оригинальный опыт того направления восточной урбанистики, которое обращено к истории номадической цивилизации, в частности, тюрков, арабов, монголов и некоторых других кочевых народов.

Многочисленные исследования тюркологов и арабистов63 показали формирование у номадов достаточно развитой урбанизации. Речь здесь шла не столько о шатровых ставках вождей, которые порой описывались как своеобразные «города с войлочными стенами», способные перемещаться в пространстве вместе с кочевьем, сколько о стабильных поселениях с четкой, очень часто концентрической, планировкой, явно выделенным центром в виде дворца правителя и храмового комплекса, с базарными площадями, с развитыми предместьями торговцев и ремесленников.

В отличие от европейских, да и, пожалуй, традиционных восточных городов они не имели мощных фортификационных укреплений, что, между прочим, долго было трудно преодолимой сложностью в открытии городов кочевников, даже прославленных столиц. Эти города находились под защитой многотысячной гвардии и постоянного конного войска, располагавшегося прямо в поле в традиционных шатрах вокруг городской черты.

Другим серьезным отличием был иноэтнический состав торгово-ремесленного населения, очень часто формировавшегося из числа насильственно приведенных пленников и в силу этого не обладавших полной свободой и полноправием.

Еще одним немаловажным отличием кочевнической урбанизации была сезонная миграция большей части населения города вслед за перемещавшимся конным войском с зимних кочевий на летние и обратно. Это обстоятельство обусловило сосуществование городов-двойников на Севере и Юге с одним и тем же названием, к которым лишь добавлялось определение «старый» или «новый»; таковы «Старый Сарай» и «Новый Сарай» в нижнем и среднем течении Волги, возможно, такой же смысл имеют названия «Старая» и «Новая Сибирь» и др.64

Несмотря на эту специфику, города кочевников выступали центрами военно-политической и административной власти; там находилась резиденция территориального правителя; именно там решались важнейшие вопросы регулирования кочевий в степи, распределения пастбищ между племенами и родами, права собственности, распоряжения и пользования источниками питьевой воды, водопоев и пр.; там разбирались споры, вершился суд; там находился чиновничье-бюрократический аппарат, ведавший учетом населения, различных служб, повинностей, сбором налогов и пошлин; там находилась канцелярия, образовательные и религиозные учреждения. Некоторые из городов тюрков выделялись великолепной монументальной архитектурой, дворцами, храмами, школами, астрономическими обсерваториями и т.п. Таковы монгольская столица, прославленный Каракорум, столица Золотой Орды, уже упоминавшийся Сарай, столица Крымского ханства, Солхат, или более поздний Бахчисарай, и многие другие.

Показателем развитости городского сознания кочевых народов была и своя собственная, а отнюдь не заимствованная из других, более древних культур, урбанистическая терминология. У тюрков, к примеру, город как военно-политический центр, осуществлявший властные полномочия в регулировании сезонных кочевий, назывался «балык»; горожане, причастные к этим регулятивным функциям, а отнюдь не бесправные ремесленники и торговцы, назывались «балыкдаки». Город же в традиционном для европейской и древних восточных культур смысле, т.е. как центр земледельческой области, именовался «кенд». Тюркский термин «сарай», приобретший в русской огласовке травестийный смысл, обозначал дворец, причем монументальный, а не сборно-разборный шатер.

Близкий смысл имели города кочевников Южной Америки, к примеру, мешиков, теночков, более поздних ацтеков. Они выступали центрами регулирования кочевого хозяйства, требующего огромных площадей, центрами военно-политического и социально-экономического доминирования над завоеванным местным населением, очень часто более развитым, занимавшимся высокопродуктивным земледелием и обращенным в полусвободное и несвободное состояние. Легендарный Мешико-Теночтитлан был городом бюрократии, чиновничества, знати; располагаясь на искусственных островах большого озера, этот город не знал фортификационных укреплений; дома представляли собой легкие каркасные конструкции, вход в которые не закрывались привычными дверями, а завешивались занавесью, напоминая прикрытия юрт и чумов.

То есть, главной особенностью кочевого урбанизма была регуляция сложного кочевого хозяйства, связанного с последовательным занятием и сменой обширных пространств для пастбищ и угодий в сотни и даже тысячи километров, закрепление пастбищных территорий и водопоев за теми или иными родами и племенами, определение маршрутов кочевий, разбор межродовых и межплеменных конфликтов и споров, улаживание взаимоотношений с местным и новым пришлым населением и т.д. Подобное качество города как центра регуляции особой кочевой экономики было не чуждо и народам Севера.

Не столь экзотичными, но все-таки обладавшими серьезной спецификой были древнерусские города65. Прежде всего, первые столетия эти города существовали вне письменной культуры, и их первоначальная история фиксируется только археологическими источниками. Далее, торгово-ремесленная функция древнерусского города не была определяющей и первенствующей; он выступал прежде всего военно-политическим ядром достаточно большой сельской округи, позднее соотнесенной, как минимум, с уездом (позже даже сформировался принцип: «нет уезда без города»), был административно-хозяйственным центром, выделялся особой ролью в религиозно-идеологическом воздействии на окружающую периферию, благодаря обязательному наличию церкви.

Соответственно и население города Древней Руси с самого начала составляли не торговцы и ремесленники, а военно-родовая знать окружающей территории, дружинная среда. Купцы и ремесленники появились в городской черте вслед за знатью, видя в ней возможного и реального потребителя товаров и услуг; русский город был агломерацией, где сосредотачивался, перераспределялся и перерабатывался прибавочный продукт, поступавший как в виде добровольных приношений, общественных взносов, так и в виде принудительной дани, военных контрибуций, фискальных сборов, судебных пошлин, земельной ренты и пр. Поэтому и богатство и процветание города в Древней Руси и России основывалось не на собственном производстве, а на обложении различными поборами хозяйственной деятельности окружающего земледельческого населения. Не знал русский город на протяжении почти всего средневековья и каменной архитектуры, мощенных камнем улиц и площадей; для застройки и фортификации использовались дуб, сосна, кедр; для мостовых применялась осина. Собственно сам термин «город», производен от глагола «городить», т.е. огораживать деревянной оградой поселение.

С точки зрения внутренней структуры древнерусский город делился на две части: во-первых, кремль, занимавший центральное место, очень часто возвышенное и специально укрепленное, где находились двор князя, или воеводы, приказы с дъяками и подъячими, канцелярия, архив; там хранились казна и печать; там были съезжая изба, тюремный острог, площадь общегородских собраний; там же обязательно находился собор; во-вторых, посад, где расселялись ремесленники со своими мастерскими и лавками, а также торговцы; там же устраивались и рынки; посад также обносился укреплениями либо земляными в виде рва и вала, либо стенами.

Сибирский город был региональной разновидностью русского города. Его существование начинается, согласно сложившейся историографии66, только со времени русской колонизации Сибири. Известны высказывания лидера современной сибирской урбанистики Д.Я. Резуна о том, что «... урбанизация Сибири ... начинается с нуля», что Сибирь «до прихода русских не знала таких форм поселений, как города».

И город соответственно представляется как военно-административный и фискальный центр, проводивший политику русского государства по присоединению сибирских окраин, их объясачивания, т.е. сбора ясака с подвластного местного населения в фиксированной натуральной или денежной форме, и христианизации. Обязательными чертами такого города были воеводское управление, отряды стрельцов, служилых людей и казаков, канцелярское и судебное делопроизводство, церковь, кабак, каталажка, аманатская изба, где содержались заложники из числа местной родоплеменной знати.

Города Сибири отличались жестким, порой двойным соподчинением: уездные города подчинялись губернскому Тобольску и столице – Москве; воеводы назначались самим царем, действовали на основе царского указа или наказа, обладали полномочиями в течение короткого срока, как правило, в течение одного года, и, закончив исполнение обязанностей, несли ответственность перед царем. Особенностью северного города, в отличие от традиционного русского, было, в первую очередь, отсутствие постоянного населения; все служилые люди набирались воеводой, и с назначением преемника почти полностью сменялись. Другой особой чертой северного урбанизма было отсутствие сколько-нибудь развитого ремесла и вообще производства. Спецификой являлась также сезонная концентрация промысловых людей, промышлявших на скупке у аборигенов пушнины и извлекавших значительные прибыли из последующей ее перепродажи в городах центральной России. Наконец, города Севера отличались от обычных русских городов отсутствием земледельческой округи, пригодных для земледелия земель и, соответственно, отсутствием хоть какого-нибудь земледельческого населения, способного осуществлять продовольственное снабжение городского населения, зависевшего с самого начала от поставок продовольствия из южных районов Сибири - Тюмени, Тары, Тобольска, и способного обеспечивать непрерывность городского существования в ходе естественных миграций. Поэтому северные города могли легко прекратить свое существование, как это произошло, к примеру, с Мангазеей.

Разумеется, созданная усилиями сибиреведов концепция города вносит много нового в понимание процесса региональной урбанизации, однако она оставляет глубокие сомнения в том, что формы урбанизма утвердились в Сибири в результате русского военно-колонизационного транзита.

Результаты археологических исследований последних лет на Севере Западной Сибири67 показывают существование десятков, если не сотен, урбанистических поселений дорусской эпохи. Это были поселения порой достаточно внушительные по площади, достигая десяти тысяч квадратных метров; они имели правильную регулярную планировку, кольцевую или линейную застройку, имели четко выраженный центр, занятый постройками вождя и его ближайшего окружения – свиты или даже двора; эти поселения имели древесно-земляные укрепления, были окружены рвами и валами в два – три ряда, а в отдельных случаях даже больше – до шести кольцевых укреплений; существенной была и высота фортификационных сооружений: валы достигали до шести метров высотой и бревенчатые стены - до трех метров высотой. Из таких городов наиболее известен Эмдер, воспетый в древних югорских песнях и преданиях.

Проблема определения города неразрывно связана с проблемой его происхождения. И здесь также существует множество самых разнообразных теорий. Э. Гауп68, Г. фон Маурер69, Г. фон Белов70 объясняли возникновение города эволюцией сельской общины, усматривая источник городской самоорганизации в традиционных формах общинного быта, с присущими ему демократизмом, выборностью старост, общим судом.

Р. Зом, С. Ричел71 и многие другие особенно настойчиво развивали «рыночную теорию», по которой города возникли в местах стихийного рыночного обмена, на пересечении важных торговых путей, около водных переправ, речных бродов, у мостов, близ удобных естественных гаваней, где могли приставать корабли и разгружаться и т.п.

А. Пиренн72, продолжая обоснование этой теории, выдвинул идею о том, что не просто торговля стала главным движущим фактором возникновения и развития города, но преимущественно крупная, международная, морская торговля; международный обмен получил развитие в средневековой Европе с началом Первого крестового похода, не случайно тогда стали оформляться как самоуправляющиеся города-государства приморские поселения Генуя, Венеция, Анкона, Пиза, Марсель и др.

Есть суждения о том, что города возникли в зонах зарождения первых цивилизаций и распространились повсеместно в результате заимствований, транзита и колонизации. Наконец, высказывались мысли о врожденном инстинкте человека к ассоциации, солидарности, совместной деятельности, что и стало определяющей причиной возникновения городских форм жизнеустройства. Все эти теории подвергались серьезной критике за преувеличение какого-то одного фактора процесса градообразования. В противовес им стали развиваться многофакторные теории. Ф. Рериг73, Г. Планиц74, Э. Штайнбах75, Э. Эннен76 и др. выделяли факторы естественно-географические, демографические, политические, экономические, социальные в качестве обусловивших генезис города. Здесь имелись в виду и моменты выбора стратегически выгодного месторасположения будущего города на горе, возвышенности, высоком берегу, мысу; учитывались также процессы роста рождаемости, значительно возросшего прироста сельского населения, миграций других народов, обострение конфликтогенности, вызвавших потребность в создании укрепленных центральных поселений; брались в расчет также тенденции усиления родоплеменной знати, формирования потестарной организации в лице вождей и князей, опирающихся на дружину, которые стали выступать основателями замков, крепостей, укрепленных городов; ну и, конечно же, не игнорировались изменения в социальных отношениях, когда однородная сельская община приобретала более сложную структуру, когда появлялись социальные группы купечества, ремесленников, чиновничества, воинов, священников, средоточием жизнедеятельности которых и становился город. В то же время, нельзя не признать множественности путей урбанизации, и рассмотренные теории репрезентировали лишь какой-то один из них. Это представление о многообразии урбанизационного процесса еще более усиливается при соприкосновении с опытом восточной и южно-американской урбанистики.

Если же попытаться выделить некие общие глубинные факторы перехода к городским формам социальности, то придется указать не столько на прогрессивную эволюцию земледельческого хозяйства, констатация каковой оказывается бессмысленной при описании кочевого и северного урбанизма, не столько на отделение ремесла от земледелия, сколько вообще на возникновение новых типов массовой, хозяйственной деятельности, в частности, кочевого скотоводства, или рыбного и охотничьего промысла, имеющего особое значение на Севере, на новые формы социальной организации, где наряду с кровнородственной связанностью появляется псевдо-родственная (вождеско-дружинная) связанность и господско-служилая соподчиненность; важным оказывалось и утверждение нового типа миросозерцания, доминантами которого были представления об упорядоченности пространства, иерархизированности его значимых для обитания человека мест, об авторитете и власти; город оказывался результатом сложной социо-культурной метаморфозы, выражавшейся в разрыве с традиционными формами бытия, которые продолжали удерживаться в окружавшем его мире.

Возникновение города оказалось не одномоментным актом. Формированию города предшествовали порой достаточно длительные стадии предгородского (протогородского, догородского) существования. В современной, западной урбанистике достаточно широко оперируют понятиями «урбанистический нуклеус», «урбанистическое ядро», «город-эмбрион», призванными описать это предгородское состояние. Нельзя сказать, что эти понятия оптимальны. Может быть, наиболее универсальным из них оказывается сам термин «предгород», позволяющий объединить самые различные формы протогородского и раннегородского существования, а именно: укрепленный лагерь, крепость, замок, место ярмарочного и рыночного обмена, культовое святилище, религиозный центр и т.п. Предгород отличается от города проявлением, как правило, какой-то одной функции, будь то военная, экономическая, религиозная, или какая-то иная.

Предгород мог возникнуть в отдаленном прошлом, в древности, мог развиваться, то усиливаясь, то ослабевая, мог привести, а мог и не привести к оформлению в город. Критериями трансформации предшествующих предгородских поселений в собственно город является выявленная нами прежде многофункциональность городского центра, т.е. сосредоточение в нем основных политических, правовых, экономических, социальных и культурных функций. Определяющим маркером городского статуса поселения (независимо от его топо-культурной и этно-конфессиональной природы) является допущение к властным полномочиям горожан, или, по крайней мере, той их активной части, которая имела право ношения оружия, участия в собраниях и городском ополчении.

Город и предгород достаточно отчетливо различались и различаются в исторической терминологии. Поселения городского статуса на Западе, испытавшие влияние римской цивилизации, обозначались терминами civitas, urbs, communitas, respublica. В германском мире подобные поселения назывались burg. В славянских землях для их обозначения применялись термины грод, град, город. Предгородские поселения на Западе обозначались castrum, если речь шла об укрепленном поселении, крепости; castellum, если дело касалось укрепленного места какого-то территориального властителя; emporium, если это было место склада товаров, обмена; locus, если это поселение хоть как-то отграничивалось от окружающей местности; colonia, новое поселение в осваиваемых землях; monasterium, поселение культового характера. В славянском мире предгородские поселения назывались посад, слобода, ям и т.п.

Особый вопрос, не находивший до сих пор специального изучения, представляет урбанистическая терминология средневековой Сибири. Для западных авторов, писавших о Северной Азии, обычным было представление об отсутствии оседлых поселений у аборигенов. Франческо да Колло77, дипломат императора Максимилиана I, пользовавшийся рассказами Угрина Базеровича о Югории и Обдории, писал в своем «Доношении о Московии» в 1519 г. о «Югорском княжестве» (Ducato di Jugoria), утверждал, что его земли заселены «людьми совершенно чуждыми всякой чистоты, человечности и обхождения ..., не знают они употребления ни золота, никакого иного металла; не имеют кровли, никакого жилища, кроме лесов и хижин из ветвей и листьев; не умеют ни пахать, ни сеять, не знают хлеба ...».

Джакомо Гастальди78, автор «Новой карты Московии», упоминал «вогульскую орду» (vavslrzani), отождествляя ее с северными татарами, и отмечал, что «... (они) не имеют никакого обитания, кроме (того), что они возят на своих повозках, покрытых кожами» (пер. сo средневек. ит. наш – А.Е.). В подтверждение этой мысли он помещал изображение в междуречье Оби и Иртыша шатров татарского типа.

Александр Гваньини79, итальянец, состоявший на службе польского короля Сигизмунда, также утверждал в своем «Описании Московии» середины XVI в., что в областях у Северного океана «... нет ни городов, ни крепостей, ни сел ...».

Юрий Крижанич80, проживший в Тобольской ссылке 15 лет, в 1680 г. сообщал в латиноязычном «Relatio de Sibiria» о городе Березове (Bresovia) в пределах крайнего «Северного климата», обозначая его термином oppidum, каким на Западе отмечались малые укрепленные города, небольшие крепостцы; поселения же аборигенов он обозначал термином villa, т.е. селение, включая и те, которые были резиденциями «десятников, которых называют князьями» (decanis quos knezios vocant) (пер. с лат. наш – А.Е.).

Милеску Спафарий81, молдавский грек, состоявший на службе царя Алексея Михайловича, в 1675 г. посетивший Сибирь, знал Самаровский ям, видел остатки укрепления князя Самара на вершине горы. В латинском тексте он называл это укрепление Samaris oppidum, а в авторском славянском переводе «Самаровский городок». «А Самаровский ям потому словет, – писал Спафарий, – что был остяцкий князь в том месте, именем Самары, также и городок выкопан на высоких горах и шанцы по се время видятся. А Самаровские горы зело высоки и круглы, будут кругом верст с 20, а дале не идут. И горы неплодны, и на них болота и озера есть, и камень мелкий, и лес непотребный». Спафарий, далее, отмечал древность местного населения: «Народ остяцкий древний … Жители все те от скифов произведены суть … А жилище их начинается от Иртыша и до устья реки Иртыша, где впадает в Обь … Сей народ есть, который от греческих и латинских историков именуются ихтиофаги, се есть рыбоядцы, потому что все остяки ловят рыбу всякую множество много. И иные и сырую едят, а иные сушат и варят; однако же соли и хлеба они не знают, опричь рыбы, да корень белый – сусак, который они летом собирают в запас, сушат и зимой едят. А хлебом не могут жить. А которые насытятся хлебом, и те помрут. А жилище их – юрты».

В русских и сибирских летописях чаще всего употребляются термины «городки» для обозначения поселений местной знати, реже – «крепости». В частности, в «Кунгурском летописце» упомянута «Колпухова крепость», расположенная между Циньялами и резиденцией Самара. Циньялы отчетливо отождествляются с Цингалами, а «Колпухова крепость» - с Куль-пугол. В этом же летописце используется и термин «город» для обозначения центра Демьянского княжества; там, в частности, отмечается максимальная численность этого поселения, собравшего 2000 вооруженных татар, вогулов и остяков; отмечается высота и мощность фортификации, которую после трехдневного штурма не смогли одолеть казаки, вооруженные огнестрельным оружием. Не меньшим было и поселение князя Самара, под главенством которого собрались 8 князьцов82.

Термин «город», а отнюдь не протогородская терминология, встречается порой в русских летописях и публичных актах в обозначении всей совокупности княжеских укрепленных резиденций Приобья. Так, в Патриаршией летописи, повествующей о походе московских воевод 1499 г., говорится о главном итоге похода – о взятии 33 обских «городов». Несколько позднее говорилось о 40 «городах». В грамоте 1587 г. провозглашалось о наложении ясака царем «на все городы Обские, на девяносто на четыре городы». Сверка с поселенческой номенклатурой «Книги Большого Чертежа» позволяет говорить о том, что в это число должен был входить и Самаровский городок.

В обско-угорских диалектах предгородские поселения обозначались терминами курт, пухал, пугол, павыл. Для обозначения города, отличавшегося крепостными укреплениями, вооруженными отрядами, княжеской резиденцией, наличием казны, меновых функций, близостью к святилищам, применялись термины ваш, вач, вож, вош, вос, ус 83.

Трансформация предгорода в город была настолько значительным в сознании современников актом, что она неизбежно сакрализовалась и связывалась с именем великого реформатора, основателя города. Подобными примерами полна история образования всех сколько-нибудь значительных городов: Мемфис, грецизированное название которого скрывает имя основателя Мины; Селевкия, от имени основателя Селевка; многочисленные Александрии и Антиохии, основанные Александром Великим и Антиохом; Рим и Константинополь, распланированные Ромулом и Константином Великим; Теночтитлан, построенный Теночом; Киев, место строительства которого было определено славянским вождем Кием и др.

Как же возникали города? Афины, согласно эллинской мифологии, образовались в результате синойкии, т.е. насильственного сселения жителей области Аттики в одно, заранее очерченное место. Инициатива сселения, равно как и определение границы будущего полиса, охватившей по преданию 5 холмов, принадлежала легендарному Тесею. В афинском календаре, позднее, установился особый праздник – синойкии – в честь этого события. Анализ календарной системы и легендарной генеалогии афинских правителей – архонтов позволили отнести основание этого эллинского города к IX в. до н.э. Однако, как показали археологические исследования, город существовал уже задолго до этого, еще в XIX в. до н.э., когда на холме Акрополе была возведена укрепленная царская резиденция. Позднее, в эпоху дорийского завоевания, Афины пережили полное разрушение, и в IX в. до н.э. их пришлось отстраивать заново. Вот это-то событие и отложилось в памяти потомства как подлинное рождение Афин.

Рим, по легенде, основан весьма похожим образом в результате объединения трех родов – триб, обитавших на 7 холмах. Основатель города, Ромул, как гласит предание, на бычьей упряжи провел плугом священную границу поселения, где могли проводиться гадания и приниматься политические решения. На основе изучения римского календаря, данных генеалогии правителей Рима Варроном была определена дата основания Вечного города, от которой велось летоисчисление римской истории; в переводе на современную шкалу хронологии она приходится на 753 г. до н.э. Самое удивительное, что археологические исследования 1980 гг. на Палатинском холме позволили выявить не только ров, вал, крепостные сооружения, относящиеся действительно к VIII в. до н.э., но и установить масштабность значительных градостроительных работ, изменивших местный ландшафт: заболоченная, торфяная поверхность холма была перекрыта мощной насыпью из камня, щебня, глины, песка, на которой затем была осуществлена регулярная планировка мощеных улиц и площадей84.

Если продолжить эту линию наблюдений, обратившись к древнейшему славянскому городу, то следует вспомнить об основании Киева. По традиции, приведенной Нестором-летописцем: «И быша три братья: единому имя Кий, а другому Щек, а третьему Хорив, и сестра их Лыбедь … створише град во имя брата своего старейшего и нарекоша имя ему Киев». Этот город также был построен на холмах, по преданию, на 7, хотя, в действительности, число их больше. Родословие киевских князей, с примерным расчетом смены трех поколений за сто лет, позволило Б.А.Рыбакову относить основание Киева к рубежу VI–VII вв.85. Археологические изыскания в этом районе говорят о его более давней обитаемости, однако превращение предгородских поселений в собственно город действительно относится к самому концу VI–началу VII вв. Именно этим временем датируются деревянная крепость с глубоким рвом и мощным валом, отождествляемая с легендарным «градом Кия».

Примечательно в этом контексте основание Москвы. Впервые она упомянута в Лаврентьевской летописи под 1147 г. Там была усадьба боярина Кучки, который был убит Суздальским князем Юрием, впоследствии Долгоруким. Именно им было отдано распоряжение возвести деревянную крепость, что было зафиксировано в Тверской летописи под 1156 г.: «Заложили Москву на устии же Неглинны, выше реки Яузы»86 (Москва, 1984). С его именем связаны грандиозные земляные работы, изменившие лесной и сельский пейзаж 7 московских холмов и приведшие к становлению города.

Момент превращения догородского поселения в собственно город в результате колоссальных усилий значительной массы населения, направленного одной волей, позволяет увидеть судьба Болгара. Как поселение центрального типа, но без укреплений, Болгар археологически известен уже с IX в. Как город он начинает свое существование с 920 г., когда правитель Болгара Джафар ибн Абдаллах принял ислам, а вместе с ним и новое мусульманское имя, пригласил из Багдадского халифата строителей и мастеров, начавших возведение самой большой мечети на Севере, строительство дворца, других городских зданий и крепостных стен, что нашло свое отражение в письменных источниках, в чеканке монеты, в новом летоисчислении. Своеобразием Болгара, позволяющим проводить параллели с северными городами, является его сохранявшаяся связь с кочевым укладом жизни: «Дома деревянные и служат зимними жилищами, – отмечал ал-Балхи, арабский автор Х в., – летом же жители расходятся по войлочным юртам»87.

То есть в возникновении городов, несмотря на их различное положение во времени и пространстве, можно выделить некоторые общие правила: объединение нескольких родовых групп какой-то одной, достаточно компактной территории; создание единого, отделенного четкой границей поселения центрального типа, возвышающегося над окружающим социальным миром; аккумуляция значительных усилий, преобразующих местную среду обитания, создающих искусственное пространство, укрепленное и подчиняющееся регулярной планировке; выделение лидера, способного объединить под своим началом местное сообщество, организовать совместную деятельность в интересах «общего блага», ввести и поддерживать определенный регламент, вследствие чего этот лидер воспринимался в архаической социальной психологии основателем города, создателем его политического устройства, учредителем социальной структуры, норм поведения, регулятором религиозного культа, от которого брали начало все политико-правовые, социально-экономические и этические основы вплоть до начала летоисчисления.

Междуречье Конды, Иртыша и Оби, как уже отмечалось, принадлежало к местности с давними традициями урбанизации, уходящими в дорусское прошлое. Здесь находился воспетый в угорском фольклоре Эмдер, и он был далеко не единственным. В Патриаршей летописи, повествующей о походе воевод Ушатого и Курбского в Югорию, под 1499 г. сообщалось о 33 городах: «От Печоры шли до Камени (Уральских гор – А.Е.) и тут развелися – воеводы через Камень … от Камени шли неделю до первого городка Ляпина … и поимали 33 города»88. В последующих летописных свидетельствах упоминалось о 40 городках и даже о 90.

Современные археологические исследования на территории Ханты-Мансийского автономного округа выявляют порядка 200 городищ, существовавших на протяжении I – середины II тысячелетий нашей эры89. Некоторые из них существовали довольно продолжительное время, на протяжении нескольких веков, другие, напротив, совсем недолго. Одни были великолепно укреплены, другие, по существу, были лишены какой-либо фортификации.

Характерно появление символических изображений городских поселений в областях Кондора (Конда – А.Е.) и Обдора (Нижнее Приобье – А.Е.) на западноевропейских картах середины XVI в.90, причем таких же, как на месте Тюмени и Сибири, где позже возникнет Тобольск. Конечно, это условные изображения внешнего облика города, как его себе представляли европейцы, с монументальными зданиями, каковых на самом деле не могло быть в Югории. В частности, на карте немецкого географа С. Мюнстера91 1540 г. таким образом, отмечены Co[n]dori, Abdori, и, кроме того, под надписью Abt gote (Золотая Богиня – А.Е.) изображена женская фигура, принимающая рыбные жертвоприношения, перед которой в различных позах поклонения предстали югорские язычники92. Последнее изображение весьма симптоматично: главное культовое святилище Югории также оказывалось соотнесенным с междуречьем Конды, Иртыша и Оби, предопределяя доминирующую культово-религиозную роль будущего городского центра в этой местности.

Те же номенклатура и изображения представлены на многократно издававшихся картах польского географа А. Вида93 1542 г., сохранивших наряду с латинскими названиями русский перевод. В составлении этой карты участвовал русский знаток земельных чертежных работ И. Ляцкой94, бывавший в восточных областях тогдашнего русского государства, которому и обязаны появлением в Европе первые географические сведения о Югории.

На карте австрийского дипломата З. Герберштейна95 1546 г., помещенной в приложении к его знаменитым «Запискам о делах московитов», впервые отмечен топоним «Obea Cast[rum, или ellum]» (прочтение, транскрипция и возможное восполнение отсутствующего окончания наши – А.Е.), который может быть понят как «Обская крепость», или «Обский замок». Поскольку этот пункт обозначен за сорок лет до устройства Иваном Мансуровым небезызвестного острога в устье р. Иртыша, получившего название «Обский городок», то под ним следует подразумевать не русский город острожного типа, а укрепленную резиденцию местного князца. Рядом с этим укрепленным пунктом изображена «Золотая Баба» (Slatababa), не стоящей, как на картах Мюнстера и Вида, а сидящей на престоле, к тому же не с рыбой, но с жезлом в руках. «Рассказывают, – писал Герберштейн, – или вернее сказать, болтают, этот идол «золотая баба» есть статуя в виде некоей старухи, которая держит сына в утробе, что видно также там другого ребенка, которого называют внуком ее; что, кроме того, она положила там некоторые инструменты, которые издают постоянный звук, наподобие труб. Если это так, то я со своей стороны думаю, что это происходит от сильного и беспрерывного дуновения ветров на эти инструменты»96.

Топоним Obea Cas, то есть «Обская крепость», присутствует также на картах английского географа Э. Дженкинсона 1562 г., в атласе фламандского картографа Г. Меркатора97 1569 г., в «Обозрении земель мира» фламандского географа А. Ортелия98 1570 г. и некоторых других. Характерно, что здесь наряду с реальной географической номенклатурой, обозначением городов Тюмени, Сибири, Ляпина, встречаются ирреальные места, например, «Лукоморье», несуществующие города на Оби, в частности, «Серпонов», «Грустина», словно бы населенные «серпоновцами» и «грустинцами»; по поводу последнего даже дается пояснение: «Грустина – посещаемый город, куда приходят татары и русские» (перевод с лат. наш – А.Е.).

Рядом с изображением «Золотой Бабы» также дается пояснение: «Золотая Баба – идол старухи из золота, которому поклоняются жители Обдории и Югории. Жрец спрашивает у этого идола совета, что им делать, или куда кочевать, а идол чудесным образом отвечает вопрошающему, чему строго следуют» (перевод с лат. наш – А.Е.). Есть еще и такое дополнение: «Жители этих стран поклоняются солнцу …, жизнь проводят в шатрах, питаются мясом всяких животных, змей и червей, имеют свой особый язык» (перевод с лат. наш – А.Е.). Здесь важным оказывается фиксирование городской жизни в области Югории до присоединения Сибири к России и основания первых русских городов.

Локализация «Обской крепости» остается неопределенной; конфигурация рек Оби и Иртыша на приведенных картах допускает достаточно широкое варьирование ее возможного местоположения от устья Иртыша до устья Оби, по крайней мере, до «Великой Оби», как обозначалась тогда Обская губа. Не удивительно, что в прошлом «Обскую крепость» считали то предшественницей Обдорска99, то предшественницей Самарова100.

Рискнем предположить, что латинское обозначение Obea cas соотносится с Самаровыми горами в низовьях Иртыша и со святилищем «Обского Старика». Оно достаточно долго сохранялось в этой местности, вплоть до знаменитой миссии Филофея (Лещинского) 1715 г. и разрушения, учиненного Г. Новицким. Как раз им было оставлено последнее описание священного остяцкого места: «Старик Обский имеюще скверное свое хранилище на усть Иртиша, недалече Самарова града. Бысть же сей по их зловерию бог рыб, изображен безстудне: дска некая, нос аки труба жестяны, очеса стекляны, роги на главе малые, покрит различными рубищы, сверх одет червленою одеждою с золотою грудью; оружие – лук, стрелы, копие, панцеры и иная – около его бяху положенная. Вину собраннаго оружия, по мнению зловерия их, сию сказуют, яко сей в водах бран часту имеет и прочия подручные себе побеждает»101.

Для установления собственно остяцкого названия этого пункта попробуем обратиться к другому виду исторических источников – древнеугорскому фольклору. В остяцком богатырском эпосе, записанном С.К. Паткановым в конце XIX в. и восходящем к эпохе дорусской колонизации и порой к дотатарскому завоеванию Сибири, к XIV–XVI вв., достаточно широко распространена урбанистическая терминология102. Городки, по-остяцки «вош», «ваш», «вож», «воч», по-вогульски «уш», по-зырянски «кар», выступали центрами родовых владений (авыт). Вокруг них располагались неукрепленные селения из нескольких земляно-деревянных жилищ, по-остяцки «пигот», по-вогульски «пауль».

Городки находились под управлением родовых предводителей, называвшихся по-остяцки «ур», или «урт», а по-вогульски «атер», или «отер»; иногда они прямо назывались «главой города» (воч-ух); в русских источниках подобные правители назывались «князцами». В их подчинении находились подданные – мыгдат, буквально – «земляные люди», ибо они жили в полуземляных жилищах и ибо на их плечи возлагались значительные объемы земляных работ.

В угорском героическом эпосе и былинах проявляются довольно характерные черты урбанистической микросреды: городки всегда имели рвы и валы (урам), деревянные стены (ситтан-вош), порой покрытые медным листом, своеобразные «медные города» (пытыр-вах-вош), укрепленные крепостные врата города (вош-хотон); проход в городки осуществлялся по специальным, узким подъемам, которые перекрывала обычно невидимая нить, порой золотая, своеобразная звуковая струна, предупреждавшая о путнике. Городки, находившиеся на берегах рек или озер, обязательно имели досщатые пристани (нырын каттын) и причалы (нарпан-вош), где были привязаны остяцкие суда и лодки. Центральную часть городков занимало жилище князца, деревянное, обсыпанное землей, имевшее деревянные полы и скамьи. Рядом располагался «большой дом» для собраний воинов (тат танкта ене хот), представлявший собой большую юрту, составленную из жердей, поверх которых настилались либо шкуры животных – в холодные сезоны, либо береста – в сезоны теплые. Поблизости находились священный и хозяйственные амбары на сваях.

Эпос отражает примечательный городской образ жизни князцов и знати: они носили одежды из сукна и порой из шелка, недоступные простолюдинам; имели дорогое вооружение – украшенные резной костью мечи, кольчуги, шлемы, луки и колчаны со стрелами; проводили свободное время в пирах, на которых пили особый, алкогольный напиток – «пуса», изготавливавшийся либо из березового сока, либо из древесных грибов.

Характер подобных городков, вполне корреллирующий с данными эпоса, подтверждается археологическими изысканиями. Укрепленные поселения остяков, действительно, всегда строились на возвышении, холме, мысу, или яру, доминирующем над окружающей низинной местностью, как правило, заболоченной, или окруженной водоемами. Городок окружался рвом и двумя валами перед рвом и за ним, использовались также природно-ландшафтные укрепления – крутые обрывы речного берега, овраги. Над валом устраивался деревянный частокол. Характерны также искусственные, пологие подъемы в город, с обеих сторон которых шли крутые откосы; в случае опасности по этим откосам сверху сбрасывались стволы деревьев, преграждавшие доступ к городу неприятелю. Улицы города порой мостились деревянными мостовыми. Дома в городках были полуземляного типа: выкапывалась квадратная в плане яма; вдоль стен устанавливались несущие бревна, сверху устраивалось перекрытие из бревен; кровля обязательно засыпалась землей. В княжеских домах полы, действительно, были деревянными. На месте угорских городков находят фрагменты кольчуг, мечей, луков и стрел, большое количество узорчатой керамики, являющейся отчетливым признаком средневековья. Судя по археологическим данным, городки, действительно, выступали княжескими резиденциями, в которых находились княжеская семья, слуги, казна; кроме этого, городки выступали культовыми, а также до известной степени ремесленно-торговыми центрами, где развивались гончарное и кузнечное ремесла, совершался обмен.

Древнеугорский эпос представляет также интерес богатой урбанистической топонимией; именно в нем встречаются названия многих городков Югории: Эмдер-вош, Кары-поспат-вош, что значит «богатырский город при стерляжьей протоке», Карта-вош, то есть «городок с изгородью», «высотой в семь лиственниц», на реке Евре (в русской огласовке – Картауж), Нимньян-вош (в русифицированной версии – Демьянск), Сонг-уш, «городок на песчаном яру», Куш-ават-вош, «городок на песчаном, высоком мысу», Кий-ават-вош, «городок на каменном, высоком мысу», Кун-ават-вош, «городок на высоком мысу» и др.103.

Среди них для нас особый интерес представляет

1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   45


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница