Редакционная коллегия



страница1/17
Дата04.05.2016
Размер4.07 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17


РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:

Леонид Кузьмин

Владимир Макаренков

Александр Агеев

Геннадий Пастухов
Корректор: А. А. Агеев


П-44 Под часами : альманах / Смоленское отделение Союза российских писателей. – Смоленск : [б. и], 2008 (печ. : Изд. отд. СОУБ). – 239 с.

ББК 84Р7

УДК Р2

П-44
Рисунок на обложке А. Макаренкова
Печатается в авторской редакции
ISBN 978-5-98156-122-Х

© Смоленское отделение Союза российских писателей, 2008

В номере
Содержание
ПРОЗА
Светлана Василенко

Ёлка, или Прекрасный летчик ........................................................................ 6


Юрий Мамлеев

Вечерние думы ................................................................................................... 11


Олег Ермаков

Солдат Данилкин и невидимый царь ............................................................. 26


Игорь Афанасьев

Записки сапера ................................................................................................. 29


Вилен Сальковский

«Мюллер» Хренов ............................................................................................... 56


Виктор Бобков-Тесновский

Соловьиная весна .............................................................................................. 62


Константин Лукьяненко

Зеленый поезд с веселым гудком ..................................................................... 77

Хорошие люди .................................................................................................... 82
Александр Макаренков

АБВ... ..................................................................................................................... 85


Ирина Аронова

Ночь молчит ........................................................................................................ 94


Геннадий Пастухов

Кстати, об огурцах .............................................................................................. 111


Татьяна Озерова

Индус .................................................................................................................... 114


Александр Литвинов

На старом хуторе .............................................................................................. 116

ПОЭЗИЯ
Владимир Макаренков ...................................................................................... 15
Раиса Ипатова ..................................................................................................... 21
Владимир Лавров .................................................................................................. 44
Виктор Кудрявцев ................................................................................................ 49
Вера Иванова ........................................................................................................ 69
Сергей Капитанов ................................................................................................ 72
Александр Лучин .................................................................................................. 76
Леонид Кузьмин .................................................................................................... 98
Адам Мицкевич

Крымские сонеты (пер. В. Коробов) ............................................................... 102


ДЕБЮТ
Светлана Соловьева ............................................................................................. 120
Александр Шамонин ............................................................................................. 124

ЖУРНАЛ В ЖУРНАЛ


Андрей Архипов

Рифмы и ритмы «золотой»параллели ............................................................ 129


Александр Габриэль .............................................................................................. 132
Елена Максина ..................................................................................................... 135
Александр Кабанов ............................................................................................... 137
Ирина Аргутина ................................................................................................... 140
Сергей Сутулов-Катеринич ................................................................................... 144

АНАЛЫ
Василий Савченков

Травля ................................................................................................................. 149
Виктор Станкевич

Брат Иван ............................................................................................................. 164

pro memori
Василий Савченков

Травля ................................................................................................................. 149


Виктор Станкевич

Брат Иван ............................................................................................................. 164


Он был чистого слога слуга...» ......................................................................... 182
Владимир Тазов. «Твардовский» .................................................................... 184
Светлана Романенко

Зинаида Михайловна Славянова ..................................................................... 187


Леонид Козырь

Чей-то дом ........................................................................................................... 191


Петр Мельников ..................................................................................................... 174

Литературоведение и критика


Ирина Романова

Между правдой и молчанием .......................................................................... 192



Геннадий Иванов

Какой он, «маленький человек» ...................................................................... 198


Елена Орлова

«Стихи – иной, нет спору, способ жить...» ...................................................... 201


Светлана Романенко

Частушка в его жизни ........................................................................................ 205


Александр Агеев

Мозаика прошлого ............................................................................................. 208

«... От праадамовых времен поднесь» ............................................................. 208

Книга сплетений ................................................................................................ 209

Есть порох в бороховницах! .............................................................................. 210

Лиризм невеликих событий ............................................................................... 210

С верой в силу добра ........................................................................................ 211

Музыка души .................................................................................................... 212

Все еще впереди! ............................................................................................. 212

Миниатюра – не значит мелочь ....................................................................... 213


дорога к храму
Зинаида Пастухова

Смоленский архитектор Петр Милонег .......................................................... 214


ПАССАЖ
Елена Орлова ................................................................................................... 217
Эдуард Борохов

Я все бы мог начать сначала, когда бы знал, с чего начать ........................... 220

Наверно, очень трудно удержаться,

чтоб с поля битвы не собрать трофеи ............................................................ 222


Сергей Жбанков

Фитилечки ............................................................................................................ 226


Владимир Лавров .............................................................................................. 232

ПРОЗА
Светлана Василенко
Ёлка, или прекрасный летчик
В конце декабря вдруг грянула весна. Сначала пошёл дождь, потом с обрушившегося, как крыша, неба хлынул ливень. А потом из-за небесных обломков выглянуло тёплое-тёплое солнце. Они с сыном Сашкой пошли в степь, а там подснежники – в декабре – и много-много грибов весенних, сморчков, даже собрали немного, потом по дороге выбросили: вдруг зимой они ядовитые? Рядом стыла ледяная Ахтуба, они по льду перешли туда и обратно, чтобы удостовериться – лёд, и значит, всё же зима – а перед льдиной и после река вольно себе течёт, вода чёрная, как поздней осенью, а вот в середине реки – мост широкий, ледяной – непонятно!

И всё весна была и весна, всё это предновогоднее время, почки на смородине и вишне набухли, как предзнаменование чего-то чудесного, а дети в это время ходят в Дом офицеров на ёлку.

А под Новый год вдруг ударил мороз, небо открылось, всё в звёздах – крупные, чистые и холодные, они сияли на тёмном своде, словно вмёрзшие туда осколки льда. Десятилетний сын стоял у порога их финского домика, рядом со скрипучей заледенелой яблоней, и как юный Бог, глядя вверх на сверкающие сокровища, сказал ей: «Там тоже живут люди. Давай им помашем!» Она стояла, махала пушистой варежкой звёздам.

Новый год встречали втроём: она сама, сын и её старая парализованная мама. Выпили шампанского, они спать легли, а она решила прогуляться. Долго возилась с крючком, открывая дверь, пьяненько хихикая, открыла и... Покатилась с ледяных ступенек по садовой ледяной дорожке, сшибая ногами калитку, покатилась по тротуару прямо на дорогу, и по ледяной дороге её помчало вниз, понесло прямо к колючей проволоке, которая отделяла их секретный военный городок от села и остального внешнего мира. Она застыла прямо на краю, между яром, где стоял их военный город, и пропастью, в которой лежало село. Головой она попала в дырку, кем-то проделанную для прохода через колючую проволоку, и теперь сидела на корточках, боясь пошевелиться: рядом с пульсирующей жилкой на горле торчал ржавый шип, готовый туда вонзиться.

Там внизу, под ней, лежало село – от края до края оно было в огнях, словно опрокинутое на землю звёздное небо. И всё село пело, будто и не село поёт, а огни поют, тоже от края до края. На одном конце только запевают песню, а на другом – заканчивают. Голоса были пронзительные, прозрачные и, как дымы из печных труб в морозный день, уходили ввысь, в небо. Хор между землёй и небом стоял неумолкаемый.

Боже ж ты мой, какое счастье, подумала, а она одна колючей проволокой будто от этого счастья отрезана.

Эти моменты отрезанности, оторванности, выпадения из мира людей она, близорукая, неуклюжая, застенчивая, не умеющая хорошо говорить, петь, танцевать, красиво одеваться, шутить, делающая всё невпопад, не имеющая в себе ничего, кроме белозубой нелепо-счастливой – гагаринской, как все называли, до самых ушей улыбки да сердца, которое молчаливо, изо всех сил любило своего сына, свою мать, своих немногочисленных друзей и подруг, свою степь со звёздным небом над ней – ощущала всегда, но особо остро стала чувствовать в последнее время.

С недавнего времени она стала ждать чуда.

Своего сына она родила в семнадцать лет от безымянного солдатика. После школы устроилась прачкой в прачечную при солдатской бане, где работала её мать. В огромных чанах стирала солдатские гимнастёрки, портки, простыни, одеяла, которые им привозили из казармы. Труд был тяжёлый, в три смены, но многие подруги ей завидовали: работы в городке почти не было. А тут два раза в год, когда был призыв на военную службу, им вообще с матерью везло. Привозили призывников ещё в «гражданском»: джинсах, модных рубашках, свитерах, костюмах и куртках. В бане, помыв, их тут же переодевали в военное, а одежду с «гражданки» отдавали в прачечную. Постирав, они с матерью продавали её как секонд-хенд по воскресеньям на местном рынке и имели маленький, но навар. И здесь же, в прачечной, она и зачала сына – среди бурлящих котлов и пара, в которых варилось солдатское исподнее, – тот солдатик привёз бельё в прачечную из казармы. Затащив её в каморку, заткнув рот полотенцем, он изнасиловал её на тюках с грязным солдатским бельём и исчез. Когда она поняла, что беременна, избавляться от ребёнка было поздно.

Перед своим сыном она благоговела и мечтала о его прекрасном будущем: окончание школы, поступление в военное училище и – возвращение в родной городок уже офицером. И Саша действительно подавал такую надежду: он хорошо учился и рос красивым, умным, добрым ребёнком. Но недавно он вернулся домой заплаканный и спросил её: «Мама, мальчишки на улице сказали, что мой отец – солдат и что я родился под забором. Это правда?» Она задохнулась от ужаса, поняв, что грязная тайна появления на свет мгновенно отбросила бы её сына вниз, назад, туда, откуда он уже бы не выбрался, и тем самым убила бы его. И сказала первое, что ей пришло на ум: «Твой отец – лётчик! Запомни: он выполняет важное государственное задание».

И вроде бы он поверил этому. Она проплакала рядом с ним всю ночь. И с этого времени страстно стала ждать чуда. Чудо было простое. Она мечтала о том, чтобы у её сына Сашки появился отец.

Осторожно перебирая колючую проволоку руками, она потихоньку полезла наверх. Но, едва взобравшись на гору, снова сорвалась. Теперь она летела вниз, не касаясь ледяной дороги, как бескрылая птица, слепым комком, неумолимо падая в пропасть, погибая по-настоящему, крича от смертельного ужаса. Кто-то с кручи бросился вниз следом за ней.

Её поймал какой-то мужик в телогрейке перед самым обрывом. Схватил и прижал к себе так, что она губами неловко прижалась к его соску на теле – голое тело было под телогрейкой. Она чувствовала его мужское, крепкое, молодое, ликующее от праздника жизни тело, его стальные мышцы, гладкую кожу и глухие торопливые удары его сердца, бьющего ей прямо в губы.

– Ёлка, ты?

Она подняла глаза. Славка, капитан молодой! С ним был небольшой роман. Давно, когда он был ещё лейтенантом. Учил её танцевать. Танго. Ночью. Прямо на улице, под магнитофон. Спросил: «Сбацаем?» – и повёл. У неё не получалось, она, спотыкаясь о его ботинки, падала, он подхватывал и кружил над асфальтом, а сверху с ночного неба на них падали звёзды: был август. Закружив, потащил в сад, где стояла кровать под белым марлевым пологом от комаров. Ночью полог сорвало ветром, и они, обнажённые, обнявшись, лежали под звёздным куполом, одни во всей Вселенной, как Адам и Ева. Грызли яблоко – одно на двоих, пили вишнёвую бражку из трёхлитровой банки, неосторожно оставленной матерью в саду, и хохотали как безумные: белый полог бродил по саду, словно привидение.

Он и придумал тогда звать её Ёлкой. Говорил, что любит. Обещал жениться.

А через месяц прибежала соседка, сказала, что Славка с Нинон живёт, скоро поженятся, он уже и вещи к ней перенёс. Нинон работала медсестрой в военном госпитале и была лучшей подругой Ёлки. После этого Ёлка уже ни в чью любовь к себе не верила. Поняла, что никому она с таким прицепом – маленьким сыном и больной матерью – не нужна.

– Пусти, Слав... – она пыталась вырваться из его рук. – Где твоя Нинон?

Он разжал объятия, мотнул головой.

– Да вон, наверху стоит. – И растерянно, безнадёжно, совсем по-бабьи пожаловался Ёлке:

– Не знаю, что делать. Спивается она у меня...

Про это знал уже весь город. Нинон спивалась неудержимо. В госпитале, где когда-то Нинон слыла лучшей хирургической сестрой, она докатилась до санитарки.

– Ребята! – кричала им сверху Нинон, качаясь всем телом и чем-то размахивая. – Вы что там застряли?

Побрели обратно. А там под ледяным тополем – тополь аж хрустел над её головой – стояла Нинон, держа в руке бутылку. У Славы лицо словно инеем покрылось, так оно побелело от ярости.

– Где ты её взяла?!

– Шёл офицер. Я загадала. Имею право, – загадочно сказала Нинон.

Слава выхватил у неё бутылку, грохнул о ледяной асфальт.

– Дурак! – сказала Нинон. – Припадочный!

– Да пошла ты!.. – Слава, развернувшись, пошёл прочь.

– Ты куда? – крикнула ему вслед Нинон и спросила растерянно у Ёлки: – И куда он?

Пошли за ним. По дороге встретили Галку, молодую разбитную, одинокую солдатку-контрактницу. Она бежала, отбиваясь от офицера

– Ну и когда же мы с тобой увидимся? – спрашивал тот уныло.

– Ну, как только – тогда сразу! – отвечала Галка. Подбежала к подругам: – Вот привязался на дискотеке... Думала мужика себе найти на ночь. Хочу, аж не могу!

Галка в выражениях не стеснялась и всегда говорила про свои любовные похождения, в которых участвовал весь воинский состав полигона – от прапорщика до генерала, прямо, по-солдатски: с кем, когда и сколько раз.

– Так чего ты его прогнала? – удивилась Ёлка. – Если на ночь.

– Так не со всяким же, – удивилась Галка.

Печально возвращались они домой: Ёлка, Галка и Нинон. Пустынны были улицы.

Город после зимнего ливня и мороза застыл и превратился в ледяной: ледяными стали и дороги, и дома, и деревья. Всё словно стеклянное, ненастоящее.

– Как первую ночь Нового года проведём, так и год пройдёт, – сказала Галка.

– Ночь уже пошла, – сказала Нинон.

– Хреновый год, значит, будет,– сказала Ёлка.

И вдруг...

Он действительно возник вдруг. Не было его нигде, не видели они его. Или, чтобы не поскользнуться, в землю смотрели? Но когда кто-то загородил им дорогу, и они пытались его обойти, а этот кто-то не пропустил их, и они разъярённо подняли все свои три головы, как трёхголовый змей, – вот тогда и увидели они его, прекрасного лётчика… Он стоял перед ними огромный, в меховой лётной куртке и в лётном шлеме, красивый и пьяный вдрабадан.

– Девчата, – сказал он. – Я где?

– На Луне, – сказала Галка.

– Красиво, – сказал лётчик, оглядываясь.

Любуясь, он зачарованно обвёл взглядом лунный пейзаж их городка, и они вслед за ним осмотрелись тоже: кругом было тихо и торжественно.

Потом опять уставились на прекрасного лётчика, свалившегося с неба.

– А город, – спросил летчик, – какой?

– Ты что, парень, на голову катапультировался? – спросила Нинон.

– Я посадил самолёт на площади, – покачал головой лётчик. – Кончилось горючее.

– Вы откуда? – спросила Ёлка вежливо.

– Из Энска.

– Нормально, – сказала Нинон. – Три часа лёту отсюда.

– Сорок минут, – возразил лётчик. – Я на истребителе.

Галка подёргала Ёлку за рукав.

– Шиза. Или маньяк. Короче: делаем ноги, – шепнула она ей на ухо. И пошла. Ёлка с Нинон молча и быстро пошли за ней.

– Девчонки, вы куда? – окликнул их лётчик. – Не бросайте меня!

– Некогда нам, – они нерешительно стояли у калиток своих финских домиков, где жили, готовые разбежаться, а Галка озвучивала: – Родители будут ругаться. И что нам с тобой, пьяным, делать?

Пока она говорила, лётчик медленно приблизился к ним опять и сгрёб их в одном объятии.

– Я не пьян, – сказал он, шатаясь. – Я по заданию. За ёлкой...

– Вот чокнутый... Бежим! – крикнула Нинон. Вырвавшись из объятий, они бросились врассыпную. Спрятались за двери своих домов.

Он стоял один среди незнакомых ледяных домов и звал их:

– Там, на Луне! Люди! Я замерзаю!

Первой не выдержала Галка. Вышла, сказала:

– Пойдём в сарай, переночуешь. Не замерзнёшь, на угле тепло.

Положила лётчика на антрацитовую кучу угля. И сама рядом прилегла.

– Ну, давай! – сказала она.

– Чего? – не понял он.

– А ты не знаешь? – сказала Галка и бросилась на него, застонав.

– Ты моё счастье...

Лётчик отбивался как мог.

После всего деловито сказала:

– А теперь уходи. А то отец увидит, заругает...

Лётчик вышел на перекрёсток, поглядел на луну.

– Эй, мужик, – позвала его Нинон, подойдя к калитке.

– Чего? – обрадовался лётчик.

– У тебя выпить есть?

Лётчик достал фляжку.

– Что это? Спирт? – аж задохнулась Нинон от счастья. – Наливай!

Выпили из крышечки без закуски.

– Нинон, ты где? – из дверей раздался сонный голос Славы.

– Уходи быстрее... – сказала Нинон лётчику. – Муж проснулся.

Ёлка терпеливо стояла у дверей веранды, прислушиваясь. Видела, как лётчик пошёл к Галке, потом к Нинон. Когда шум стих, она приоткрыла дверь. Лётчик задумчиво сидел под фонарём на ледяном бордюре.

– Эй! – позвала его Ёлка..

Лётчик не откликался.

Ёлка боязливо подошла к нему.

Лётчик спал сидя.

Она попробовала его разбудить.

– Вставайте, вы же замёрзнете... – уговаривала она его.

Лётчик только мычал и отталкивал её. Потом рухнул на ледяную дорогу, раскинув руки и ноги, и лежал неподвижно, словно убитый.

– Господи, – взмолилась Ёлка, – он же и правда замёрзнет.

Она обхватила его руками и потащила по льду. Он был тяжёлый, словно тело налито свинцом. Но ведь как-то их выносили с поля боя, этих тяжёлых, свинцовых, раненных свинцом же мужчин, думала Ёлка, выносили хрупкие и несильные, такие же, как она, женщины. Пока тащила, бормотал, что, мол, выпил с ребятами-лётчиками, Новый год, а ёлки нет, кругом пустыня, он обещал достать. Полетел. Она положила его на диван, и летчик опять заснул. Она расстегнула его меховую куртку, сняла шлем и ахнула. Он был действительно прекрасен, этот лётчик: с золотыми волосами, с высоким лбом, с твёрдо, по-мужски очерченным ртом. Идеальный мужчина, без всяких примесей.

Она долго смотрела на него. Её осенило ещё тогда, когда они его встретили: чудо произошло, вернее, происходит сейчас. Она встала, прошла в другую комнату и разбудила сына.

– К нам гость, – таинственно сказала она ему и попросила одеться. Строго и торжественно ввела в комнату, где лежал спящий лётчик. – Сынок, – сказала она. – Посмотри, кто к нам приехал.

Сын посмотрел на лётчика, потом на мать и спросил её срывающимся голосом:

– Это мой папка?

Она молча кивнула. Чудо произошло. Завтра вся улица будет говорить о том, что у Сашки появился отец-лётчик, прилетавший на истребителе в новогоднюю ночь к своему сыну.

Ближе к утру, когда все спали, она попыталась снова разбудить лётчика. Тот не просыпался. Утром проснётся, спросит, где он и кто они такие, и разрушит чудо. И тогда она решилась. Позвонила в военную комендатуру и сказала:

– Я задержала преступника. Приезжайте. Он угнал самолёт.

Пусть они возьмут его спящего и увезут. Потом разберутся.


Юрий Мамлеев
Вечерние думы
Михаил Викторович Савельев, пожилой убийца и вор с солид­ным стажем, поживший много и хорошо, заехал в глухой район большого провинциального горо­да.

Тянули его туда воспомина­ния.

Район этот был тусклый, пя­тиэтажный, но в некоторых мес­тах сохранивший затаенный и грустный российский уют: доми­ки с садиками, зелень, петухи, со­бачки и сны. Савельев, раньше не любивший идиллию, теперь чуть не расплакался. Был он на вид суровый, щетинистый муж­чина с грубым лицом, но почему-то с весьма тоскливыми глазами.

Денег у него было тьма, но он забыл о них, хотя они лежали в карманах пиджака – на всякий случай. Остановился он у знако­мого коллеги, который, однако, укатил на несколько дней по де­лам.

Денька три-четыре Миша Са­вельев бродил по городу, чего-то отыскивая, и почти ничего не ел – аппетит у него совершенно отнялся, как только он приехал в до боли знакомый город. За все три дня, кряхтя, выпил только кружечки две пива, а насчет еды – никто и не видел, чтобы он ел.

На четвертый день, по связям своего приятеля, собрал он на квартире, где остановился, воров­скую молодежь, будущих убийц и громил – «нашу надежду», как выразился этот его приятель. Отобрал Миша только троих – Ген­надия, Володю и Германа; все трое как на подбор, юркие, отпе­тые, но тем не менее, исключая одного, еще никого не зарезали, не застрелили, не убили, не изнасиловали. Почти невинные, значит, начинающие...

Все они с уважением посматривали на Мишу – для них он был авторитет. Сидели за столом культурно, за чаем, без лишнего алкоголя. Из почтения к старшему.

Сначала Михаил Викторович рассуждал о своем искусстве. Его слушали затаив дыхание. У Гены сверкали глаза, у Володи руки как-то сами собой двигались, хотя сам он был тих, а Герман словно спрятал свое лицо – дескать, куда мне.

Потом выпили помаленьку, по сто, и Михаил Викторович про­должил.

– Ну, теперь, ребяты, вы поняли, кто я такой, – сказал он смиренно. – Но сейчас я расскажу вам историю, которая случи­лась в этом городе примерно пятнадцать лет назад и которую ни­кто забыть не сможет, если узнает о ней.

Приехал я сюда пустой. Бабки нужны были до зарезу. Жрать и пить хотелось – невмоготу. Тут навели меня на одну квартиру – дескать, лежат там иконы, рубли, золотишко и разные другие предметы роскоши.

Я злой тогда был, беспокойный, крутой – и всегда хотел что-нибудь совершить, что-нибудь большее, чем просто ограбить. Ну, скажем, рот оторвать или ударить по башке, чтоб без понимания лежала, и изнасиловать.

А тот раз, как на грех, топорик захватил. Очень аккуратный, маленький, вострый, с таким можно и на медведя идти.

Вечерело. Я тогда еще красоту любил, чтоб было красиво, ког­да на дело идешь. Ну, чтоб луна там светила, птички пели...

Ребята расхохотались.

– Ты у нас, папаня, своеобычный, – высказался Володя, са­мый образованный.

– Помолчи лучше, – оборвал его Геннадий, самый решитель­ный.

– Пойдем дальше, – заключил Викторыч. – Дверь в той квартире была для смеха: пнешь – и откроет пасть. По моим рас­четам, там никого быть не должно. Захожу, оглядываюсь: батюш­ки, внутри все семейство – и маманя тебе, и папаня, и еще малец у них пятилетний должен быть, но я его не заметил.

Маманя, конечно, в слезы, словно прощения просит, но я ее пожалел, сначала папаню пристукнул, он без сопротивления так и осел, а кровищи кругом, кровищи – будто на празднике. Маманя ахнула, ну а я аханья не любил. Парень я был наглый, осатанелый, хвать ее топориком по пухлому лицу – она и замолчи. Лежит на полу, кровь хлещет, глаз вытек, помада с губ растеклась. Пнул я ее ногой для порядка – и осматриваюсь, где что лежит. Вдруг из ванны, она в глубине коридора была, мальчик ихний выходит: крошка лет пяти, он еще ничего не видел и не понял, весь белень­кий, невинный, светлый и нежненький. Смотрит на меня, на дядю, и вдруг говорит: «Христос воскрес!» – и взглянул на меня так лас­ково, радостно. И правда, Пасха была. Со мной дурно сделалось. В одно мгновение как молния по телу и уму прошла – и я грох­нулся на пол без сознания. Сколько прошло – не помню. Встаю, гляжу: я один в квартире. Трупы – те есть, лежат тихие такие, даже тише, чем трупам положено. Дитя этого нигде нет. Я туда, я сюда, где дите? Нет его – и все. Ну, на нет и суда нет, не христосо­ваться же с ним после всего.

Я, ополоумев, ничего не взял, смотрю в себя: аж судороги из­нутри идут. И какая-то сила вынесла меня из этого дома...

С тех пор три года никого не резал. Воровал – да, грабил, ко­нечно, но мокрого дела избегал. Не тянуло меня на него.

Года через три пришлось-таки одного дядю прирезать – иначе было нельзя.

Пришел домой – плачу...

Тут исповедальный рассказ Миши Савельева был прерван сме­хом. Хохотали ребята от души. «Ну и дед», – подумал про себя Володя.

Михаил Викторович на их смех, однако, не обратил внимания и медленно продолжал:

– И вот с этих пор, если убью кого – плачу. Не могу удер­жаться. Креплюсь, знаете, ребяты, креплюсь, а потом как зареву. Такая вот со мной история произошла. Правда, я уже, почитай, лет пять никого не погубил. Да и нужды не было, – и Савельев мрачно развел руками.

Воцарилось молчание. Ребята недоуменно переглядывались, дескать, уж не придурок ли перед ними. Всякое бывает. Не только фраера, но и воры в законе могут с ума сойти.

Михаил Викторович почувствовал некоторое напряжение и для разрядки пустил два-три похабных анекдота. Ребята чуть-чуть повеселели, но сдержанно.

– Ну, а корытник-то куда пропал? – спросил вдруг Володя.

– Откуда я знаю про это дите, – угрюмо ответил Михаил Викторович. – Я вам не ясновидящий.

– Поди в попы подался. Больно религиозный корытник-то был, – хихикнул Герман.

– Еще чего, дураков нет, – неожиданно огрызнулся Геннадий.

Разговор дальше не ладился. Савельев как старшой почув­ствовал, что надо закругляться.

– Пора, ребяты, по домам, и вам отдохнуть надо, – вздохнул он.

– Отдыхают только после мокрых дел, – сурово ответил Ген­надий. – А так мы всегда в работе. Нам отпуска не дают и не оплачивают их.

Герман хихикнул.

– Михаил Викторович, – продолжил Геннадий, видимо он был среди ребят за главного, – пусть те идут, а мы с вами, может, прошвырнемся немного на свежем воздухе, а?

Савельев согласно кивнул головой. Вышли на улицу. Было све­жо, еще пели птички, одна села чуть ли не на кепку Геннадия. Но он ее смахнул. И два человека – старый и помоложе – медленно пошли вперед. Володя и Герман скрылись за углом.

Геннадий был статный, красивый юноша, уголовно-спортсменистого виду.

– Погода-то, погода-то, – развел он плечами. – Хорошо. Я после мокрого люблю стаканчик водочки выкушать. Веселей идет, падла... Так по крови и разливается.

И он захохотал.

– Тебе уж приходилось? – сурово спросил Михаил Викторо­вич.

– А как же, не раз... Что мы, лыком шиты, что ли. Небось, – проурчал Геннадий. – Но на меня фраера не должны жаловаться. У меня рука твердая, глаз зоркий – р-раз, и никаких тебе стонов, никакого визга. Без проблем.

– Правильно, сынок, – мрачно заметил Савельев. – Да и мертвому кому жаловаться? Нет еще на земле таких инстанций, куда мертвые могли бы жаловаться...

– Ты юморист, папаня, – засмеялся Геннадий. Они свернули на пустынную улицу, выходившую на опушку леса. Вечерело. Солнце кроваво и призрачно опускалось за гори­зонт.

– А я после того случая с дитем книжки стал читать... – вдруг проговорил Савельев.

Геннадий остановился.

– Слушай, папаня. Надоел ты мне со своим корытником, – резко и нервно сказал Геннадий, и губы его дернулись. – Не хо­тел я тебе говорить, а теперь скажу: тот корытник был я.

Савельев остолбенел и расширенными от тревоги и непонятно­сти глазами взглянул на Геннадия.

– Ты что, парень, рехнулся? – еле выговорил он.

– А вот не рехнулся, папаша, – Геннадий весело и пристально посмотрел на затихшего Савельева. – Ты, должно быть, по­мнишь, что, как входишь в комнату, зеркало еще огромное стояло рядом со славянским шкафом. И картина большая висела. Пей­заж с коровками – она у меня до сих пор сохранена. Под ней и маманя в крови лежала. Это ты должен помнить, – миролюбиво закончил Гена. – Хочешь, пойдем ко мне, покажу?

– Все точно, все точно, сынок, – нелепо пробормотал Савель­ев, и вид у него был как у курицы, увидевшей привидение. У него пошла слюна.

– Ну и добро. Я тебя сначала не узнал. Ребенком ведь я был тогда, – добавил Геннадий спокойно. – Но ты напомнил своим рассказом. Могилки предков на городском кладбище. Хочешь, сходим, бутылочку разопьем?

Савельев не нашелся, что сказать. Странное спокойствие, даже безразличие Геннадия потихоньку стало передаваться и ему.

– Ну, а потом, – продолжил Гена, – родственнички помогли. Но все-таки в детдом попал. На первое дело пошел в шестнадцать лет. И все с тех пор идет как по маслу. Не жалуюсь.

Молча они шли по кривым улочкам. Савельев все вздыхал.

– А ты, отец, все-таки зря не пошарил там у нас в квартире, – рассудительно, почти учительским тоном проговорил Геннадий. – Говорят, золотишко у нас там было. Работу надо завершать, раз вышел на нее. Я не говорю, что ты зря меня не прирезал, нет, за­чем? Запер бы меня в клозете, отвел бы за руку туда, посадил бы на горшок, а сам спокойненько бы обшаривал комнаты. Это было бы по-нашему. А ты повел себя как фраер. И то не всякий фраер так бы размягчился, словно теленок. Ребят и меня ты до смеху до­вел своим рассказом. Молчал бы уж лучше о таких инцидентах. Краснеть бы потом не пришлось. Мы ведь у тебя учиться пришли.

Савельев загрустил.

– А я вот этого корытника, каким ты был тогда, никогда не забуду. Во сне мне являлся, – дрогнувшим голосом сказал Савель­ев. – И слова его не забуду...

Геннадий чуть-чуть озверел.

– Ну ты, старик, псих. Не знай, что ты в авторитете, я бы тебе по морде съездил за такие слова, – резко ответил он.

– И куда ж это все у тебя делось, что было в тебе тогда? Не­ужели от жизни? Так от чего же? – слезно проговорил Савель­ев. – Одному Богу, наверно, известно.

– Слушай, мужик, не ной. Мне с тобой не по пути. Иди-ка ты своей дорогой. А я своей.

– Я ведь не сразу после твоих младенческих слов отвык от ду­шегубства. Книги святые читал. И слова твои вели меня. Хотел я и вас, дураков, вразумить сегодня. Да не вышло.

Геннадий протянул ему руку.

– Прощай, отец, – сказал. – Тебе лечиться надо и отдохнуть как следует. А мне на дело завтра идти. Может быть, и мокрое.

Савельев остановился, даже зашатался немного.

– А я вот только недавно, года два назад, окончательно завя­зал со всем, – медленно проговорил он. – Теперь решил в монас­тырь идти. Может, примут. Буду исповедоваться. Не примут – в отшельники уйду. Богу молиться. Нет правды на земле, но где-то она должна быть...

– Ищи, отец, – насмешливо ответил Геннадий. – Только в дурдом не попади, ища правду-то...

Савельев махнул рукой и улыбнулся. И так пошли они в раз­ные стороны: один – сгорбленный, пожилой человек, бывший убивец, ищущий правды и Бога, другой – молодой человек, легкой, весело-уверенной походкой идущий навстречу завтрашнему мок­рому делу...

Прошло несколько лет. Савелий, покаявшись, постранствовал и приютился в конце концов около монастыря. Случайно узнал он о судьбе Геннадия: тот погиб в кровавой разборке. После гибели душа Геннадия медленно погружалась во все возрастающую черноту, которая стала терзать его изнутри. И он не сознавал, что с ним происходит.

А в это время Михаил Викторович, стоя на коленях, молил Бога о спасении души Геннадия. И в его уме стоял образ робкого, невинного, светлого мальчика, который прошептал ему из коридо­ра:

–Христос воскрес!

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница