Региональная национально-культурная Автономия российских немцев Тюменской области Представительство gtz



страница29/45
Дата22.04.2016
Размер7.66 Mb.
1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   ...   45

Петров Е.В. /Нижневартовский педагогический институт/



НАСЛЕДОВАНИЕ ГЕРЦОГСТВА АВСТРИЯ В СРЕДНИЕ ВЕКА

В XII–XIII вв. Германия начала распадаться на ряд территориальных княжеств. Первым получило этот статус Австрийское герцогство. В отличие от славянских государств, с присущим им разделением наследства между всеми сыновьями, в Германии существовала практика передачи всего наследства исключительно старшему сыну с предоставлением остальным, младшим сыновьям, только коня и оружия (право майората). В германском герцогстве Австрии такого обычая до середины XIV в. не существовало, что можно объяснить преобладанием в герцогстве славянского населения (до XI в.) и славянского языка (до XIV в.)1. Необходимо, на наш взгляд, рассмотреть вопрос о причинах такого позднего развития права майората в австрийских землях.

Австрийское герцогство развилось из пограничной марки. 17 сентября 1156 г. оно было преобразовано императором Фридрихом II в герцогство Австрия с предоставлением ему исключительных прав. Данная статья не позволяет рассматривать вопрос о причинах этого решения. Марка (в австрийской историографии принято называть ее Восточной маркой) была образована на месте прежней каролингской марки примерно в 970–972 гг. во время правления императора Оттона II. Первым известным из источников маркграфом Восточной марки был Буркхард, родом, вероятно, из Тюрингии. Он упоминается впервые в 972 г.2 О его деятельности как маркграфа почти ничего неизвестно. Буркхард принял участие в заговоре баварского герцога Генриха Сварливого против императора Оттона II. Заговор окончился неудачей, и Буркхард был смещен со своего поста маркграфа. С целью ослабить Баварское герцогство Оттон II выделил из него и превратил в самостоятельные имперские лены герцогство Каринтию, баварское пфальцграфство на Рейне и бургграфство Регенсбург. Во главе Восточной марки был поставлен Леопольд Бабенберг (976–994), основатель династии Бабенбергов, позднее герцогов Австрии, которая правила с 976 г. по 1245 г. По все вероятности, Бабенберги происходили из Нижней Франконии, где они имели родовые владения. Во всяком случае, маркграф Адальберт в 1018 г. передал императору Генриху III за свое утверждение в должности часть своего родового владения в Хасбурге, которое находилось в Нижней Паннонии3. После смерти Леопольда I должность маркграфа перешла по наследству его сыну Генриху (994–1018). В конце IX–середине XII в. власть в марке почти всегда передавалась по наследству по мужской линии, причем, как правило, по принципу старшинства. Подобный факт наследования марки представляется несколько непривычным, т.к. подобная практика германскими императорами тогда не осуществлялась. Австрийские ученые объясняют это исключительной верностью Бабенбергов центральной власти4. Но Бабенберги не имели правовых претензий на наследственное владение до 1156 г. Скорее всего, Бабенберги реально держали эти земли в своих руках, и королевская власть, будучи свободной в своем решении, при наследовании марки, из политических и военных соображений, считала необходимым не уменьшать ее территорию и оставлять в составе одного рода5. Королевская власть считала род Бабенбергов наиболее пригодным для этих целей6.

В 1156 г. император Фридрих II Барбаросса преобразовал Восточную марку в герцогство Австрию, что было зафиксировано в «Privilegium minus»7. По этому акту император отдавал «герцогство Австрия Генриху Язомирготту и его супруге Феодоре в совместный лен» (ducatum cum jure... Heinrico at... uxori sue Theodore in beneficium concessimus perpetuali lege sanecientes). Австрийские ученые отмечают нетрадиционность подобного решения в государственно-правовой практике Германии того времени. Это тем более необычно, что «знамя, военный символ, находились в руках женщины»8. Часть австрийских исследователей считает появление этого постановления следствием влияния византийского права, по которому жена наделялась такими же правами в отношении собственности, как и ее супруг9. Но брак Генриха с племянницей византийского императора был заключен за 10 лет до преобразования Австрии в герцогство, и в источниках нет сведений, что в этом отношении был заключен договор между византийским и германским императором. Кроме того, данная привилегия герцогской фамилии неизбежно должна была послужить предметом притязаний со стороны других крупных феодалов, но впервые после Австрии подобную привилегию получил баварский герцог лишь в 1208 г.

В 1184 г. при образовании маркграфства Геннегау император Фридрих I Барбаросса пожаловал Балдуину привилегию, по которой маркграфу наследовали его сыновья или братья. В случае, когда они отсутствовали, в наследство вступала его дочь, но потом он был обязан получить маркграфство в лен от императора10. Другими словами, через определенное время женщина отстранялась от наследования имперского лена. В «Privilegium minus» отсутствует постановление столь детального характера, но оба документа отделяют друг от друга почти 20 лет. Вполне возможно, что подобные условия были выработаны в период личных переговоров между императором и Генрихом Язомирготтом, и в то время не существовало необходимости вносить более детальную регламентацию в итоговый документ.

В 1235 г. император Фридрих II при аналогичном преобразовании герцогства Брауншвейг постановил передать новому сеньору «герцогство как имперский лен с тем, чтобы оно перешло затем по наследству сыну или дочери» (ducatus ipsum in feodum imperii ei concessimus ad heredas suos filios et filias hereditarie devolvendus»11). В этот период политическая обстановка в Германии из-за растущего сепаратизма князей была значительно сложнее для центральной власти, чем во времена Фридриха Барбароссы, но именно здесь говорится, в первую очередь, о сыновьях, и только потом уже о дочерях. То есть и в первой половине XIII в. наследование имперских ленов по женской линии не получило в Германии дальнейшего развития.

Таким образом, можно отметить, что в ленно-правовой практике Германии XII-XIII вв. случаи наследования имперских ленов по женской линии были редкими, и в источниках особо оговаривались условия, в которых эти случаи имели место. В 1299 г. император Альбрехт I Габсбург постановил, что «ничья жена или дочь не могут наследовать лен иначе, чем только по доброй воле и с согласия сюзерена» (quod nulla filia vel mulier possitui bonis feudelibus succedere nisi de planeria voluntate domini feudi et consensu)12.

Исходя из вышесказанного, можно со всей очевидностью предположить, что в «Privilegium minus» речь идет не о передаче герцогства Австрия в лен Феодоре, а о праве временного наследования ею в случае смерти герцога до подрастания наследника. Это предположение отчасти подтверждается тем, что в 1156 г. герцогская семья еще не имела сыновей, а Генрих Язомиргогтт стремился сохранить за своей семьей герцогство в будущем на случай своей преждевременной смерти.

В целом, следует отметить, что практического значения это постановление «Privilegium minus» для Бабенбергов не имело. Актуальной проблема наследования стала лишь в связи с гибелью последнего представителя этой династии Фридриха II Бабенберга, который пал в битве с венграми в 1246 г. Фридрих II не был женат и не имел наследников. В строгом смысле «Привилегии минус» и в русле правовой политики того времени ни сестра герцога Маргарита, вдова короля Генриха VII, ни племянница его Гертруда, не имели законного права наследования герцогства. В силу этого, король как сюзерен взял Австрийское герцогство в свои руки и передал его чешскому королю Отакару Пшемыслу, а затем Австрия была захвачена Габсбургами.

С вопросом наследования по женской линии тесно связано другое постановление «Privilegium minus». Император предоставил «австрийскому герцогу и его супруге право в случае бездетной смерти передать герцогство тому, чью кандидатуру они предложат» (si autem in dux Austrie... et uxor eius absque liberis decesserint, libertatem habeant eundem affectandi cuiscunque voluerint). Это постановление тоже выходит за рамки ленно-правовой практики Германской империи того времени. Вассал не имел права распоряжаться своим леном в такой степени. Подобным образом распоряжались только свободно отчуждаемой собственностью. Очевидно, под “Libertas affectandi“ следует понимать не полную свободу распоряжения герцогством, а свободу предложения (а не назначения) кандидатуры преемника. Окончательное решение оставалось за императором и имперскими князьями. В любом случае, наследник был в ленной зависимости от императора и не только мог, но и обязан был получить герцогство в качестве лена. Император сохранял свои права сюзерена, хотя и обязывался предоставить инвеституру претенденту, выдвигаемому герцогской семьей. В этом пункте «Privilegium minus» хорошо заметна компромиссная политика германского императора, который старался сохранить хорошие отношения с крупными феодалами, одновременно удерживая их под своим контролем. Насколько ему это удалось в отношении Бабенбергов, иллюстрирует пример с Леопольдом IV, сыном Генриха Язомирготта. В 1177 г. после гибели отца он с австрийским ополчением отправился к императору в Италию с единственной целью: получить из рук императора инвеституру, подтверждающую его вступление в управление герцогством13.

Как и наследование по женской линии, «Libertas affectandi» – первый пример такого рода в средневековой Германии, касающийся герцогства. Его появление ряд австрийских историков также связывает с влиянием византийского права. Но Г. Аппельт убедительно доказал, что аналогичные случаи были в Германии и раньше, до брака Генриха Язомирготта с племянницей византийского императора14.

В 1150 г. епископ Вернгард Хильдесхаймский передал в лен графу Герману Винценбургскому его родовой бург Винценбург, которого граф лишился при Лотаре III, а также бург Хомбург15. Как и австрийский герцог, граф Винценбургский имел тогда только дочерей. Поэтому его супруга вместе с ним получила в лен оба бурга, и дочерям графа было обеспечено епископом право наследования этих бургов. Если в браке появятся сыновья, то один из них по праву первого рождения вступал в наследство. Хотя здесь идет речь не о герцогстве, а о владениях имперской церкви, Г. Аппельт считает возможным провести параллель с «Privilegium minus». В обоих случаях ленники не имели сыновей и пытались обеспечить тем самым возможность совместного права для супруг и дочерей, что было возможно путем совместного ленного пожалования супругам и сохранения права наследования по женской линии. Епископ Хильдесхаймский в данном случае постановил отдать оба бурга в лен графу, его супруге и дочерям. Таким образом, подобные случаи не могли являться следствием влияния византийского права. Если бы герцогская семья в 1156 г. имела наследника, то подобное постановление «Privilegium minus», по-видимому, отсутствовало бы.

В 1151 г. граф Винценбургский заключил подобный договор с архиепископом Генрихом Майнцским, которому он подарил построенный бург и получил его в лен для супруги и наследников16. Этот договор точно соответствует договору графа с епископом Хильдесхаймским, но в одном пункте идет дальше предыдущего. Архиепископ постановил отдать бург «в лен тому, кого граф для этого укажет, если у того не родится сын» (Habuit etiam, ut hec donacione iam dictus fidelis homo talem convencionem, ut ei filius non nasceretur, castrum illud, cui ipse expeteret, a Moguntine sedis antistite concenderetur). В данном случае перед нами очевидное свидетельство о праве назначения ленником своего наследника, свидетельство о «Libertas affectandi». Оба приведенных примера показывают, что подобная практика в ленно-правовой жизни Германии того времени уже проявилась независимо от влияния Византии, но не касалась еще имперского лена. Предоставление права назначения наследника для герцогской семьи Австрии явилось первым случаем такого рода.

В целом, можно сказать, что постановления «Privilegium minus» о праве наследования герцогства по женской линии и назначении наследника носят в ленно-правовой практике Германии того времени единичный характер и для австрийского герцогства являются исключительными. Цель этих постановлений – обеспечить Бабенбергам сохранение герцогства для их династии. Если для Германии, в целом, подобные постановления были необычны, то для австрийского герцогства они просто закрепили ранее уже достигнутое положение. Если до этого маркграфы наследовали марку как имперский лен по милости императоров, расплачиваясь за это частью своих владений, то теперь наследование было оформлено и зафиксировано в законодательном порядке. Другими словами, Бабенберги сделали попытку установить в Австрии порядок наследования, близкий к порядку наследования в славянских странах, учитывая, очевидно, этническое большинство Австрийского герцогства, но эта попытка закончилась неудачей.

Во всяком случае, среди герцогов Бабенбергского дома сложилось единое правило, и оно обеспечивалось наличием среди потомков большинства сыновей, старший из которых получал герцогство после отца в качестве имперского лена от императора уже при жизни родителя. Например, при герцоге Леопольде V, брат которого имел большое владение, жил в Мёдлинге в качестве землевладельца, однако не мог участвовать в делах управления17. После смерти Леопольда V дело дошло, вероятно, согласно его желанию18, до разделения Австрии на некоторое время, между старшим сыном, Фридрихом I, получившим права на Австрию, и младшим сыном, Леопольдом, которому была определена Штирия. Уже через четыре года (1198) Леопольду (VI) все же удалось вновь объединить обе части герцогства, которые он в 1230 г. передал единственному пережившему сыну Фридриху II Сварливому. Генрих Язомирготт к моменту пожалования «Privilegium minus» оставался маркграфом и принадлежал к сословию князей. Поскольку ленные пожалования в случаях, когда имелись большие наследства, были сосредоточены в одних руках, постольку для Австрии было характерно наибольшее число князей. Владения были разделены, но старший брат, ставший герцогом, а также сильные союзники и представители от имени других братьев имели большое влияние на управление герцогством. Фамильный порядок Альбрехта II 1355 г. подчеркивает это единство власти и постановляет, что четыре сына герцога не делят власти между собой, и все братья должны жить в дружбе между собой во время правления старшего брата19.

Уже в раннее время существования герцогства становится все более очевидным, что такое общее правление правящего дома, несмотря на совместное пожалование в пользу всех братьев, но с преобладанием в управлении старшего с отказом остальных братьев от участия в управлении, оставляет за остальными братьями основания стремиться к герцогскому титулу. Совместное ленное пожалование короля Рудольфа I Австрии и Штирии в 1282 г. привело к опасению земских сословий в обоих герцогствах, что это может в итоге привести к делению единой Земли, и штирийцы окажутся между двумя господами. Это стало поводом к домашнему договору в Райнфйельде 1283 г., в котором Рудольф I постановил, что власть в Австрии и Штирии должна оставаться в совместном ленном пожаловании с Альбрехта I и его потомков по мужской линии до их вымирания20.

Другим способом являлось наследование власти двоюродными братьями, детьми их сестер или дочерей. В переговорах по поводу двойного брака между Габсбургами и французским королевским домом (1299) король Альбрехт I должен был постановить, что его наследниками могут считаться дети от брака его сына Рудольфа III с немецкой принцессой Бланкой, к которым переходят по наследству герцогства Австрия и Штирия вместе с Крайной, Вендской маркой и Портенау в качестве наследного владения. Младшие братья Рудольфа должны были отказаться от этих земель с согласия своего отца и курфюрстов, правда, с оговоркой настаивания на своем ленном праве, если брак Рудольфа не даст наследников. Подобные условия выдвигались королем Джакобо Арагонским во время сватовства герцога Фридриха Красивого к его дочери Елизавете (1313–1314), однако оба плана остались нереализованными, т.к. принцессы умерли без мужского наследства21.

Иной путь предложил Рудольф IV. В результате так называемой Privilegium majus22, которая по его распоряжению была составлена в 1358 г., Австрия оставалась неделимой и передавалась происходящей от него старшей линии по праву первородства. При угасании мужского рода герцогство должна была наследовать старшая дочь последнего господина. Т.к. император отказал в подтверждении этой привилегии и пригласил молодого герцога для подтверждения его прав23, Рудольф IV пытался обеспечить свое господство договором и 18 ноября 1364 г. вступил со своими выросшими братьями в союз, согласно которому, в соответствии с фамильным соглашением его отца 1355 г., сохранялась общность земских владений, но управление передавалось в руки самого старшего. Старший должен был от имени своих братьев представлять Австрию за ее пределами, получать и ссужать лены рода, должен был иметь большие доходы и содержать блестящий двор и т.д.24 Отмечалось, что намерение герцога Рудольфа IV ввести в доме первородство после признания государством Privilegium majus (1453), не было реализовано. Знаменательно, что император Максимилиан в своем завещании в противоположность постановлению Privilegium majus назначил своих внуков Карла и Фердинанда наследниками своей земли25.

Мнение, что власть должна передаваться по праву первородства и в его интересах, встречает противоборствующее движение среди более молодых членов дома, которые выводят претензию всех на правление из совместного ленного пожалования. Уже при короле Альбрехте I зародился обычай, обеспечивающий двум старшим по возрасту членам семьи преимущество на получение прав на швабское предгорье. Известно, что герцог Оттон после смерти герцогов Леопольда и Генриха в 1326–1327 гг. потребовал от своих старших братьев равного права на управление и справедливый раздел, но, несмотря на серьезные недоразумения, дело пришло к соглашению без раздела. Вероятно, результаты этого года вынудили герцога Альбрехта II к подписанию фамильного соглашения 1355 г., которое признало претензии всех членов дома на управление, что должно было привести к действительному делению земства, как только внутри дома возникнут противоречия. Подобное последствие наступило после смерти герцога Рудольфа IV, т.к. его братья Альбрехт III и Леопольд III в своих установках и желаниях были различны, чтобы долго править совместно: все попытки устранить трудности посредством деления земского управления или доходов были тщетны. После ряда неудачных соглашений был достигнут договор в Нойбурге 29 сентября 1379 г., который был подтвержден королем Венцелем 17 января 1380 г. Согласно ему, объявлялся раздел общего земского владения на две части, которыми управляли две самостоятельные линии рода с отдельным правом наследования и отдельным получением земства. От единства дома и владения не осталось почти ничего – только титулатура, гербы и штандарты. Итоговый договор передавал опекунское правление в случае несовершеннолетия наследника другой родственной линии.

Осуществление Нойбургского договора о разделе произошло через столетие. Старшая, отходящая от Альберта (альбертинская или австрийская) линия, развившаяся благодаря сыну, угасла с Владиславом Постумом в 1457 г. и была сменена другой, более молодой, лепольдинской линией, более многочисленной мужским потомством. Дело вновь дошло до разделения власти: после смерти его брата, герцога Леопольда (1411), герцогу Эрнсту досталась внутренняя Австрия, а герцогу Фридриху IV – Тироль и Форланд. Этот порядок был закреплен решением третейского суда герцога Альбрехта V (24 мая 1435 г.), когда Внутренняя Австрия перешла наследникам Эрнста Железного, а Тироль – Фридриху IV и его сыну Сигизмунду. Потому говорят о штирийской и тирольской линиях Леопольдинов.

Опекунство было обычаем дома и применялось по отношению к старшим агнатам. Если после смерти родителя оставались его братья и дети, то опекунство со всеми правами управления герцогством переходило именно к братьям, если дети были еще несовершеннолетними; только по достижении возраста совершеннолетия они получали причитающуюся им долю. До 1379 г. подобный порядок сохранялся неукоснительно, но по Нойбургскому договору опекунство могло перейти к другой родственной линии, в частности, к роду Габсбургов, к которому принадлежал старший агнат. Так, Альбрехт III взял опекунство над своим племянником после того, как герцог Вильгельм призвал его от имени своих братьев Леопольда, Эрнста и Фридриха 10 октября 1376 г. взять их вместе со своими детьми под опеку вместе с управлением австрийскими землями. По возвращении Леопольд V и его сын Ладислав состояли под опекунством Леопольдинов. После смерти герцога Эрнста Железного (1424) опекунство осталось также у Лепольдинов, т.к. герцог Фридрих IV был сеньором того же дома.

Ограничением продолжительности опеки служило совершеннолетие, согласно австрийскому Земскому праву второй половины XIV в26. На этой законодательно закрепленной опеке с 16 лет основывалась власть Леопольдинов, как это подтверждают письма герцога Сигизмунда от 29 июля и 8 августа 1445 г. императору Фридриху IV. Генриху Эрнсту удалось добиться, чтобы опекаемое правление над Альбрехтом V длилось до полных 16 лет, несмотря на то, что король Сигизмунд в своем третейском решении от 30 октября 1411 г. высказался о полных 14 годах на основании рекомендаций знатоков права (daz ain gemain lantrecht in Oesterreich say , das ain vater seinen sun uber vierzehn jar desselben suns alter nicht verschreiben mug). Австрийское общество поддержало позицию короля Сигизмунда. В результате, в земских судах стал нормой возраст совершеннолетия с 14 лет27.

Давление новой власти на правящий дом в Австрии послужил предпосылкой новых наследственных договоров и переговоров нового типа, касающихся приобретения новых владений для правящего австрийского дома. Первые шаги предпринял Рудольф IV, основываясь на постановления Privilegium majus: “Dux Austriae donandi et deputandi terras suas cuincuimque voluerit habere debet potestatem liberam“. Ему удалось достичь договоры с Анжу, Люксембургами (1364), графами Гёрца, позволяющие наследовать их владения по выморочному праву. Подобным же образом было вытребовано у императора Фридриха III богатое наследство графов Цилли на основании «письма» и было удовлетворено. Затем последовал черед Венгрии, которая переходила под опеку Гасбургов по договорам в Ёденбурге (1463) и Пресбурге (1491), хотя здесь претензии Габсбургов на выморочные владения вследствие бездетности королей Венгрии не получили юридического оформления. Начались переговоры о браке эрцгерцога Максимилиана с Марией Бургундской (1477), эрцгерцога Филиппа Красивого с Иоанной Кастильской (1496) и эрцгерцога Фердинанда I с ягеллонской принцессой Анной (1516 или 1521), которые принесли Габсбургам власть в Бургундии, Испании и Чехии.
ZUSAMMENFASSUNG

Im Artikel vom Professor Petrov «Die Erbfolge des Herzogtums Österreichs im Mittelalter» werden gesetzgebende Akte im XII-XV. Jahrhundert, und zwar «Privilegium mirus» (1556) «Privilegium majus» (1358, 1453) und andere untersucht. Es werden auch die Entstehung und die Entwicklung der Traditionen des Maiorats, der Bevormundungsrechte, die Erbfolge von weiblicher Seite, Rechte der Herrscher auf erblose Länder erforscht.



Еманов А.Г. /Тюменский университет/
ЕВРОПЕЙСКИЙ И СЕВЕРНЫЙ УРБАНИЗМ В КОМПАРАТИВНОМ КОНТЕКСТЕ
В то время как история северного города делает первые шаги, мировая и европейская историческая наука накопила колоссальный опыт в изучении городского развития, игнорировать который – значит проходить тот же долгий путь исканий, ошибок и установления очевидных истин, заблуждений и озарений, что проделала мировая историография за последние два столетия. Думается, что исследователь северного города не только вправе, но и обязан учитывать этот историографический опыт; только при этом и возможно подлинное уяснение всего исключительного своеобразия феномена северного урбанизма, только при преодолении узких пределов краеведческого знания и включении локальной истории в более широкий историко-культурный контекст и становится возможным действительно оценить всю уникальность, непреходящую ценность местных форм городской жизни.

Первый шаг, который необходимо сделать, прежде, чем приступить к анализу исторических сведений об основании урбанизированного поселения, это уяснение смысла самого понятия «город», его коренной сути, критериев, позволяющих осознанно утверждать, что с такого-то момента поселение городского вида стало городом.

Этот вопрос оказывается далеко не столь простым. Существуют десятки, если не сотни определений «города». По мнению первых теоретиков урбанизма, O. Тьерри28 и Ф. Гизо29, городом являлся центр неаграрного производства, отличающийся неземледельческим характером жизни. К. Эйхгорн30, В. Арнольд31, К. Нич32 и др. акцентировали внимание на том, что город выделялся высокой численностью и плотностью населения, узкой и разнообразной специализацией его хозяйственных занятий, главным образом, ремесленных и торговых.

На этой эмпирической основе возникло и марксово определение города как центра ремесла и торговли, как результата второго великого разделения труда – отделения ремесла от земледелия, надолго ставшее аксиоматичным в постреволюционной русской историографии33.

Впрочем, и для значительной части западной историографии город представлялся ассоциацией неземледельческого населения, сконцентрированного на одной, строго определенной и отграниченной территории, достаточно вспомнить высказывания таких мэтров урбанистики ХХ в., как А. Сапори и Э. Сестан34.

Но уязвимость этого понимания обнаруживается при взгляде на абсолютное большинство городов, лежавших за пределами высоко урбанизированных областей Центральной и Северной Италии, на основе изучения которых были сформированы первые теоретические постулаты о городе: для большинства городских поселений отделенность от аграрного окружения оказалась явно преувеличенной; в городском пейзаже в большинстве случаев были привычны виды садов, огородов, стойл для скота и даже лугов; горожане в основной массе совмещали ремесленные и торговые занятия с садоводством и огородничеством, с разведением скота; названия многих улиц первых городов явно обнаруживали земледельческое происхождение и сохраняющиеся земледельческие и скотоводческие занятия их обитателей – Садовая, Конюшенная, Сенная, Луговая, Полевая, Воловья, Свиная и т.п.; свиньи, к примеру, в средние века были привычны для улиц даже столичных городов, как скажем Париж, или Лондон, не говоря о провинциальных. И этот образ, кстати, не чужд сибирскому городу, даже современному.

Впоследствии вообще акцент в понимании урбанизации сместился на установлении особого симбиоза города и деревни35; особого урбанизированно-аграрного дуализма, в котором городу принадлежало ведущее начало, но деревне отводилась роль живительной и питательной среды; город не только получал ежедневно средства к существованию в виде регулярных продовольственных поставок либо в форме натуральных повинностей и продовольственной ренты, когда город утверждался в качестве коллективного феодала, либо в форме товарно-денежного обмена.

Начиная с античности, город обязательно включал в свою структуру сельскохозяйственный пригород: в частности,  состоял из ακρο, его центральной, укрепленной части, верхнего города, где были сосредоточены властные учреждения, казна, храмы, προαστον, нижний город, где находились места торговой и ремесленной активности, и χωρα, земледельческая округа.

Точно так же и в средние века город имел тройственную структуру: civitas состоял из urbs, верхнего города, где находились площадь народных собраний, ратуша, собор, suburbium, нижний город, где было средоточие экономической деятельности ремесленников и купцов, и territorium, сельские предместья и пригороды, снабжавшие город продовольствием.

Кроме того, город пополнялся и получал импульсы роста только благодаря сельской местности, благодаря непрерывной миграции селян. Известно, что в городе совершенно иной тип демографического поведения, там преобладали малодетные семьи; в силу только естественного прироста город был не в состоянии развиваться, он рос и увеличивался не благодаря рождаемости, а благодаря непрерывной миграции извне, и чем населеннее окружающая периферия, чем она шире, тем быстрее развивался город в количественном отношении. А если город не располагал достаточно обширной сельской периферией, то он был обречен на застойное, периферийное существование, а то и на вымирание вследствие эпидемий и других стихийных бедствий.

Разумеется, полное понимание сути города без осмысления его взаимоотношений с окружающей периферией невозможно. Однако едва ли эта периферия могла иметь только земледельческий характер, как скажем, в степных, пустынных и полупустынных регионах Евразии, Афразии и Южной Америки.

Г. Маурер36, О. Гирке37 и др. воспринимали город как средоточие социальной свободы и равенства, опять же противопоставляя его как тип поселения деревне с ее неизбежной дифференциацией хозяев и работников. Здесь вспоминалась общая для европейских городов норма: «Городской воздух делает свободным», согласно которой каждый человек, проживший в городе один год и один день, становился свободным, даже если он прежде был зависимым или рабом.

Но и это представление оказалось чересчур идеальным, совместившим абстрактные характеристики античного полиса с его демократией, средневековой коммуны с присущим ей республиканским устройством и идеалы буржуазного урбанизма, придав им кажущуюся основательность в опыте прошлого38.

В действительности, именно город начинает свое существование с градации бедности и богатства, именно в городе появляется такое явление, как нищенство, незнакомое сельскому миру; города, в особенности крупные и столичные, становятся центром притяжения нищих, где им легче выжить и как-то существовать; как раз в городах образуется не свойственная сельской социальности маргинальная среда, паразитирующая на страхах и суевериях, низких инстинктах простолюдинов, склонная к мошенничеству и криминалу. И эти социальные реалии подлинной урбанизации с неменьшей силой обнаруживаются в судьбах сибирских городов, начиная с самого их основания.

Г. фон Белов39, С. Ричел40 и др. трактовали город как зону действия особого права, разрабатываемого и принимаемого всем городским сообществом; подобное понимание требовало признания, как минимум, факта существования письменности, письменной культуры и образованности, опять же отличающих городское поселение от сельского.

Однако и это заключение оказалось излишне модернистским, отразившим понимание городского статуса конца средневековья и начала нового времени. Известны весьма значительные и влиятельные города, как, к примеру, Константинополь, которые так и не выработали своего городского права; равно как известно образование множества городов до складывания развитой письменности и законодательной кодификации, таковы первые города древневосточных цивилизаций – Мемфис, Фивы, Ур, Урук, Мохенджо-Даро, Хараппа и др., где первые кодификации появляются спустя тысячелетия после основания города.

То же самое можно сказать и о сибирских городах прошлого, знавших либо обычное право, не фиксировавшееся ни в каких кодексах, либо общегосударственное, или, лучше сказать, общеимперское законодательство.

Существует топографическое определение города41, согласно которому городом является поселение с правильной, регулярной планировкой, выделением центральной площади, каменной застройкой, домами, превышающими один этаж, мощенными улицами; для средневековья эмблематическим символом города становятся крепостные стены, отделяющие его от окружающей земледельческой территории.

При всей ценности историко-топографического изучения урбанизационных процессов приходится возразить словами средневекового интеллектуала Исидора Севильского, что «города – это не камни, а люди», и главным в понимании города оказывается не столько его особая архитектоника, не похожая на правила строительства в сельской местности, сколько специфическое сознание его жителей, особая социальная психология горожан, иной ментальный социум, заполняющий городское пространство; неотъемлемыми атрибутами последнего оказываются и привычка к «скученной» жизни, когда горожане живут в переполненных домах, снимая комнаты и спальные места, когда ежедневно сталкиваются локоть к локтю в толпе на рынке, торговых площадях, храмах и просто на центральных улицах, и стремительный перелив эмоциональных состояний от страхов перед завтрашним днем до эйфории успеха и последующего краха, и постоянные психические перегрузки, и жесткая конкуренция, и стрессы, и отсутствие поддержки родственников, и изменчивость друзей и т.п.; город усилил осознание отдельного существования, индивидуальности и одновременно выработал новые принципы солидарности, компенсировавшие ослабление родовой связанности, присущей окружающему негородскому миру. К тому же, образ каменного города оказался чужд немалой части человечества – славянству, некоторым народам Востока, кочевникам и, конечно же, населению Севера прошлых эпох.

Еще оригинальней видение города как особого рода ландшафта42, в котором сочетаются естественные и искусственные географические преимущества, возвышающие город над окружающей природной средой. Город, согласно этой концепции, всегда возводился на возвышении, что обеспечивало ему доминирование в окружающем мире.

Действительно, можно обнаружить, что многие древние народы начинали строить города на горе, обрывистой скале, холме, возвышенности, высоком берегу реки; отсюда и обозначения древних и вообще исторических городов: ακροπ - верхний город, urbs, burg – также верхний город; порой даже термины «город» обнаруживают этимологическую связь со словом «гора». Действительно, и на Востоке нередко делалось искусственное возвышение для разбивки будущего города.

И все же, подобный подход нельзя признать универсальным, поскольку кочевники, к примеру, руководствовались иными принципами при выборе места для устроения города; некоторые народы, сакрализовавшие горы, считали недопустимым осквернением горного божества устройство обычного поселения на них с неизбежными отходами, фекалиями и другими профанациями. В.Зомбарт43 усилил экономическое понятие города, впервые выделив его различные социально-экономические типы: «город потребляющий» (это относилось, прежде всего, к столицам) и «город производящий», «город ремесленный» и «город торговый».

Десятилетия спустя началась разработка всевозможных типологий городского развития; стали выделяться города по экономическим критериям – промышленные, промысловые, горнозаводские, аграрные, торговые, морские и т.п.; по социальным показателям – банкирские, купеческие, ремесленные, «богатые», «бедные» и т.д.; по демографическим признакам – большие, средние, малые, «карликовые»; по культурному статусу – университетские, епископские и др.; стали различаться региональные и локальные типы городов, древние, средневековые, новоевропейские и современные города44. Дань этой общей моде отдали и отечественные историки45.

Конечно, конструктивный разговор о городе возможен только в контексте четко обозначенного пространства и времени, но при бесконечной диверсификации локальных и временных инвариантов урбанистического существования способно исчезнуть то главное, что отличает город от любого негородского поселения.

М. Вебер46 впервые предложил учитывать в дефиниции города, прежде всего, средневекового, ряд признаков: укрепление, рынок, суд, городскую общину с присущими ей традициями автономии и автокефалии, т.е. самоуправления в политической и религиозной сферах. Этот подход в дальнейшем стал доминирующим, определив как необходимость многофункционального определения города, так и признание в качестве основных признаков города самоуправление и суверенность. Несомненно, ценным выступает в концепции Вебера установление внутренней взаимосвязи между политическими, социальными и экономическими структурами городского развития, открытие самого факта урбанистической динамики: от городской общины, подавленной как внутренними ограничениями и регламентами цеховой организации, так и внешним авторитетом сеньориальной власти, до свободной самоуправляющейся коммуны. Но в то же время, веберовское понимание города оказывается слишком ригористичным: подобного названия заслуживают лишь несколько сотен самоуправляющихся коммун Италии и Франции, да и то лишь в XIII–XV вв., прочие же поселения, даже отличающиеся многочисленным населением, развитыми ремеслами и торговлей, но не имеющие городской автономии, оказываются не достойными называться городами. И уж вовсе не знакомыми с городским развитием оказывались народы Востока и Севера.

К. Хаазе47, продолжая поиски Вебера, предложил комбинированное понятие города, которое включает наличие большого замкнутого поселения, существовавшего за счет несельскохозяйственного производства, осуществление регулярного рыночного обмена, присутствие крупных потребителей – властной и интеллектуальной элит, чиновничества; город, наконец, виделся как союз, регулирующий свою экономику, обеспечивающий свою безопасность путем устройства фортификации и формирования военного гарнизона.

Увы! Большая часть отмеченных немецким историком признаков города не является очевидной. Скажем, производственную сущность не проявляли такие крупные города, как Рим и Константинополь, являвшиеся административно-управленческими и культурно-религиозными центрами. Едва ли возможно отыскать такие признаки в характеристике городов Востока и Севера. Точно так же и фортификация не является нормативным качеством средневекового города. К примеру, Венеция, в городском статусе которой вряд ли кто усомнится, не имела никаких крепостных стен. И уж вовсе не строили крепостных стен и башен кочевники, создавая свои города, ибо считали их признаком малодушия и трусости.

Ф. Рериг48 из наметившегося множества признаков города выделил по рейтинговой значимости три главных: относительно большое число жителей, создание большой массы прибавочного продукта, способного опосредовать рыночный обмен, и наличие значительного слоя потребителей. Но численность населения города оказалась самым неопределенным признаком. Те законодательные нормы, которые сложились применительно к городскому статусу, оказались очень подвижными и весьма поздними. В то же время, в Северной Европе, Англии, Ирландии и даже в Западной Европе, горной части Испании и Швейцарии сложилось бессчетное множество малых городов с численностью населения менее 1 тыс. чел., в пределах всего лишь одной-двух сотен жителей (Stoob H., 1970).

Во второй половине ХХ в. в урбанистике получила всестороннее обсуждение проблема «малого города»49 как основной, наиболее распространенной формы городского развития, в особенности в средние века; крупных городов, в действительности, было немного, единицы, малых же городов было в тысячи раз больше; основная масса горожан в средневековую эпоху проживала отнюдь не в больших городах, а в малых.

«Малый город» оказывался центром локальной экономики самого различного характера – аграрной, скотоводческой, промысловой. «Малый город» определял структурные хозяйственные взаимосвязи в пределах какого-то определенного, обладавшего культурно-исторической целостностью района, области, региона; он выступал носителем локального обмена, но одновременно оказывался очень важным звеном межлокальной коммуникации. Подобные контраргументы в особенности важны при изучении городского развития Севера с их обычной малочисленностью населения.

Отчетливее всего намеченная Вебером тенденция многофункциональной интерпретации города выражена в трудах наиболее влиятельного представителя современной урбанистики – Э. Эннен50. Согласно ее определению город является сосредоточием военных, политико-административных, правовых, фискально-экономических, социальных и культово-культурных функций; т.е. в городе была сосредоточена власть над окружающей периферией, обладавшая принудительной силой в лице войска, вооруженных отрядов; в городе находился суд, также способный применить силовые санкции в виде взятия под стражу, заключения; там же действовали налоговые инстанции, институты социальной стратификации, соответствовавшие той или иной сумме прав и привилегий, центры образования, досуга и отправления религиозного культа.

В дальнейшем, среди нормативных признаков города стали называть обособление не только управленческой, но и интеллектуальной деятельности, наличие светской системы универсального и профессионального образования, венчающейся городским университетом, создание системы открытой коммуникации, средств массовой информации, формирование самостоятельных институтов социальной памяти, первоначально – в виде городской хронистики, архивов, библиотек и т.п., позднее – в виде метрик, фиксации актов гражданского состояния – рождений, бракосочетаний, смерти, списков почетных и иных категорий граждан; выделялись также в качестве обязательных признаков города действие коммунальной службы, поддерживающей чистоту и порядок, образование городской милиции, т.е. вооруженных отрядов горожан, поочередно несущих службу по охране общественного спокойствия и т.д.

Подобное «суммирование» критериев города стало считаться универсальным, превзошедшим прежние, неизбежно односторонние попытки толкования сути градообразования. Несомненно, многофакторные теории перспективнее монофакторных, однако за множественностью отдельных качеств городской жизни, пусть и весьма значимых, распадается целостное представление о городе, как происходит утрата образа в разбитой мозаике. К тому, же последовательное выделение одного за другим множества качеств бесспорно городского статуса способно привести к «регрессу бесконечности», когда определение одного признака неизбежно влечет за собой необходимость определения другого, и тогда сущность понятия «город» окажется ускользающей. Понимание этой познавательной трудности породило определенный кризис в современной урбанистике51. Стали раздаваться голоса о невозможности толкования понятия «город» (Mumford L., 1966). Интеллектуальный пессимизм выразился даже в отказе от любых теоретических конструктов, претендующих на полное, исчерпывающее определение города.

Э. Кейзер52 предложил в качестве выхода считать и называть городами только те поселения, которые именовались «городами» в средневековых официальных источниках, т.е. самоопределялись в соответствующей урбанистической терминологии как urbs, civitas, polis, burg и т.п. Продуктивность этой идеи несомненна. Вместе с тем, необходимо обратить внимание как на неустойчивость и изменчивость средневековой терминологии, так и на ее многосмысленность.

Есть вообще тенденция объединять понятия «город» и «государство», «город» и «цивилизация»53, исходя из этимологии самых ранних европейских терминов для их обозначения: о и civitas, одновременно обозначающих и огороженное место, город, городское пространство, и государство, сообщество граждан, правовое общество; такое отождествление усилили и установленные востоковедами данные об обозначении города и государства в древнеегипетской и шумерской терминологии, соответственно «фи» и «ур», значившие одновременно и городское пространство с правильной планировкой и окруженное стенами и государство с присущими ему властными и принудительными инстанциями. Таким образом, в мировой исторической науке сложились самые различные подходы в понимании сущности города: от предельно ограниченных, требующих фокусировать внимание на одном главенствующем признаке отдельно взятого типа городского поселения определенного региона и периода времени, до предельно расширительных, предполагающих существование универсального города, города вообще, вне времени и пространства.

Главной трудностью всех обозначенных пониманий «города» является сведение его существования к одной единственной, по сути, европоцентристской модели: город является результатом прогрессивной эволюции земледельческой экономики, он возникает вследствие обособления ремесленной деятельности и потребностей обмена между различными сферами хозяйствования; собственно он исторически утверждается как поселение земледельцев и землевладельцев, возвышается как центр, регулирующий земледельческое производство и распределение; таковы первые города, как Иерихон, Ур в Месопотамии, Мемфис в Египте, действительно отмечавшие одновременное возникновение государства и цивилизации; интересы землевладельцев представляли древнегреческий полис и древнеримская цивитас.

Однако подобное видение проблемы отказывает в урбанистическом развитии большей части народов земного шара, в особенности кочевникам, населявшим едва ли не 4/5 пространств Евразии, Афразии и Америки. Между тем, даже самый беглый взгляд на исторические судьбы номадов убеждает в том, что им были известны развитые урбанистические традиции, стоит лишь вспомнить сарматскую Ольвию, скифский Пантикапей, существовавшие с древности арабские города Мекку и Медину, тюркские Самарканд и Хорезм, татарские Каракорум и Сарай и многие другие. И уж тем более, подобное видение проблемы исключает из сферы урбанизированности и цивилизованности народы Севера, не знавшие даже зачатков земледелия.

Еще более жестко звучит требование выделять «город в строгом смысле слова» как обладающий непременно автономией, самоуправлением и суверенитетом, что отчетливо ощутимо по работам Вебера. В таком толковании называться городами, по существу, могли лишь коммуны Северной Италии и Фландрии, остальная же масса урбанизированного мира даже Европы должна была считаться словно бы остановившейся на полпути к городу. Что же касается бескрайнего Востока, то он как будто бы оказывался не доросшим до городского развития, несмотря на существование почти миллионных городов Индии и Китая с мощным ремесленным производством, с гигантским размахом торгового обмена, стоит лишь вспомнить индийский Куилон или китайский Ханчжоу. Ну а о Севере в такой логике и вовсе говорить не приходиться.

Не претендуя дать полное исчерпывающее определение города, не противоречащее самым различным формам городского развития, попытаемся выделить то сущностное его содержание, которое было бы приемлемо и для характеристики весьма специфического феномена северного города.

1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   ...   45


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница