Региональная национально-культурная Автономия российских немцев Тюменской области Представительство gtz



страница25/45
Дата22.04.2016
Размер7.66 Mb.
1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   ...   45

ВОЕННОПЛЕННЫЕ В ТЮМЕНСКОЙ ОБЛАСТИ

Во время второй мировой войны Тюменская область стала местом заключения для многих военнопленных и мирных жителей Германии. Широко известен действовавший в г. Тюмени с мая 1943 по октябрь 1948 гг. лагерь № 93 Управления лагерей для военнопленных и интернированных НКВД СССР, в котором находилось свыше 4 тыс. военнопленных, в основном румыны, немцы, итальянцы, а также австрийцы, венгры, сербы, хорваты, словаки, югославы, поляки и даже норвежцы. В течение 1943 г. сюда поступило 2 373 чел., которые распределялись по трем лаготделениям. Военнопленные были заняты: в г. Тюмени на: фанерокомбинате, деревообрабатывающем комбинате, минометном и мотозаводе; в пос. Боровое – на строительстве торфоразработок; в пос. Винзили – на лесобирже; в г. Ялуторовске, д. Лебедевка – на лесоучастках, сельскохозяйственных работах – в подсобном хозяйстве лагеря в д. Червишево и Подсохово. Некоторые свидетельства об использовании труда военнопленных сохранились в архиве фанерокомбината.

Тяжелые условия труда и жизни приводили к высокой смертности военнопленных. Только в Тюмени умерло около 700 чел.454, что составляло примерно 15 %. Для сравнения: смертность военнопленных на Урале составляла 100 тыс., или 11,6 %455. Хоронили на ДОКе, у фанерокомбината, на городском (Текутьевском) кладбище, а с января 1945 г. – на Парфеновском кладбище в Тюмени, где, по данным кладбищенской книги, похоронено 226 военнопленных456. Другое немецкое воинское захоронение находится в пос. Боровский Тюменского района, где было захоронено 17 немецких военнопленных457.

Интерес к захоронениям военнопленных возник спустя 40 лет после войны – в начале 1990 гг. В 1991 г. появилась первая публикация о лагере № 93458, а в мае 1995 г. на Парфеновском кладбище была установлена сотрудниками «Сибнефтебанка» памятная доска.

На некоторые аспекты послевоенной жизни военнопленных указывают и воспоминания росийских немцев459, хотя те и эти содержались отдельно друг от друга и в разных условиях. После войны режим стал, в целом, полегче и, по воспоминаниям М.М. Кильтау, военнопленные, как и наши немцы, уже свободно, без охраны ходили по улицам областного центра, в кино, и даже в гости к женщинам. Про них дети сочинили частушку-дразнилку: «Немцы-германцы – черти-оборванцы», которую пели с разными вариациями.

Военнопленные были ценной рабсилой, с которой, тем не менее, приходилось расставаться под давлением мирового сообщества. Их место заняли русские немцы, которые во время войны избежали мобилизации из-за маленького возраста. В начале сентября 1948 г. со всей области собрали всех одиноких или с одним ребенком для работы на стройках Тюмени. Одна из них – М.Я. Шварц (урожденная Гофман) рассказала об одной встрече с военнопленными на Тюменской электростанции. В начале октября 1948 г. она вместе с И. Шварц работала на электростанции (отгружала сажу) и вдруг услышала немецкую речь. Она подошла к трем другим заключенным и спросила: «Вы – немцы?». «Да, немцы, но не ваши немцы. Мы – военнопленные…».

Работали они без охраны, но за ними всегда наблюдал мастер. Увидев непорядок, мастер подошел и спросил у Марии: «Что ты здесь делаешь?» Ей пришлось соврать, что она попросила их бросать сажу подальше. Через три дня М. Шварц окликнул ее тогдашний собеседник и радостно сообщил ей об отправке домой. С ним было еще шестеро отьезжавших.

В 1949 г. подавляющая часть военнопленных получила разрешение возвратиться на родину. ГУЛАГ оставался без квалифицированной рабсилы, которой теперь сильно не доставало. Поэтому значительная часть военнопленных была осуждена в конце 1949 г. за преступления во время войны. К 25 годам лагерей приговаривались военнопленные без особых доказательств их личной вины за принадлежность к полиции, полевой жандармерии, СС и другим подразделениям. Некоторым обвиняемым ставилось в вину, например, и то, что они закупали у русского населения продукты питания для немецкой армии и не всегда расплачивались за них.

В конце1940–начале 1950 гг. военнопленные содержались на севере Тюменской области. Одно из лагерных управлений находилось в Салехарде. В его подчинении находился печально известный строительный объект № 501. Он простирался от железнодорожной станции Печора через Урал и Обь до реки Таз и охватывал 4 отделения: Елецкое, Обское, Лабытнангское и Салехардское, каждое из которых имело различное количество лагерных пунктов – режимных лагерей и исправительно-трудовых лагерей. К 1950 г. появились еще 3 отделения: Надымское, Аксарка и Новый порт. С июля 1946 по январь 1949 гг. при Чуме существовал регулярный исправительно-трудовой лагерь на 400 женщин – из Белоруссии, Литвы, Восточной Германии и фольксдойче (Volksdeutsche)460.

В воспоминаниях немцев нашли отражение многие неизвестные события, происшедшие в гулаговской системе. Так, в многотомном издании научной комиссии немецких военнопленных приводятся результаты опросов о многочисленных лагерных пунктах 501 стройобъекта. Один из них – специальный лагпункт № 34, находился в устье реки Объ в Новом Порту. В нем насчитывалось 1 600 заключенных, в т.ч. 30 немцев461, а также японцы, испанцы и даже американцы. Находившийся в нем с октября 1951 по декабрь 1953 гг. военнопленный рассказывал: «Заключенные живут в землянках и спят на нарах. Горючим материалом служит олений навоз. 70 % заключенных тяжело больны туберкулезом и цингой. Смертность высока. Во время моего плена умерло 10 немцев. Прежде всего, недостает пищи»462.

Кроме смешанных, специальный лагерь для военнопленных находился на станции Лабытнанги – конечном пункте участка Печора–Урал–Обь: «Ежедневно отсюда отходили транспорты с 300-600 военнопленными в разных направлениях»463.

В лагерях работали не только военнопленные, но и насильственно высланные мирные жители Германии, в особенности женщины. Одна из заключенных немок оставила свидетельства о том, как она с июня 1949 до 28 мая 1951 г. работала в районе Салехарда в 8 разных женских колоннах 501 стройки: «Начало каждой колонны было всегда таким: останавливались посреди леса и сначала жили в палатках, пока строили бараки. Лагерь колонны обычно состоял из больших бараков, в которых размещалось от 300 до 500 женщин. Путь к рабочему месту составлял до 14 км. Нас строго охраняли два вооруженных солдата, иногда со сторожевыми собаками». В конце мая им сказали, что они могут возвращаться домой.

Но сначала их ждал мужской пересыльный лагерь в Лабытнангах, в котором были и немцы: «Особую опасность для жизни женщин представляла банда из 78 русских уголовников, которая хозяйничала в лагере. Они разместились во второй половине барака и всеми способами пытались проникнуть в женскую половину»464. Женщин вывезли из лагеря только спустя 12 дней.

Другая военнопленная оставила описание пересыльного лагеря в Салехарде. В августе 1950 г. там насчитывалось примерно 2 000 мужчин и 700 женщин: «Спустя несколько дней после прибытия в пересылку Салехарда нас объединили в команду из 40 женщин, среди них находилось 12-15 немок. Нас повезли на реку Полуй – правый приток Оби, юго-восточнее Салехарда. ... В 401 колонне было 500 женщин, среди них в то время 3 немки. Ежедневное рабочее время составляло до 12 часов при месячной зарплате от 7 до 10 рублей».

Еще одна женщина сообщала: «В пересылке Лабытнанги в мае 1949–июне 1951 гг. одновременно находилось 17 немок из Кенигсберга. Особым переживанием в лагере для них была поножовщина среди русских женщин в 1949 г.»465.

Данные о возвращении последних военнопленных и интернированных из Тюменской области неизвестны. Предположительно они оставались здесь не позднее 1955 г., когда правительство СССР во время визита Аденауэра в Москву после долгих переговоров согласилось отпустить последних военнопленных. Таким образом, в течение десяти лет военнопленные оставались частью «трудового фонда» в отлаженном механизме ГУЛАГа, на котором базировалось народное хозяйство СССР.



Эртнер Е.Н. /Тюмень, Россия/
Традиция восприятия Сибири как «царства» и «страны» Г.Ф. Миллера

в литературе Тюменского края XVIII–XIX столетий


Приступая к историографическому описанию Сибири, Миллер использует метафорическую образность для определения ландшафтной параметризации территории: «царство» и «страна» (или «страны», в значении: части «материка», «царства»). Так, известнейший труд исследователя носит название «Описание Сибирского царства и всех происшедших в нем дел от начала, а особливо от покорения его Российской державе по сии времена». Как представляется, пространственные метафоры Миллера воплощают, с одной стороны, «переживание простирания» сибирских земель субъектом «иного географического менталитета» (Д. Гачев), или «пораженность» (М. Хайдеггер) субъекта пространством. Не случайно Ф. Ницше говорил о том, что «Германию тянул груз сельской земли – Land». С другой стороны, в работе Миллера явственно прослеживается библейская образность: и «царство» как «царство Божие» и «страны», подобные библейским сторонам света, что явствует уже из предпосланного автором вступления, обращенного к императрице Елизавете Петровне. Кроме того, Миллер воссоздает описание владений русской царицы, и масштабы «царства» служат ее прославлению.

Можно сказать, что труды Миллера входят в «тюменский текст» («тобольский» в литературе XVIIIXIX вв.) русской культуры и могут быть изучены с этой точки зрения. С описаний Миллера начинается традиция изображения Тюмени как красивого и «веселого» места: «Город Тюмень стоит по правую сторону, или на полуденном берегу реки Туры, которой берег хотя нарочито высок и крут, однако оной по верху ровен и плоск… Редко какое место красотою ему подобно. Плоскость земли от города простирается во все стороны весьма далеко, и она от благословения натуры чрезвычайно плодоносна»466.

«Сибирское царство» и его «страны» имеют уже в литературе XIX в. свои относительно устойчивые черты, определяемые во многом географическим пространством: ландшафт на протяжении долгого времени остается неизменным, равно как и климатические условия, биологический мир, но и традицией историографического описания Миллера. Кроме того, с образом Сибири, благодаря исторической обусловленности более позднему присоединению сибирских территорий к Центральной России, намеренно связывают в литературе мотивы «открытия», «постижения», «узнавания» «чужого» и «нового» мира. И в этом смысле на протяжении многих веков Сибирь воспринималась писателями и художниками, во многом вслед за Миллером, как «новая земля» или «новое царство».

Образ Сибири понятие широкое даже в географическом отношении. В нашем случае мы имеем в виду образ Западной Сибири, связываемый с тюменской территорией (с современным положением Тюменской области), а если говорим о прошлом Тобольской губернией. Временные и пространственные параметры образа Сибири можно исследовать в литературе XVIIXX вв., и тогда становится понятным, как складывался образ края, что называется, исторически.

Образ Сибири в литературе региона сложен и во многом противоречив, его константы чрезвычайно многообразны. Как отмечает П. Головачев в статье «Изящная литература и искусство на сибирской почве»: «В ней (литературе) преобладают описания сибирской природы: гор, рек, тайги, обыкновенно довольно искусные...»467. Функции пейзажа в прозе края постоянно варьируются, а традиционность приемов его воспроизведения заставляет писателей вести постоянный поиск, обновлять свою художественную палитру.

В литературе Тюменского края тема природы, ландшафта становится доминантной. В восприятии П.А. Словцова, ссыльных декабристов, П.П. Ершова, М.С. Знаменского, Д.Н. Мамина-Сибиряка, К.Д. Носилова, Н.А. Лухмановой, Н.М. Чукмалдина и других писателей «Сибирское царство» предстает как самоценное начало. Часто понятие «мира» в региональной литературе исчерпывается образом природы. Его «составляющие» характеризуют географические и биологические основы жизни края, формируют этнический уклад бытия и менталитет коренного жителя. Традиционным приемом поэтики региональной литературы становится одушевление мира природы своеобразная попытка человека приблизить природу к себе и, одновременно, представить ее как самостоятельное начало. Но так ли это? Скорее всего, нет, поскольку персонификация, подобно тому, как это происходит в фольклоре, позволяет человеческому сознанию обрести внутреннюю устойчивость в отношениях с тем, что сильнее его. Феноменологизация природы (или другого «объекта») всегда возникает, как только человек признает ее власть над собой. «Втянутость» в пространство места субъекта объективирует его изначально, порождая новую парадигму отношений.



В литературе ХIХ в. складываются два основных, противоположных друг другу, образа Сибири и ее природного мира. Один из них олицетворяет «глухое», «гиблое», во всяком случае «чужое» начало; другой «родное» место, прекрасную, близкую землю, «страну дом». Убедительно поясняет, как складывался образ Сибири «глухого», «дикого» места, М. Азадовский: «Сибирь воспринималась главным образом как страшная и суровая страна, как мрачный край изгнания и ссылки»468.

Традиция этого литературного образа, с его точки зрения, утвердилась еще в «Житии протопопа Аввакума»: «Природа Сибири для Аввакума не только фон, на котором протекают его тяжелые испытания, но неотделимый элемент последних и их орудие. “Житием” Аввакума открывается история сибирского пейзажа в русской литературе, и с него же ведет начало та интерпретация сибирской жизни и природы, которая станет надолго основной в русской литературе»469. Сибирь в восприятии Аввакума – земля ссылки, страна нужды. И вновь автор употребит определение Сибири – «страна»: «Страна варварская, иноземцы немирные, отстать от лошадей не смеем, а за лошадьми идти не поспеем, голодные и томные люди»470.

Сибирь представала в литературе как: «страна угрюмая и глухая», «царство вьюги и мороза, где жизни нет ни в чем» (К.Ф. Рылеев); «страна молчания» (Г.А. Мачтет); «безголосая Сибирь» (П.М. Головачев); «страна изгнания» (название, более чем распространенное. См.: Н.Э. Гейнце «Страна изгнания», С. Турбин «Страна изгнания. От Осы до Иркутска»); «страна “пустынных берегов”» (Н.В. Шелгунов).

Нам представляется, что столь часто Сибирь называется писателями то «царством», то «страной» вовсе не случайно. Явление существует и как традиция, во многом созданная путешественниками и исследователями края, в т.ч. и Миллером, и отсылает к общности «переживания» человеком великого пространства под названием Сибирь и его «нравственного смысла» («божественный», «святой» присутствует уже у Миллера).

Сибирь открывается как страна, мифологизируется. Иронизировать по ее поводу трудно. Жители этого края видятся еще П.А. Словцову «какими-то сиротами на чужбине», а Г.И. Успенский позже скажет, что в Сибири пребывает «вся виноватая Россия». Так, создается миф о Сибири, репрезентируемый русским художественным сознанием. Противостоят друг другу в произведениях писателей ХIХ в. образ «страны дома» (родины) и Сибири чужой стороны. Но весьма значимым в искусстве XVIIIXIX вв. останется и концепция Сибири как «вольной» и «новой страны», «завоеванного и освоенного русскими пространства» «царства», разрабатываемая Миллером.



В «Письмах» А. Радищева, «Поездках к переселенцам» Г. Успенского, в книге Н. Чукмалдина «Мои воспоминания», очерках Н. Лухмановой «В глухих местах» и многих других образ Сибири предстанет вне мифологии, связанной с негативной оценочностью территории. Так, размышляя о формировании в литературе некоего «типического» образа Сибири, Радищев пишет: «Издавна не нравилось мне изречение, когда кто говорил: Так водится в Сибири; то или другое имеют в Сибири и все общие изречения о осмитысячном пространстве верст; теперь нахожу сие вовсе нелепым. Ибо как можно одинаково говорить о земле, которой физическое положение представляет толико разнообразностей, которой и нынешнее положение толико же по местам между собою различествует, колико различны были перемены, нынешнее состояние ее основавшие; где и политическое положение и нравственность жителей следует неминуемо положению естественности»471. Подобно исследовательской позиции Миллера, автор выстраивает собственную, основанную на новом, беспристрастном взгляде «наблюдателя». Сибирь более не миф, а территория, «страна», изменяющая само авторское сознание.

Ярков А.П. /Тюмень, Россия/
О СУДЬБЕ НЕМЦЕВ В ЗАПАДНОЙ СИБИРИ

В КОНТЕКСТЕ СОБЫТИЙ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ ХVIII В.


В 1996 г. в ФРГ была организована выставка «Великая Северная экспедиция. Георг Вильгельм Стеллер (1709–1746) – лютеранин изучает Сибирь и Камчатку»472. Это программное название выставки подвигло нас к рассмотрению всего комплекса факторов, обусловивших:

1. интерес уроженцев немецких земель к Азии;

2. выявление здесь носителей протестантской этики;

3. исследование европейского воздействия на культуру региона, который не случайно называют «Воротами Сибири».

Заметим, что уроженцы германоязычных земель Европы активно осваивали это пространство еще с начала ХV в., но ко времени пребывания здесь Стеллера – в первой половине ХVIII в. они составляли различные группы, где наряду со ссыльными и военнопленными были: служилые немцы, священники, торговцы, ремесленники. Их статус мог существенно меняться под влиянием обстоятельств и местных потребностей. Например, еще с ХVII в. к Тобольскому и Тюменскому гарнизонам «причисляли и пленных немцев, сосланных в Сибирь и поверстанных там на службу»473.

Важнее иное обстоятельство – еще не было «Петровского окна» в Европу, а ее уроженцы уже выполняли в Сибири культуртрегерские функции, внедряя инновационные технологии, европейский образ мышления, ответственное отношение к труду. А в это время в немецких княжествах протестантская религия (и соответствующий тип морали, этики) в борьбе с католицизмом «отвоевала место под солнцем», внедряя в умы верующих идею построения «рая» не только на небесах, но и на Земле. Отсюда и новый характер деятельности протестанта, стремившегося не только удовлетворить свои утилитарные потребности (в России их знания высоко ценились и оплачивались), но и расширить границы познаваемого мира. Поэтому глубоко логично, что немало немцев-протестантов оказывалось среди тех, кто стремился «Drank nach Osteen».

Уже ХVII в. Тобольск превращался в «сибирский Вавилон» не только по составу населения, но и по различным культурным ориентациям его населения. Если основная часть принадлежала к носителям традиционной православной и мусульманской ментальности, то немало здесь было и людей, ориентированных на европейскую культуру. Более того, некоторые иностранцы уже в то время постоянно получали в Тобольске европейские газеты, а уроженец Ростока капитан А. Доббин даже создал «Генеральное описание Сибири», изданное в 1673 г. И.А. фон Брандом вместе со своими путевыми записками474, способствуя тем самым (вместе с другими соплеменниками) внедрению в России европейской книжной культуры, о которой спустя десятилетия еще только мечтал Петр I.

Побыв в Европе, Петр I увидел, каких успехов достигли мировая наука. И не случайно по приглашению царя стали приезжать в Россию представители немецкой науки, оказавшиеся в ряде случаев на передовых рубежах естествознания, истории, лингвистики... Здесь надо отметить, что внимание Петра I привлек опыт воспитания в Franckesche Stiftungen в городе Галле земли Саксония-Ангальт (родины Софии Фредерики Августы – будущей Екатерины II). Петр I посылал в Галле эмиссаров собирать сведения о методике А.Г. Франке (1663–1727 гг.), основавшего в 1698 г. Franckesche Stiftungen475. Взгляды Франке на совместное обучение детей из разных сословий были созвучны идеям Петра I. Российский царь-реформатор и пастор контактировали между собой, а в Franckesche Stiftungen получили образование сотни русских, украинцев, литовцев, латышей и эстонцев. Именно в Галле получили образование исследователи Сибири Д.Г. Мессершмидт, П.С. Паллас. А сам Г.В. Стеллер в 1731–1734 гг. учился теологии у Франке, преподававшего и в университете Галле. К тому времени университет стал центром россиеведения476. Любопытно, что Стеллер оплачивал обучение в университете, работая помощником учителя в Franckesche Stiftungen.

До сих пор фигурирующее в научной литературе понятие «русская колонизация» Сибири477 условно, поскольку состав «колонизаторов» был достаточно пестрым. Так, кроме казаков, активно и относительно самостоятельно заселяли край крестьяне и охотники-промысловики (часто совмещая эти занятия), и не только русские из европейской части страны, но и украинцы, белорусы, которых обобщенно называли черкасы.

Вторыми «колонизаторами» в крае оказались европейцы: наемники и плененные участники войн на границе Московского государства различного этнического происхождения, которые все-же разделялись на «немцев» (включая всех уроженцев Западной Европы) и близких по славянским корням бывших подданных Речи Посполитой (литва, служилая литва, казаки литовского списка). Литвины сначала содержались в острогах478, а потом жили вместе со служилыми татарами и казаками, но не смешивались с ними, подчинялись своему ротмистру. По конфессиональному происхождению литвины, скорее всего, были католиками, но абсолютное их большинство позже насильно крещено. Заметим, что за Уралом в ХVIХVII вв. насчитывалось 5-6 тыс. литвинов, окончательно обрусевших (ассимилировавшихся) благодаря диффузному расселению и смешанным бракам, о чем свидетельствует исчезновение в документах их упоминания479.

Немцы, напротив, несмотря на меньшую (чем литвины) численность в ХVII–ХVIII вв., не исчезли. Во-первых, немцы входили в число служилых людей, занимавших, чаще всего, административные и офицерские должности480. К тому же большие группы немцев появились в Сибири в тот период, когда усилиями Петра I изменилось отношение к иноземцам. Более того, политическое право – состоять иностранцем на государственной (военной) службе продержалось с того времени в России до 1890 г.

Петр I вынашивал планы приобщения населения Сибири к цивилизации через более близкую к его пониманию западную культуру, для чего привлекал к культурному освоению края многих образованных людей, в т.ч. уроженцев России. Примером является тобольский сын боярский С.У. Ремезов – потомок сибирского казака, обогатившийся европейскими знаниями. Как известно, по заказу Посольского приказа в 1701 г. он составил «Чертежную книгу Сибири». Российская картография тогда еще продолжала следовать арабской традиции, где север изображался внизу карты, и наоборот, юг – вверху. На трех картах: «Чертеж земли Нерчинского города» (Л. 19), «Чертеж всех Сибирских городов и рек и земель» (Л. 21), «Чертеж и сходство наличие земель всей Сибири Тобольского города и всех разных градов и жилищ и степей» (Л. 23) есть изображение Дальнего Востока, куда европейцы стремились, но не смогли попасть. «Чертежная книга Сибири» послужит реальной базой для создания «Виртуального памятника Г. Стеллеру», где будет отражено участие в освоении края и уроженцев Сибири.

Около 9 тыс. (из них 1 тыс. офицеров) плененных под Полтавой уроженцев Швеции, Польши, Прибалтики, Голландии, Фландрии, германских княжеств были расквартированы в Сибири и оказались «полезными» в реализации идей Петра I по приобщению сибиряков к европейской системе ценностей481. Они «завели там всякого рода фабрики и мануфактуры»; занимались коммерцией; обучали иностранным языкам, математике, музыке, танцам; давали концерты. А «один лейтенант из Бремена» организовал в Тобольске «кукольную комедию, на представления которой стекается множество горожан, не видавших никогда ничего подобного»482. В становлении местного косторезного промысла также есть «германский след».

Капитан К.Ф. фон Вреех создал в Тобольске в 1711 г. частную немецкая школу – первое светское учебное заведение за Уралом и одно из немногих в России, где обучение детей (не только военнопленных, но и тоболяков) строилось по методике Франке. Из Галле школа получала существенную поддержку. Есть еще одно обстоятельство, которое способствовало внедрению здесь европейских традиций: российское государство пошло на существенное послабление – в 1721 г. вышел указ, разрешавший военнопленным жениться на православных, не меняя своей веры.

Первая в Сибири лютеранская община существовала в Тобольске в 1718–1722 гг., а пастором ее был ученик упомянутого профессора Франке из Галле Г.Ф. Вайзе. Вейзе был ревностным сторонником пиетизма (pietas – благочестие /лат.) – течения в лютеранстве, придававшего большее значение личному переживанию общения с Богом и самостоятельному изучению Писания, а не соблюдению обрядов: «Бога, Его присутствие, надо ощутить самому. Это важнее, чем ходить в церковь. И читать Библию самому полезнее, чем слушать проповедника».

Надо ли говорить, что для дисперсно живущих на просторах Сибири лютеран эта сторона пиетизма была весьма привлекательной, тем более что статус военного в далеком гарнизоне или ссыльного не располагали к частым посещениям храма или совместного богослужения с единоверцами. К тому же Франке проявлял искреннюю заботу о своих последователях в Сибири, присылая сюда как деньги, так и религиозную литературу на немецком языке, поддерживая среди них не только религиозное чувство, но и этническое самосознание.

Протестантов, разбросанных по сибирским просторам, духовно соединяли разъездные священники. Уникальным фактом является то, что к находившемуся в 1742–1747 гг. в ссылке в Березове бывшему вице-канцлеру Российской империи графу Г.И (А.И.) Остерману власти прикрепили пастора. После смерти Остермана на его могиле поставили часовню из кедра с вырезанными скульптурами483, таким образом, начав историю лютеранских культовых сооружений в азиатской части России. Немецкое присутствие в крае было отмечено именами и других ссыльных – бывших вельмож: регента Российской империи графа Э.И. Бирона, генерал-фельдмаршала графа Б.-Х. Миниха, рижского губернатора Бисмарка и др.

Протестантская община стала фактором сохранения этнического и конфессионального самосознания и саморазвития, но не согласны с утверждением Е.А. Эйхельберга, что только протестантизм оказался «духовной основой сформировавшейся здесь позднее этнической группы российских немцев»484. В Западной Сибири жили и немцы-католики, хотя ратовавший за присоединение Украины и славянское единство католический миссионер и богослов хорват Ю. Крижанич (провел 16 лет в ссылке в Тобольске) в своем труде «Политике» рекомендовал избавить край от всех «немцев», считая их противниками христианства – протестантами485. Заметим, что только спустя столетие – в 1815 г. с разрешения МВД России иезуитами в Томске была основана римско-католическая миссия, а поляки М. Каменьский и Т. Дроздович стали первыми духовными пастырями католиков всей Западной Сибири.

К тому же среди немцев появились и православные, т.к. они настолько органично восприняли русскую культуру, что решили навсегда связать себя с нею. А когда тобольской епархией был введен институт надзирателей за регулярным и правильным отправлением обрядов новообращенными из числа аборигенов края, то первыми надзирателями оказались сами перешедшие в православие из лютеранства военнопленные А. Эск (принявший фамилию Андреев), и К. Берх486. Но большая часть «невольных странников» не отказалась от религии предков, заведя «свои церкви»487.

Иноземцы стремились познать Сибирь и в научном отношении. Через Тобольск проходило немало российских дипломатов из числа образованных иностранцев, ставших первыми востоковедами. Среди них был и голландец Э.И. Идес, который в 1695 г. издал «Записки о русском посольстве в Китай (1692–1695)»488. Бывший капитан шведской армии И.Б. Мюллер вошел в угроведение брошюрой 1720 г. «Жизнь и обычаи остяков, народа, живущего почти до самого Северного полюса...». Уже упомянутый К.П. фон Вреех издал в 1725 г. труд под названием «Подлинная и обстоятельная история шведских пленных в России и Сибири...». Жизнь пленных мог наблюдать в 1719 г. Тобольске и Д.Г. Мессершмидт, по приглашению Петра I изучавший природу, народы, историю и географию Сибири.

Не будем абсолютизировать вклад Тобольска, его временных и постоянных жителей, но попробуем определить, что же лежало в основе социально-культурной активности тоболяков. Одна из причин – исторически и административно сложившееся положение этого города в ХVIII в. как общесибирской столицы, которую не мог миновать ни один ссыльный и служилый, а иностранец – тем более. Эта причина сформировало второе обстоятельство – благодаря многим образованным мигрантам из Европы: ссыльным, российским промышленникам, служащим, там была создана особая атмосфера, способствовавшая появлению важного обстоятельства – «тобольского типа культуры»489. Этот тип культуры, впрочем, распространялся не только на губернский центр. В нем можно увидеть отголоски европейской рациональности (основанной на протестантской этике), которая сочетает трезвый рассудок, четко соизмеряющий цели и средства его достижения, но стремящейся познать реальный, земной мир.

Примером тому является деятельность немецкого барона – бывшего офицера шведской армии И.Т. фон Страленберга (Табберта), который в 1711–1722 гг. находился в плену в Западной Сибири и после возвращения в Европу опубликовал книгу «Северная и восточная часть Европы и Азии»490, где заметил: «Коренные народы – естественные, искренние и благочестивые люди, которые мало знают о ложных клятвах, воровстве, блуде, чревоугодии, обмане и тому подобных пороках». Будучи очень наблюдательным исследователем, Страленберг оказался надежным спутником ученого из Данцига Д.Г. Мессершмидта в его путешествиях по региону. Мессершмидт был здесь в 1719–1727 гг., но уже в 1719 г. он составил «Карту путешествия от Москвы до главного города Сибири Тобольска и всего того, что лежит по обе стороны дороги».

К тому времени в Тобольске, Тюмени, Березово, Пелыме уже проживало немало российских немцев: врачей, офицеров. Эти люди стали «немецким культурным фоном» Сибири первой половины ХVIII в., безусловно, украшенном именами участников Великой Северной (I Академической) экспедиции 1733–1743 гг., которые отправлялись для исследования по указанию своих соотечественников на российской службе, в то время руководивших Российской Академией наук: Г.К. фон Кайзерлинка, И.А. фон Корфа, К. фон Броверна. Путешественники не только знали о существовании здесь соплеменников – ссыльных или обычных жителей. С ними они встречались и говорили на родном языке, совместно (не всегда имея священников) отправляли католические или лютеранские обряды, читали Библию491.

Целью Великой Северной экспедиции, как известно, было исследование Ледовитого и Тихого океанов, изучение возможностей плавания вдоль азиатских берегов. Но значение научных открытий экспедиции распространяется далеко за рамки географии и за пределы Западной Сибири, хотя именно с нее в 1734 г. началось исследование континента. В мае-декабре 1734 г. Гмелин и Миллер путешествуют от Тобольска вверх по Иртышу, добираясь затем до Енисейска.

Для выполнения ответственного поручения Миллер в состав экспедиции включил известных немецких ученых: естествоиспытателя И.Г. Гмелина, историка И.Э. Фишера, этнографа И.П. Фалька, переводчика Я. Линденау492, прошедших трудными дорогами Сибири. Сам Г.Ф. Миллер собрал немало информации «по словесному объявлению татар и бухарцев» о культе местных святых – когда-то пришедших сюда исламских миссионеров. Миллер заложил основу для последующего научного исследования культовых построек на месте их захоронений – астана. Заметим, что в силу конфессиональных факторов уроженцы православной России еще не были подготовлены объективно оценить культурно-историческое значение самого факта принятия ислама народами Сибири – это первыми сделали уроженцы Европы.

Совокупная группа переселенцев из европейской части (русские, украинцы, белорусы, литва, немцы, казанские татары, бухарцы, чуваши, коми-ижемцы и др.) формировала пришлое старожильческое население, вырабатывая механизмы естественной физиологической, психологической, социальной адаптации.

Как бы ни относиться к крупным социальным явлениям в жизни различных регионов, очевидно, что за политическими факторами, как правило, исчезает из поля зрения один вопрос – о личности, судьбе конкретного человека. Его «малый жизненный мир» включал соседство земледельца и кочевника, чиновника и мещанина, в процесс взаимодействия выработавших принципы толерантности. В этом мире часто все политические катаклизмы и попытки властей выстраивать «границы» между индивидами и группами, отступали на второй план, заслоняемые обычными жизненными проблемами человека, больше зависящего от природного и социального окружения, нежели от своих антропологических, языковых, культурных особенностей.

Известно, что у каждого индивида есть психическая модель пространства своей жизнедеятельности и положения в этом пространстве», которые проявляются повсеместно. Отсюда и меняющаяся система самоидентификации, где на основе структурированных ценностей, норм, традиций, образов и этнической картины мира, наряду с базисным политико-социальным элементом – россиянин (отражающим российскую нацию), существуют элементы: суперрегиональный – сибиряк; субрегиональный – тюменец; узко-территориальный – сургутянин, ишимец. Со временем, в Западной Сибири действительно сформировалась особая региональная этническая группа – российские немцы, представляющая собой общность людей, которые осознают единство своего происхождения и объединены общей культурой, воспроизводимой в процессе совместной их деятельности493. Эта группа в своем развитии прошла несколько этапов, существенным из которых была и первая половина ХVIII в. время пребывания здесь Г.В. Стеллера, составляющего гордость Германии и России.

Министерство образования и науки Российской Федерации

Ministry of Education and Sciences of Russian Federation

Ассоциация европейских исследований / Association of European Studies


Тюменский государственный университет / Tyumen State University
1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   ...   45


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница