Региональная национально-культурная Автономия российских немцев Тюменской области Представительство gtz



страница17/45
Дата22.04.2016
Размер7.66 Mb.
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   45

Распоряжение № 52


исполкома Северо-Казахстанского облсовета депутатов трудящихся

г. Петропавловск 1941 г., 5 ноября

«О распределении по районам прибывших эвакуированных и немцев-переселенцев»

Исполком облсовета решил:В соответствии с указанием Совнаркома КССР отменить все ранее вынесенные Исполкомом облсовета решения и планы распределения по районам области эвакуированных и немцев-переселенцев, утвердив следующее распределение:

Районы


Немцев-переселенцев

Эвакуированных

1. Айртауский


2. Кокчетавский

3. Келеровский

4. Красноармейский

5. Чкаловский

6. Кзыл-Тууский

7. Булаевский

8. Полудинский

9. Советский

10. Приишимский

11. Ленинский

12. Октябрьский

13. Пресновский

14. Мамлютский

15. Соколовский

Итого:

6000

6000

5000

5000

6000

6000

7000

4000

6000

6000

4000

6000

6000

4000

2000

79000

1500

2000

2000

3000

2000

-

4000

2000

4000

3000

3000

2000

3000

2000

1500

35000


2. Обязать председателей исполкомов райсоветов в суточный срок подготовить помещения в колхозах, совхозах, МТС, школах, клубах, «красных уголках» для размещения эвакуированных, а также произвести необходимую подготовку к встрече и расселению немцев-переселенцев.

3. Выделить необходимое количество транспорта для перевозки прибывших со станции прибытия и до места размещения.

Председатель Исполкома облсовета /Грузинцев/

Секретарь Исполкома облсовета /Бреус/270.
Хотя распоряжение и «попахивало» гуманизмом, однако обустроить огромную армию прибывших в «суточный срок» не только не реально, а просто фантастически. Если учесть, что на сборы немцам Поволжья давалось не более 2 часов, а разрешенный груз составлял не более 10 кг, то ясно, что у вновь прибывших не было самого необходимого. Местные жители, в т.ч. казахские семьи, делились своими небогатыми запасами и предметами первой необходимости с вновь прибывшими. Об этом писал в автобиографических произведениях Г. Бельгер, проживавший в одном из аулов Октябрьского района.

Однако было и другое. Так, протокол собрания в одном из колхозов зафиксировал: «Мы страдаем через поляков и немцев, которых привезли и которые все съедают. Если бы их не было, мы бы не страдали»271.

Безусловно, тяжелейшим испытанием для немцев-спецпереселенцев была сама дорога в Северный Казахстан и Сибирь. Вот выдержка из воспоминаний М.В. Байдиной из с. Пресновки Жамбылского района: «В 1941 году горе для всех советских немцев – страшное слово депортация. Местное население, провинившееся лишь в том, что они были немецкой национальности, а стало быть, по мнению правительства, могли быть пособниками фашистов, погрузили в телячьи вагоны, и началась долгая дорога. Продукты быстро кончились. В пути на больших станциях кормили, но этого не хватало. Многие умирали в вагонах от тесноты, духоты, голода и болезней. Особенно страдали и дети. Наконец, станция Петухово. Там всех выгрузили, трое суток жили под открытым небом. Кругом дождь, слякоть…»272.

Обустроившись на новом месте все прибывшее трудоспособное население, равно как и «местные» немцы и др. работали на производстве. Та же М.В. Байдина вспоминала: «Работали, кто что мог: скирдовали, молотили, веяли – все вручную. А ночами возили хлеб на элеватор на быках и коровах с флагом и лозунгом «Все для фронта, все для победы!»273.

До победы было еще далеко, а конец 1942 г. принес «местным» и прибывшим немцам новые испытания. В архиве наряду с другими материалами, хранится т.н. «особая папка», где находятся совершенно секретные документы (на сегодняшний день, безусловно, рассекреченные):

Постановление бюро Северо-Казахстанского обкома КП(б) Казахстана от 27 октября 1942 года № 234-О «О мобилизации в рабочие колонны немцев на время войны».

Во исполнение постановления Государственного Комитета Обороны от 7 октября 1942 года за № 2383 сс «О мобилизации в рабочие колонны на все время войны всех немцев, годных к физическому труду мужчин в возрасте от 15 до 55 летнего возраста и женщин от 16 до 45 летнего возраста, исключая беременных и имеющих детей до 3-х летнего возраста». Бюро обкома партии обязывало секретарей райкомов, исполкомы райсоветов принять меры к недопущению расхищения лично принадлежащего мобилизуемым немцам скота и продовольствия. В случае же полной мобилизации немецкой семьи, принадлежащий им скот, продовольствие и другое имущество передавались колхозу в общественный сектор274.

Документы показывают, что только за конец 1942–начало 1943 гг. было мобилизовано несколько тысяч немцев. Списки дают основания считать, что мобилизация проводилась по «трем каналам»: по линии военкоматов, НКВД, а также органами местной власти (сельсоветами и райисполкомами). Как правило, колонна (от 10 до 100 чел.) прибывала в город и затем шло «распределение». В Петропавловске было два объекта, где требовалась рабочая сила – это строительство ТЭЦ-1 и государственная строительно-монтажная контора (ГСМК-52)275. Численность трудармейцев на возведении ТЭЦ-1 доходила к пуску ее первой очереди (15 июня 1943 г.) до 900 чел., а численность немцев в ГСМК-52 во время войны составила 150 чел. (в основном, женщины). Они строили жилые дома, а также возводили корпуса, складские помещения для эвакуированных заводов. В архиве составлен именной каталог на всех немцев, мобилизованных из районов области и отбывавших трудовую повинность в Петропавловске.

Работа на строительстве ТЭЦ-1 была исключительно тяжелой: практически не было никаких механизмов, машин, все делалось вручную. Особенно трудно приходилось землекопам, имеющим одно-единственное орудие труда – лопату. Жили в бараках. На работу и обратно ходили под конвоем. К трудностям фактического плана прибавлялись проблемы морально-психологические. Бывший трудармеец Леондор Коллерт, 1922 г.р., проживавший до мобилизации в Келлеровском районе, рассказал: «Было, конечно, очень тяжело. Нас мобилизовали вместе с женой Фридой. Я был на ТЭЦ-1 землекопом, она – штукатуром в ГСМК-52. Идешь на работу, рядом сопровождающие (охрана была так, для вида – куда и зачем побежишь?). Очень сердитые, чуть-что может съездить рукавицей по морде. Работай! Вам тут не курорт! Все живы-здоровы! А наших там бьют до смерти и калечат! Ваши… Возражать нельзя. Да и что тут скажешь? Благодаря Богу только и выжили».

В других местах было еще значительно хуже. Мобилизованные немцы направлялись за пределы области – в Поморье, Сибирь и на Урал, и их было подавляющее большинство. Из воспоминаний П. Циглера, к началу войны военнослужащего Красной Армии, старшего сержанта, командира взвода связи (1940 г.): «12 сентября 1941 года меня и других военнослужащих немецкой национальности демобилизовали «за невозможностью использовать. В начале января 1942 г. все мужское население от 15 до 55 лет было мобилизовано военкоматами в так называемые Трудовые колонны. Наш эшелон отправили в г. Котлас Архангельской области на строительство железных дорог и железнодорожного моста через реку Северную Двину. В Котлас мы прибыли 19 января 1942 года в распоряжение лагерного пункта № 219 НКВД СССР В срочном порядке были переоборудованы 18 овощехранилищ в бараки с двух – и трехярусными сплошными топчанами. Лагерь был опутан тремя рядами колючей проволоки, с вышками по углам, мощными прожекторами… Словом, это был образцовый тюремный лагерь для уголовников со всеми требованиями, оговоренными уставом конвойной службы. В него-то и заперли много таких как я, советских граждан, у которых родная власть без всякого суда и следствия и без малейшей вины отобрала не только свободу, доброе имя и честь, но и у очень многих – саму жизнь. Причина – война, а повод единственный – национальность немец. Самая страшная зима была с 1942 на 1943 год. Морозы за 30 градусов, а ночевать приходилось в овощехранилищах на голых нарах. Спать было совершенно невозможно, даже если на ноги поверх натянуть рукава фуфайки, накрепко завязать на подбородке уши от шапки. Весной 1943 года началась эпидемия дизентерии. Люди умирали, как мухи. Из многих близких родных вернулись лишь двое – я и младший брат Адам. В этом лагере я находился до 31 марта 1949 года. В марте 1953 года строительство дороги было законсервировано, заключенные немцы были амнистированы. А мы, трудоармейцы, еще долго находились «под колпаком» комендатуры НКВД»276.

Несмотря на всевозможные гонения со стороны властей численность немнаселения не уменьшалась, а увеличивалась. Так, начиная с 1944 г. трудармейцам Петропавловска разрешалось «выписывать жен». Правда, для этого требовалась хорошая работа и отличное поведение. На практике это выливалось в многочисленные прошения руководства организаций в местные органы НКВД277.

Воспоминания помогают воссоздать картину жизни немцев в тот период278. Их статус характеризовался унизительными процедурами регистрации, перерегистрации и отметок в комендатурах. Регламентировался и жестко контролировался каждый шаг. Чтобы отъехать или отойти от места проживания на 3-5 км требовалось специальное разрешение. Трагикомический случай рассказал Л. Коллерт, который после войны остался работать на ТЭЦ плотником, а проживал в собственном доме в Рабочем поселке (окраинный район тогдашнего Петропавловска):



Как-то летом съездил в район Новопавловки (в настоящее время входит в черту города – М.М.), накосил немного сена для коровы. На беду на следующий день пришел проверяющий из местного НКВД. Мы были с ним «почти друзья», он наведывался «по службе», я угощал его не только чаем…

-Эге, Леандор, куда-то далековато отлучался, - воскликнул он, глядя на копну сена. Шесть суток тебе ареста.

Собрался, пошел «отсиживать». По истечение 3 суток в камеру приходит группа работников охраны: иди, мол, домой. Прибыла большая группа арестованных – негде размещать…И вот уже осенью где-то в начале ноября вновь пришел ко мне мой «друг-куратор», посидели, поговорили «за жизнь». Прощаясь, он сказал: Леандор, дружба дружбой, а служба службой. В тот раз, когда я тебя посадил за отлучку, ты отбыл в изоляторе только три дня из шести положенных. Так что собирайся, пойдешь «досиживать». Я собрался и пошел досиживать… Это еще «по дружбе», легко отделался…

Самовольный выезд определялся как побег и карался тюремным заключением до 20 лет. Ответственности подлежали также лица, укрывавшие бежавших, ибо доносительство вменялось в обязанности каждого гражданина, независимо от национальности.



Михеева Л.В. /Караганда, Казахстан/
О ЗАХОРОНЕНИЯХ ПЛЕННЫХ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

В ЦЕНТРАЛЬНОМ КАЗАХСТАНЕ


Вполне вероятно, что ситуация с захоронениями немецких военнопленных в Центральном Казахстане мало чем отличается от подобных ситуаций в других регионах СССР, в т.ч. Западной Сибири. Поэтому есть возможность сравнить тенденции, определить отличия и, самое главное, помнить о жертвах второй мировой войны, не разделяя по странам и народам. В конечном итоге, Высший Суд и сам все рассудит…

В начальный период войны учет умерших пленных велся неудовлетворительно, несмотря на приказ НКВД СССР от 7 августа 1941 г., которым была утверждена инструкция «О порядке содержания военнопленных в лагерях НКВД», которая определяла порядок извещения о смерти пленных, их погребения и выдачи имущества умерших их родственникам. В соответствии с инструкцией смерть каждого пленного и ее причины должны были удостоверены актом медосмотра, а место погребения должно было отмечаться опознавательным знаком с указанием матрикулярного номера и номера учетного дела279. На практике такое происходило далеко не всегда.

Необходимо отметить, что, несмотря на небольшое количество военнослужащих иностранных армий, попавших в плен в первые годы войны, смертность среди них была очень высокой. В 1941 г. в плен было взято 9 147 чел., из них умерло 222 чел., что составило около 2,5 % от всех плененных. В 1942 г. из 46 047 военнопленных умерло 8 680 чел. или 19 %. В 1943 г. из 181 148 чел. умерло 119 222 чел. или 66 %280.

В докладной записке НКВД СССР на имя Л.П. Берия от 30 декабря 1942 г. перечислены основные причины смертности среди военнопленных:

- плохое обеспечение пунктов их сосредоточения продовольствием и обмундированием;

- перемещение военнопленных пешим ходом на большие расстояния до железных дорог практически без организации питания в пути следования;

- транспортировка в тыловые лагеря в вагонах, не оборудованных нарами, без теплой одежды, при большой скученности и плохой организации питания и т.д.281.

Для получения точных сведений 13 августа 1943 г. была принята директива НКВД СССР «О порядке учета умерших военнопленных», которой утверждалась «Инструкция по оформлению документов персонального учета на умерших военнопленных в лагерях и госпиталях НКВД». Директивой предлагалось начальникам лагерей и госпиталей оформить персональный учет умерших за все время войны, с тем, что бы учетные данные совпадали с реальным количеством282.

Учитывая, что умерших в ряде лагерей и госпиталей иногда хоронили в случайных, не отведенных для этих целей местах, 24 августа 1944 г. вышло распоряжение ГУПВИ НКВД СССР «О захоронениях военнопленных». Документом регламентировалось для захоронения умерших военнопленных отвести в непосредственной близости от лагеря или госпиталя специальные участки свободной земли. Участки должны быть огорожены колючей проволокой и разбиты на квадраты. В каждом квадрате должно быть 5 рядов могил по 5 могил в каждом ряде. На каждую могилу необходимо было установить опознавательный знак – прочный кол с прибитой к нему в верхней части дощечкой, на которой должны быть указаны числителем номер могилы и знаменателем номер квадрата. Для учета умерших военнопленных и мест их захоронения необходимо было завести кладбищенскую книгу, в которую вносились следующие сведения об умерших военнопленных: фамилия, имя, отчество, год рождения, национальность, воинское звание, дата смерти и дата захоронения, номер могилы и номер квадрата, в котором захоронен труп умершего. К кладбищенской книге прилагался план кладбища с разбивкой его на квадраты, с указанием номеров квадратов и имеющихся могил. Дополнительно к этой книге и для оперативного поиска должна была заводиться алфавитная книга, в которую на соответствующую букву заносилась фамилия и имя умершего и его порядковый номер, под которым он записан в кладбищенской книге283.

Следует отметить, что данная директива не всегда выполнялась на местах. В целях проверки и контроля 7 декабря 1945 г. было издано новое распоряжение ГУПВИ НКВД СССР «Об учете умерших военнопленных». Тогда создавались специальные комиссии из состава оперативных работников НКВД–УНКВД, которым поручалось на местах проверить порядок захоронений и состояние учета умерших. Директивой запрещалось захоронение трупов военнопленных в общие могилы (по нескольку трупов в одну могилу) и без нательного белья. Умерших офицеров необходимо было хоронить в белье и в верхней одежде284.

В 1944 г. происходит снижение численности умерших по сравнению с 1943 г. (71 834 чел. в 1944 г. против 119 222 чел. в 1943 г.)285, но смертность среди пленных все равно оставалась высокой. Это отмечалось в распоряжении НКВД СССР от 3 марта 1945 г. «О принятии неотложных мер по предотвращению смертности среди военнопленных». Данным распоряжением к начальникам лагерей предъявлялись требования о принятии мер к укреплению физического состояния военнопленных286.

В дальнейшем (в 1946–1947 гг.) НКВД СССР был принят ряд директив и распоряжений о мероприятиях по снижению заболеваемости и смертности в лагерях для пленных и интернированных287.

Что касается смертности содержавшихся в Центральном Казахстане, то наиболее подробная информация по умершим военнопленным и интернированным сохранилась по Спасскому лагерю № 99, через который за годы существования прошло 66 746 военнопленных 33 национальностей. 7 765 военнопленных умерли и были захоронены на Карагандинской земле, что составило чуть больше 11 % от общего количества военнопленных, содержавшихся в Спасском лагере. Из 29 777 немцев, содержавшихся в лагере, умерло 4 875 чел. (более 16 %)288.

Наиболее высокий процент смертности приходится на военные годы – с 1941 по 1945 гг. Это обусловлено тем, что в лагерь попадали пленные практически с поля боя, часто с серьезными ранениями, ослабленные долгой транспортировкой в Казахстан. В послевоенные годы они умирали из-за различных болезней или в связи с трагическими случаями на предприятиях, где они работали. Хоронили военнопленных на кладбищах, расположенных вблизи отделений, в которых они содержались.

По имеющимся документам удалось подсчитать количество умерших военнопленных за 1942–1949 гг., содержавшихся в Спасском лагере № 99. Сведения за 1942 г. неполные: отсутствуют данные за январь – июнь. В период с июля по декабрь 1942 г. умерло 1 195 военнопленных различных национальностей289. В 1943 г. в лагере умерло 241 чел.290. Не обнаружены данные о количестве умерших военнопленных в июне 1944 г., за остальной период этого года умер 1 551 военнопленный291.

Резкое увеличение смертности среди военнопленных с августа 1944 г. объясняется прибытием в лагерь нового, физически ослабленного, контингента в количестве 5 469 чел. Основной причиной смертности в 1944 г. были дистрофия (только за IV кв. от нее умерло 745 чел.), пневмония, дифтерия. Летом 1945 г. в Спасский лагерь поступила новая партия, что вновь привело к скачку в количестве умерших. Всего за 1945 г. умерло 2 436 чел.292. Причинами смертей в 1945 г. были дистрофия (более 80 %), туберкулез, пневмония, производственные травмы.

Таким образом, общее количество умерших за 1942–1945 гг. составляет 5 423 чел., или 70 % от всех военнопленных, умерших в Спасском лагере за 1941–1950 гг. В 1946 г. умерло 438 чел.: 190 военнопленных бывших европейских армий, 230 –японской армии, 18 – интернированных293. В течение 1947 г. умерло 362 чел.294. В 1948 г. умерло еще 186 военнопленных и интернированных295. Основными причинами смерти среди военнопленных и интернированных по-прежнему были туберкулез, воспаление легких и производственные травмы. За 1949 г. умерло 88 военнопленных и интернированных иностранных граждан296, а причиной их смертности в подавляющем большинстве были производственные травмы. Сведения о смертности среди заключенных Спасского лагеря для военнопленных и интернированных в 1950 г. не обнаружены.

Как видно из вышеприведенных данных, с 1946 г. начинается снижение смертности среди заключенных. Это объясняется тем, что началась репатриация военнопленных и интернированных, в первую очередь больных и ослабленных, дававших наибольший процент смертности, на родину. После войны наладились жилищно-бытовые условия содержания заключенных, их медобслуживание, были образованы оздоровительные отделения, в которых военнопленные и интернированные могли поправить свое здоровье.

Достаточно подробные документы сохранились по Спасскому лагерю № 99. Учет умерших осуществлялся путем записи в специальных кладбищенских книгах, составлявшихся отдельно по каждому лагерному отделению и хранящихся в настоящее время в архиве управления Комитета по правовой статистики и специальным учетам Генеральной прокуратуры по Карагандинской области297. Кроме списков умерших по каждому кладбищу составлялась и кладбищенская схема. В соответствии с существовавшим порядком территория каждого кладбища военнопленных разбивалась на квадраты по 25 могил в каждом. Каждый квадрат имел свой номер. Нумерация могил осуществлялась отдельно для каждого квадрата. На каждый могиле устанавливался опознавательный знак – деревянный кол с прибитой на нем дощечкой. Захоронения японских военнопленных осуществлялись отдельно от военнопленных европейских стран. Территория кладбища ограждалась проволокой298. Кладбищенская схема представляла собой чертеж. На нем изображались пронумерованные квадраты, в каждом из которых указывались двадцать пять пронумерованных могил. Кладбища создавали либо на территории лагерных отделений, либо в непосредственной близости от них. По каждому кладбищу составлялась «легенда». Она представляла собой схему его расположения на местности с необходимыми привязками и ориентированную по частям света.

Проверка состояния кладбищ Спасского лагеря для военнопленных и интернированных, проводимая в соответствии с директивой ГУПВИ НКВД СССР от 7 декабря 1945 г., показала ряд нарушений, допускаемых при захоронениях военнопленных и интернированных: некоторые кладбища были неогороженными и не разбитыми на квадраты; на могилах не всегда устанавливались опознавательные знаки; на кладбищах лагерных отделений №№ 5 и 8 были обнаружены трупы пленных, зарытые на недостаточную глубину, захороненные без белья. Приказом начальника лагеря № 99, изданного по результатам проверки, на начальников лаготделений возлагалась персональная ответственность за порядок захоронений умерших299.

В соответствии с распоряжением МВД СССР от 24 мая 1949 г. № 324 после ликвидации лагеря или лагерного отделения кладбища передавались под надзор местных органов МВД, о чем составлялся соответствующий акт. Начальники управлений лагерей и лагерных отделений при передаче кладбищ обязывались привести захоронения военнопленных и интернированных в надлежащий вид. Документация по учету захоронений (кладбищенские и алфавитные книги, планы-схемы кладбищ) передавались на хранение в архивы МВД на правах «совершенно секретных». В распоряжении отдельно оговаривалось «недопущение без специальной санкции МВД СССР занятие кладбищ военнопленных и интернированных под посевы или строительства»300. Ко времени издания данного распоряжения многие кладбища уже не существовали или находились в полуразрушенном состоянии.

Что касается кладбищ Спасского лагеря, то 17 мая 1950 г., в соответствии с актом приема-передачи, то они были переданы под надзор УМВД по Карагандинской области. Наряду с кладбищенскими книгами и планами-схемами кладбищ данный документ является ценным источником, который позволяет, спустя более пятьдесят лет после закрытия кладбищ, обнаружить захоронения иностранных военных и гражданских лиц в Карагандинской области.

На самом большом кладбище для военнопленных и интернированных лагерного отделения № 1, расположенном возле пос. Спасск, было захоронено 5 152 чел. Следует отметить, что на Спасском кладбище до января 1945 г. захоронения производились по нескольку трупов в одну могилу (так захоронено 3 513 чел.) и лишь с января 1945 г. кладбище было разбито на квадраты, а погребения военнопленных и интернированных стали производиться в отдельные могилы.

На кладбище лагерного отделения № 2, расположенном в девяти километрах от станции Большая Михайловка было захоронено 200 чел. Лаготделения №№ 3, 5, 13 и 19, расположенные в районе шахты им. Костенко, имели общее кладбище, на котором захоронено 728 чел. (151 из 3 лаготделения, 557 из 5 отделения, 15 чел. из 13 отделения и 5 чел. из 19 отделения). На кладбище отделения № 6, расположенном недалеко от шахты № 33-34 Сталинского района, было захоронено 308 чел. Военнопленные, содержавшиеся в отделениях №№ 7, 10 и 16 в количестве 412 чел. были захоронены в районе шахты № 83-84. Здесь было похоронено 292 военнопленных из 7 лаготделения, 14 чел. из 10 отделения и 106 чел. из 16 отделения.

На кладбище, расположенном на территории поселка шахты № 6-новая Кировского района, захоронено 399 чел.: 52 военнопленных из 4 лагерного отделения, 237 из 8 отделения и 110 из 15 отделения. В районе шахты № 20 захоронено 134 чел., содержавшихся в 9 лагерном отделении. В трех км восточнее второго Кирзавода похоронено 178 чел. из 11 лаготделения. В поселке Дубовка захоронено 96 чел., содержавшихся в 12 лаготделении. Пленные 20 лаготделения в количестве 79 чел. захоронены на кладбище в пос. Сарань. В районе каменного карьера пос. Сарань похоронены 9 пленных из 14 отделения. Южнее станции Сортировочная, где размещалось 20 лаготделение, захоронено 12 чел. На кладбище 22 отделения, расположенном в районе станции Новая Караганда, захоронено 3 военнопленных. На момент передачи все кладбища были огорожены проволокой или железным забором, каждая могила имела опознавательный знак301. В акте отсутствуют сведения о захоронениях военнопленных, содержавшихся в лаготделениях №№ 17, 18, 21, 23 и 24. Возможно, к этому времени кладбища перечисленных отделений уже перестали существовать.

Со временем кладбища практически всех отделений Спасского лагеря для были разрушены. Многие из них попали в зоны промышленного или гражданского строительства, а некоторые, располагавшиеся в районах шахтных выработок, были затоплены. На сегодняшний день единственным сохранившимся кладбищем для военнопленных и интернированных (и самым крупным в Центральном Казахстане) является Спасское кладбище. Известно и точное количество военнопленных и интернированных, содержавшихся в лагере № 99.

Но, к сожалению, сведения о количестве умерших, находившихся в Джезказганском и Балхашском лагерях для военнопленных и захороненных на кладбищах лагерей №№ 37 и 39 менее полные, а данные об умерших военнопленных лагеря № 502 отсутствуют вовсе. Известно, что в Джезказганском лагере из 6 750 военнопленных, содержавшихся там в 1946–1947 гг., умерло 196 чел. (из них 155 с диагнозом – дистрофия)302. Место захоронения умерших лагеря № 39 в документах не указано. Книга регистрации, содержавшихся в Балхашском лагере № 37, содержит сведения о 2 855 заключенных (в подавляющем большинстве японцах), прошедших через лагерь в 1945–1948 гг.303. В кладбищенской книге лагеря № 37 имеются сведения о 48 военнопленных, умерших за период с 1 декабря 1945 г. по 1 октября 1947 г.304. Кроме этой книги, в документах управления Балхашского лагеря № 37 имеются списки, акты смерти и врачебные свидетельства с указанием фамилий, имен и отчеств умерших, сведения о местах захоронения305.

Еще в январе 1957 г. на переговорах между правительственными делегациями СССР и ГДР была достигнута договоренность о том, что в Советском Союзе будет обеспечиваться уход за могилами и кладбищами, на которых захоронены умершие военнопленные бывшей германской армии, союзных с ней армий и интернированные граждане306. Однако долгие годы сведения о захоронениях в Центральном Казахстане не были известны широкой общественности. Лишь сравнительно недавно документы по истории военнопленных и их захоронениям были рассекречены и введены в научный оборот. Бывшие пленные, их родственники, делегации различных стран получили возможность посещать могилы интернированных иностранных граждан и военнопленных, захороненных в Карагандинской области.

С начала 1990 гг. представительства различных зарубежных стран стали устанавливать памятные мемориалы соотечественникам, захороненным в Центральном Казахстане. На сегодняшний день на Спасском кладбище правительствами и общественными организациями Венгрии, Германии, Италии, Польши, Румынии, Финляндии, Франции и Японии установлены мемориальные знаки в память о своих согражданах, умерших во время нахождения в плену307.

Морозова А.В. /Ишим, Россия/
Г.Ф. МИЛЛЕР КАК ИССЛЕДОВАТЕЛЬ СИБИРИ
Неутомимый собиратель, строгий и точный в своих ученых работах, Миллер был настоящим отцом русской исторической науки, которая до сих пор еще не исчерпала всего богатства

собранного им материала

К.Н. Бестужев-Рюмин


Более 250 лет назад завершилась Вторая камчатская экспедиция (1733–1743 гг.), организованная российским правительствующим Сенатом, Синодом и Академией наук и возглавленная В. Берингом. Ее открытия положили начало сибиреведению и имели мировое значение в различных областях знания. В изучении истории и этнографии сибирских народов заслуга принадлежит и сухопутному отряду, в составе которого были ученые, студенты, адъюнкты, геодезисты, живописцы, рабочие, солдаты.

Миллер, немец по национальности, приехавший в Россию 25-летним юношей и проживший здесь долгую и плодотворную жизнь, был руководителем отряда, задачей которого было выявление возможностей обогащения государства и обнаружение путей для дальнейшего его продвижения на Восток. Отправляясь в путь, Миллер имел научные планы, свидетельствовавшие об ясности мысли и понимании стоявших перед ним задач.

Нельзя сказать, что в то время его научная подготовка соответствовала обширности этих планов: в 1733 г. из Петербурга уезжал новичок, который только приступил к работе над историческими источниками. Через десять лет Миллер вернулся в столицы уже выдающимся специалистом не только в области истории, но и географии и этнографии. Десять лет непосредственной работы в архивах и наблюдений на месте дали ему не только обширные и всесторонние познания. Научной лабораторией, в которой сложилась его методика, сформировались ХVIII в. взгляды на задачи исторического труда, были сибирские архивы. С исключительной работоспособностью он извлекал из огромного количества «архивных писем» необходимые ему данные и на ходу обрабатывал их. На ходу составлял один научный очерк за другим, посылал по дороге из каждого большого города в академию целую кипу ученых «обсерваций» по самым разным вопросам. На живом деле сложился выдающийся исследователь, на непосредственной работе над источником сформировалась отличавшая его техника. Можно сказать, что десять лет Камчатской экспедиции создали Миллера как ученого европейского масштаба.

Во время этой экспедиции вся его деятельность по собиранию источников по истории, географии и этнографии Сибири была организована согласно требованиям данной ему инструкции. В каждом городе Миллер разбирал архивные документы, снимал копии с интересующих его дел. Работе в архивах предшествовало получение сведений о данном городе и уезде, которые Миллер требовал еще до приезда в город. Анкета, которую Миллер посылал в провинциальные канцелярии Сибири, заключала в себе около 20 вопросов, на которые нужно было дать ответ на основании имевшихся у них дел и переписки. Этот источник получения сведений по географии и истории уезда был расширен собиранием известий при помощи ясачных сборщиков, посылавшихся за сбором ясака и за сведениями, которые были ему необходимы.

Данная форма собирания исторических и географических сведений о местах, которые он не мог сам посетить, иногда заменялась опросом знающих людей, бывавших в тех местах. Миллер применял также личные беседы с представителями местного населения. Общение с разными группами населения давало в руки Миллера не только устные сведения, но и письменные источники. Наряду с собиранием исторических и географических данных Миллер собирал словарные и этнографические материалы, предметы древности, одежду сибирских народов. Он придавал большое значение паралингвистическим средствам, собирал рисунки.

Результатом десятилетней экспедиции Миллера явился обширный труд по истории Сибири, который он успел довести до 1660 гг. Он создал несколько монографий по отдельным вопросам, являющихся главами незаконченной части его истории, которые выходят далеко за эту хронологическую грань: «История о странах при Амуре лежащих» (1689 г.), «Описание морских путешествий» (до 1749 г.), «Известие о строении крепостей на Иртыше» (до 1720 г.). Таким образом, работы Миллера охватывают историю Сибири с периода завоевания. Исходя из своих принципиальных положений, Миллер стремился строить выводы исключительно на показаниях источников и избегал различных догадок, всего того, что «ни по каким историческим известиям доказано быть не может».

Центром внимания для Миллера являлся исторический источник, на основании которого он утверждал тот или иной факт. Из-за этого у него устанавливается к источнику какое-то бережное отношение, почти культ. Миллер являлся убежденным и страстным собирателем материалов, и в этом отношении нельзя отказать ему в большом здравом смысле. Собирание материалов в той стадии российской исторической науки было действительно первоочередной задачей. И эту работу он проделал не только добросовестно, но и с увлечением. Он первый приступил к систематическому обследованию архивных фондов и составил грандиозную коллекцию архивных списков о крае. Материалы из сибирских древнехранилищ он пополнял документами, взятыми из частных архивов. Однако, вскоре убедившись, что архивные материалы не простираются до самых древних времен, Миллер стал собирать и анализировать летописи, хронографы, степенные книги.

Помимо письменных источников Миллер придавал большое значение устному преданию. Он является одним из первых собирателей русского и «туземного» фольклора, в его книге постоянно встречаются ссылки на словесные источники – предания или показания очевидцев. Первым из российских историков Миллер обратился к археологии. Он первый оценил важность изучения археологических древностей, изучал не только туземные, но и русские городища, тем самым, опережая археологов.Далее Миллер ставил историю в тесную связь с этнографией. Он не упускал возможности наблюдать за обрядами и изучать религию народов. Он собрал довольно значительную этнографическую коллекцию, которую он передал в Кунсткамеру.

Но самой значительной стороной «Истории Сибири» Миллера является последовательное стремление автора научным путем разрешить этногенетические вопросы. В этой области он намечает новые пути, исходя из научных предпосылок Лейбница и резко порывая со средневековой этнографией, оперировавшей при определении принадлежности к той или иной группе народов исключительно сходством и единообразием обычаев. Миллер считал, что характеристическое различие народов заключается не в нравах и обычаях, не в религии, а единственным «безошибочным признаком» является язык.

Таким образом, на место фантастической генеалогии народов, господствовавшей в течение всего ХVIII в. в литературе и основанной на Библии и на показаниях греческих и латинских писателей, Миллер кладет в основу классификации народов научный принцип языкового сходства. Исходя из этого принципа, он сумел исправить целый ряд этнографических ошибок, которые существовали не только в ХVIII в., но и продолжали быть в силе до недавнего времени.

Естественно, что при том большом значении, которое Миллер придавал языкам для определения племенного состава населения Сибири, он должен был обратить исключительное внимание на лингвистику. Он детально производил записи слов из языков различных сибирских народов. В итоге он собрал большое число «вокабуляров» сибирских народов, которые послужили материалом исследований Фишера. Но привлекая лингвистику как подсобную дисциплину, он требовал, чтобы языки изучались исторически, т.к. он считал, что истинный лингвист должен выводить свои заключения лишь тогда, когда видит, что сходство языка подтверждается историей.

Исходя из всего вышесказанного, можно утверждать, что Миллер привлек для исторических работ по краю обширный и разнообразный материал – архивные акты, татарские и монгольские источники, устные предания, данные археологии, этнографии, лингвистики и генеалогии. Собранные Миллером рукописи и книги после его смерти долгое время оставались без должного внимания и не послужили исследователям русской старины богатым материалом. Само существование Миллеровской коллекции было на время почти забыто в ученых сферах. Известны лишь единичные случаи обращения к этому фонду, которые нашли отражение в печатных трудах академика К.М. Бэра. К «портфелям Миллера» обращались С.М. Соловьев, П.Н. Милюков.

В начале 1890 гг. к собранию Миллера обращался академик В.В. Радлов, который дал довольно много извлечений из рукописей Миллера в своих «Сибирских древностях». Радлов снабдил тексты Миллера очень ценными примечаниями и рисунками, взятыми из фонда рисунков камчатской экспедиции и других собраний рисунков о Сибири.

Наследие Миллера до сих пор мало изучено. Основные трудности работы с ним заключаются в колоссальном объеме материалов, в том, что Миллер писал на немецком языке, значительно отличающемся от современного, крайне неразборчивым подчерком, с элементами стенографии и многочисленными включениями слов и выражений на латинском и русском языках.

Задачи, которые Миллер ставил перед собой в области изучения этнической истории и этнографии сибирских народов, наиболее отчетливо отражены в его специальных инструкциях. Именно в них изложен ряд положений, в частности, принципы по которым следует разделять народы. Миллер разработал ряд принципов, по которым он определял этнический состав народа, что позволило ему сделать ряд открытий, многие из которых остались неизвестными исследователям последующего времени и выявлялись ими практически заново, в частности, это касается подразделения остяков на три совершенно самостоятельных народа: хантов, селькупов и кетов, установление родства между тунгусами и маньчжурами и выявление широкой общности самодитских народов.

Проблема вхождения коренных народов Сибири в состав России освещается Миллером весьма неоднозначно. Так, нежелание ненцев, юраков, чукчей, коряков принимать русское подданство он объясняет их «дикостью», в то время как собранные им материалы свидетельствуют о более веских причинах, таких как неэффективность и порочность системы управления местным населением, а также злоупотребление местных властей, повсеместное взяточничество и грабеж. Тем не менее, взгляды Миллера сильно варьировались в зависимости от того, в какой роли он выступал в конкретной работе – как историк или как этнограф. Особенно ярко это проявилось при обосновании им исторических прав России на левобережье Амура, о необходимости возвращения которого силой он писал неоднократно. Именно в ходе присоединения к России Приамурья злоупотребления и жестокость в отношении местного населения, проявленные руководителями первых экспедиций, были столь вопиющими, что руководство Сибирского приказа была вынуждена запретить им появляться в этом районе когда-либо. Миллер не мог не знать этих фактов. Миллер считал, что необходимо применять меры по обеспечению лояльности коренного населения по отношению к русским. Он особо подчеркивал значение клана тунгусских князей Гантимуровых в Забайкалье, составлявших там два с половиной столетия региональную политическую элиту.

Миллер собирал материалы об основных хозяйственных занятиях местного населения и их материальной культуре. Он не давал однозначной и единой оценки перемен в жизни коренного населения Сибири, связанных с русским воздействием, хотя и акцентировал внимание на положительном влиянии русского населения в сфере хозяйственной деятельности и материальной культуры. По материалам Миллера, которые были систематизированы А.Х. Элертом, можно заключить, что воздействие аборигенной культуры на русскую в материальной сфере было более заметно в неземледельческих районах на севере и северо-востоке Сибири. Проблемам адаптации русского населения к тяжелейшим условиям Севера посвящено немало работ, и исследователи единодушны в том, что заимствования землепроходцев у коренного населения были наиболее значительны, поскольку относились к сфере непосредственного жизнеобеспечения.

Миллер очень интересовался проблемами семьи и брака, рождения и воспитания детей. В сфере духовной культуры Миллер исследовал религиозные верования и обряды сибирских народов. Однако особенно интересными являются сведения о сибирском шаманизме. Миллер неоднократно наблюдал лично камлания и опросил десятки шаманов. Любопытны его наблюдения о влиянии шаманизма на русских. В наши дни этнографические труды Миллера приобретают особую актуальность, когда полевые исследования дают все более скудные материалы по самобытной культуре народов и по ним трудно судить о религиях даже в ХIХ в., не говоря уже о более раннем периоде. Особенно большие возможности в этом отношении открывают неопубликованные и практически неизвестные рукописи Миллера.




  1. Алпатов М.А. Неутомимый труженик: о научной деятельности академика Г.Ф. Миллера. Вестник АН СССР. 1982. № 3. С. 117-124.

  2. Артемьев А.Р. Народы Сибири в трудах Г.Ф. Миллера // Вопросы истории. 2001. № 2. С. 158.

  3. Каменский А.Б. Работал для веков в глуши // Родина. 1990. № 3. С. 20-21.

  4. Миллер Г.Ф. История Сибири. 2-е изд., допол. Т. 1. М., 1999. С. 12-75.

  5. Семенова А.В. Немцы в России. Энциклопедия. История Отечества. 2000. № 5. С. 196.

  6. Степанов В. Российские немцы // Живописная Россия. 2001. № 2. С. 6-9.


Московкин В.В. /Тюмень, Россия/
ПРОВАЛ КОРНИЛОВСКОГО МЯТЕЖА НА УРАЛЕ И В ЗАУРАЛЬЕ

(август 1917 г.)


Летом 1917 г. в политической борьбе на Урале выявились тенденции, характерные для наиболее развитых центральных районов страны. У эсеров выявилось левое крыло – предвестник ослабления партии. Меньшевики перестали расти численно и остановились в своём развитии. Кадеты попали в политическую изоляцию. Коалиция либералов с социалистами рушится.

Глава второго коалиционного Временного правительства А.Ф. Керенский, понимая бесплодность полумер в борьбе с большевиками, считал необходимым установление в стране твёрдой власти. 4 августа на Всероссийском съезде губернских комиссаров и представителей губернских комитетов он говорил: «И нет другой задачи более важной и более жизненной для русского государства, для будущего русского народа и народов России и для будущего революции, как создать во что бы то ни стало твёрдую, решительную и единую революционную власть!»308. После Московского совещания А.Ф. Керенский пришёл к выводу о необходимости введения жёсткого гражданского и военного руководства, а так же ограничения политических свобод, даже если это приведет к окончательному разрыву с Советами и народными массами309. Однако он опоздал. 25 августа генерал Л.Г. Корнилов, не без оснований обвинив большевиков в разложении армии, потребовал у правительства навести порядок, прекратить дальнейшее развитие кризиса и двинул на Петроград «дикую дивизию», пообещав при этом «довести народ до Учредительного собрания»310.

Все демократические силы страны объединились в борьбе с корниловцами. На Урале и в Зауралье силы, выступавшие за установление порядка, оказались неподготовленными к организованному выступлению. Каких-либо попыток оказания практической помощи Корнилову не произошло. Поддержка этого выступления в Зауралье выразилась лишь в единичных случаях его публичного одобрения. В Таре помощник уездного комиссара Михайловский по требованию населения был отстранён от должности за выраженное «сочувствие генералу Корнилову»311. В Омске объединённое собрание Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов под влиянием меньшевиков – интернационалистов, большевиков и левых эсеров приняло решение об отстранении полковника Прединского от должности командующего войсками округа как единомышленника Корнилова. Был так же отстранён от должности правительственный комиссар Н.И. Лепко. После поражения мятежа А.Ф. Керенский писал: «Собственно говоря, политический провал военной авантюры обнаружился сразу. Не только демократические, но и широкие либеральные круги вне Петербурга (и отчасти Москвы) решительно и сразу осудили попытку совершить государственный переворот. В своей собственной партии те столичные кадеты, которые были за диктатуру, оказались ничтожном меньшинстве…»312.

Напуганные угрозой возвращения старых порядков, умеренные социалисты, мгновенно сплотившись, рефлекторно сместились влево. Партийные распри отошли на второй план, чем удачно воспользовались большевики. Отменив неустойчивость эсеров и меньшевиков, ленинцы и в дальнейшем в годы гражданской войны в случае необходимости использовали жупел контрреволюции для их перетягивания на свою сторону. В конце августа большевики проявили значительную активность. Созданный под их руководством в Екатеринбурге объединённый Революционный комитет потребовал перехода власти к Советам, отмены смертной казни и установления контроля над производством и распределением313. Тем ни менее в большинстве случаев борьбу с корниловским выступлением возглавляли эсеры и меньшевики. Так, в Перми большевики не вошли в революционный комитет. В Уфе исполком Советам рабочих и солдатских депутатов призвал «всю революционную демократию к объединению и сплочению» в борьбе с «взбунтовавшимся генералом» и к поддержке Временного правительства314. В Шадринский революционный штаб, образованный местным Советом для борьбы с корниловцами, вошёл лишь один большевик. В Тобольской губернии инициатива борьбы с «контрреволюцией» полностью принадлежала умеренным социалистам.

Главную роль в разгроме корниловщины, несомненно, сыграли народные массы, не желавшие возвращения старого режима. Оренбургский губернский комиссар Н.В. Архангельский сообщал 5 сентября в Министерство внутренних дел: «многие волостные земельные комитеты просят сообщить Временному правительству, что всё население губернии… возмущено контрреволюционным мятежом Корнилова»315. Во всех губернских и большинстве уездных городов прошли многолюдные митинги и собрания населения, осудившие выступление корниловцев, которое, как лакмусовая бумажка, чётко выявила новое соотношение политических сил в стране. Поражение Корнилова нарушило до сих пор с трудом удерживаемый Временным правительством «баланс сил»316.

Маятник настроений широких масс качнулся влево. Это показал начавшийся процесс «большевизации Советов». Большевики не упустили своего шанса. Кадетская газета «Свободное слово» (Тюмень) характеризовала корниловщину и большевизм как две опасные крайности политической жизни страны: «Не было бы большевиков, – говорилось в редакционной статье газеты 12 сентября 1917 г., – не было бы корниловщины. Не будь корниловского восстания – не произошло бы усиления влияния большевиков в Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов. Эти две величины, взаимоуничтожающие друг друга, одинаково вредны для нашей государственности»

.
Муртузалиева Л.Ф. /Екатеринбург, Россия/
ПОЛОЖЕНИЕ ВОЕННОПЛЕННЫХ НА УРАЛЕ В ГОДЫ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ
С началом Первой мировой войны и мобилизацией населения на фронт уральские заводы испытывали потребность в рабочей силе. Летом 1915 г. Уральским областным военно-промышленным комитетом (далее ВПК) был проведен опрос среди предприятий на предмет дефицита рабочей силы. Выяснилось, что экономике края требуется как минимум 10 тыс. чел.317. Другое дело, что требовались квалифицированные рабочие. Так, требовалось: горнорабочих по добыванию угля – 760 чел.; плотников – 301; углежогов – 100; ткачей – 100; токарей – 83318.

Еще раньше, 29 мая 1915 г. был опубликован Высочайший указ «О порядке предоставления военнопленных для использования их на казенных и общественных работах». Ко времени появления этого документа в стране имелось уже несколько сотен лагерей военнопленных. Согласно указа при перемещении по стране военнопленные объединялись в группы по 20-30 чел. во главе со старшим группы из офицерского состава, который имел у себя на руках именной список сотоварищей. Как правило, среди них имелся один человек, более-менее знающий русский язык. До места будущего проживания они сопровождались военным конвоем, который по прибытии заменялся назначенными местным властями сторожами или чинами полиции.

Указ также рекомендовал проявлять на местах по отношению к военнопленным человеколюбие и расселять мадьяр и немцев отдельно – из-за возможных разногласий и недовольства с их стороны. Предполагалось, что прибывшие куда-либо на предприятие военнопленные будут размещены в обычных казармах или для них будут приспособлены деревянные помещения на территории заводов. Заводская же администрация на местах обеспечивает их питанием, обмундированием, медицинским обслуживанием и гарантирует оплату труда. На каждого военнопленного требовалось завести расчетную книжку, где отмечался его заработок и размер премии за хорошую работу. Продолжительность рабочего дня военнопленных не должна была превышать 8 часов зимой и 10 часов летом. Оговаривались и дни отдыха.

Известно, что первые военнопленные в количестве 1 300 чел. прошли через Екатеринбург 12 июля 1915 г., направляясь в Чердынь319. В августе в Сибирь ежедневно провозились большие партии немецких и австрийских военнопленных. Как пишет очевидец, в течение одной недели (в октябре 1915 г.) через Екатеринбург мелкими партиями проехало около 3 тыс. военнопленных, в основном немцы и австрийцы. Все они направлялись дальше в Сибирь. Среди них насчитывалось 20 офицеров и прапорщиков, 1 – в чине полковника. Между ними были даже 2 женщины – мать и дочь, которые воевали ранее в пулеметной команде: «Публика ими очень интересовалась»320.

Но, как оказалось, интересовались не все. В той же «Уральской жизни» публикуется довольно ехидная заметка: «Из писем с чужбины известно, как наши военнопленные в германских лагерях влачат полуголодное существование и изнемогают от непосильной работы. Сознание того, пишут наши страдальцы, что пленным германцам живется в России так же плохо, как и нам в Германии, будет единственным утешением в переживаемом нами теперешнем тяжелом положении»321.

В Екатеринбург первые 200 пленных были доставлены 2 октября 1915 г.322. 20 октября в Пермь доставлены 322 военнопленных, в Ирбит – 928, Красноуфимск – 150, 6 ноября – на ст. Чусовая – 710 чел.323. В основном, это были австрийские немцы и мадьяры. До 70 % из них понимали русский язык. По линии железной дороги строго выполнялось распоряжение полиции о недопущении разговоров какого бы то ни было общения между публикой и военнопленными, какие следуют в поездах: «Лица, замеченные в разговорах с в/пленными, будут привлекаться жандармской полицией к ответственности»324.



Прибывающие на Урал военнопленные находились в распоряжении областного ВПК, который опубликовал в газете «Уральская жизнь» объявление: «для снабжения военнопленных теплой одеждой и обувью требуется 5 тыс. стеганых и меховых курток, столько же варежек, шапок, кожаных рукавиц, мужских валенок большого размера. Принимаются заявления о желании принять поставку. Первоначальная поставка – 1/3 часть требуемого – 15 октября с.г.»325.

Все заявки предприятий на рабочую силу также группировались в ВПК. В первую очередь военнопленных получали те предприятия, которые работали на нужды фронта. Но работодатели оставляли за собой право отказаться от присланных военнопленных «если они будут вести себя неспокойно, вредно влиять на местных рабочих или проявлять малую трудоспособность»326. Так, на кирпичеделательном заводе Давыдова работало 60 чел., на городской электростанции – 15 чел. С началом военных действий на станции был освоен и выпуск головок для 48-мм шрапнелей. На механическом заводе Злоказова работало 99 чел., на заводе Ятеса – 26 чел. Эти заводы изготовляли фугасные и гаубичные снаряды327. Использовались пленные и на торфяных работах в окрестностях г. Екатеринбурга. По заявке Богословского горного округа в г. Надеждинск было отправлено 2 тыс. чел. Такое большое количество объяснялось тем, что заводы Богословского округа вырабатывали пушечную и снарядную сталь, а также сталь для взрывателей328.

По заявке управляющего Билимбаевским округом г-на Конюхова требовалось 135 военнопленных. Предполагалось, что они будут заняты работами по заготовке древесного угля для местного завода, а также будут использоваться при откатке руды на принадлежавшем заводу руднике329. На предприятиях Поклевского-Козелл в Талице работало 150 чел., из которых 54 чел. – на городском карьере, где они занимались разломом бутового камня, изготовлением брусков для мостильных работ.

ВПК следил, чтобы в бараках было чисто, не возникало инфекций. По просьбе ВПК доктор И.А. Сяно в своем доме по Вознесенскому проспекту Д. 2 открыл лазарет для пленных на 8 коек.



В Уральский ВПК обращалась городская пожарная комиссия с просьбой об отпуске военнопленных для замещения ими пожарных служителей (которыми комиссия была недовольна), но получила отрицательный ответ с формулировкой: «затруднений по найму пожарных служителей не встречается»330.

В то время в Томске многие австрийцы работали в частных городских домах и пригородных деревнях. Так, заведующий сельскохозяйственной машиностроительной станции очень гордился тем, что его кучер-австриец знает 8 языков. В самом Томске в кинотеатрах показ «иллюстрированных картин» сопровождал оркестр, составленных из пленных австрийцев331.

Вслед за пленными в Сибирь повезли посылки для них. Так, 15 октября через Екатеринбург на Омск прошел поезд из 25 вагонов подарков из Германии для соотечественников, находящихся в плену. Через 2 недели – еще 2 поезда по 25 вагонов с посылками пленным от родственников. 16 октября (4 ноября по н.с.) прошел поезд с теплыми вещами в сопровождении представителей Красного Креста. Размещение и доставку посылок соотечественники старались контролировать. Так, специально для осмотра лагерей для немецких военнопленных в Россию приезжал представители нейтральной стороны – Датского Красного Креста полковник Мусс и сестра милосердия И. фон Гиллебанд. Их сопровождал поручик лейб-гвардии Преображенского полка Миркович. Гости посетили Камышлов, Шадринск, Ирбит, где располагались лагеря332.

В зоне Урала и Сибири одним из самых строгих считался Тюменский концентрационный лагерь. Но, как оказалось, для господ офицеров (австрийских немцев) здесь нанимаются отдельные дома для проживания. Безымянный обозреватель газеты «Зауральский край» смог побывать в одном из таких домов и отметил, что в доме безукоризненный порядок, имеется чистый просторный двор с цветником. Проживающие в нем – все кадровые офицеры – тщательно выбриты, одеты в домашнюю одежду: «Имеется достаточное количество книг, канцелярских принадлежностей. Они регулярно получают посылки, письма. Кроме обычной мебели имеются удобные кресла, на каждом из которых имеется надпись – кому какое кресло принадлежит. Продовольственные вопросы решаются офицером, по отзывам являющимся тонким знатоком кулинарного искусства. Питание на каждого рассчитывается, исходя из 17 рублей в месяц на человека. Но все они печалятся отсутствием свободы, т.к. в город они могут выходить только в баню и больницу. На работу их не выводят». Обозреватель также отмечал, что для нижних чинов в поле (непосредственно за Тюменью) построено 20 бараков, обнесенных проволокой. Они выводятся на «работу из лагеря, зарабатывая 10-15 рублей в месяц. Питание скромнее, чем в офицерской среде. В бараках – чистота. Организован досуг – имеются шашки, кегли, музыкальные инструменты – скрипка и виолончель. Для будущей зимы заготовлена теплая одежда – ватные пиджаки и валенки»333.

В Екатеринбурге военнопленные офицеры были расквартированы в Народном доме. Они жили в небольших комнатках, служивших когда-то гримерными для заезжих артистов. Вскоре городская управа заметила, что «В-Исетский Народный дом потребляет электричества на сотни рублей в месяц. При проверке оказалось, что один из пленных, электротехник по довоенной специальности, устроил для своих товарищей особые грелки. В деревянный ящик помещалось большое количество ламп, по которым пускался ток. Эти ящики устанавливались под кроватью, представляя великолепный источник тепла. Также обогревались и хозяйственные помещения. Грелки были немедленно изъяты, и установлен более тщательный надзор за употреблением военнопленными электрической энергии»334.

Случались и побеги. Так, ехавший поездом из Тюмени в Екатеринбург А.Ф. Ветлугин заметил в поезде знакомого военнопленного австрийца по имени Стефан, работавшего с ним на заводе, а теперь переодетого и ехавшего в качестве пассажира. Прибыв в Екатеринбург, Ветлугин заявил об увиденном жандармской полиции. При проверке оказалось, что вышеназванный Стефан действительно бежал из Тюменского лагеря военнопленных: «при нем была найдена карта России»335. 4 ноября также из этого лагеря случился побег еще трех австрийцев336.

Были случаи и пострашнее побега. Так, в ноябре в окружном суде г. Екатеринбурга рассматривалось дело военнопленных австрийцев Шумахера и Вейса, которые обвинялись в убийстве сторожа Надеждинского завода. Как оказалось – они столкнули его под движущийся по территории завода поезд. Оба были приговорены к смертной казни337.

В апреле 1917 г. всеми делами пленных, живших на Урале, стали заниматься военные. Так, 25 апреля 1917 г. последовал приказ передать большую часть военнопленных – 68 чел. в распоряжение Екатеринбургского уездного военного начальства. Осенью, еще до октябрьских событий, Урал покинули многие военнопленные338.

1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   45


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница