Рассказе «Оттопыренность»



страница1/3
Дата30.10.2016
Размер0.6 Mb.
  1   2   3
ЛЕГЧЕ ВОЗДУХА

(продолжение приключений Иеронимуса,

начатых в рассказе «Оттопыренность»)

«Мы нежеланные дети истории, которым

с утра до вечера внушают по телевизору,

что когда-нибудь мы можем стать

миллионерами и рок-звездами, но мы не

станем ими никогда».

Чак Паланик «Бойцовский клуб»

I
Вид у Иеронимуса для этих особо не избалованных последними новинками цивилизации мест был, конечно же, необычным. Каждый встречный-поперечный отмечал для себя в облике парня какую-либо заметную странность, чтобы при любом подходящем случае поведать о ней забугруйскому миру.

Кто-то сообщал околоподъездной общественности, что правое плечо у объекта наблюдения выше левого – так якобы удобнее сидеть удивительно черной вороне с пирсингованным клювом. Ворона горделиво посматривала по сторонам, прихорашивалась, склоняла голову набок, чувствовала себя стопроцентной хозяйкой положения, исторической красавицей, маркизой де Помпадур. Вид местных помоек вызывал у модницы-экстремалки приступы птичьей икоты и дурноты. Её с минуты на минуту могло стошнить от одного только воспоминания о грязных зеленоватых контейнерах, исследованных и распотрошенных когда-то в компании угрюмых, но смышленых товарок.

Кто-то разводил в недоумении руками, приседал, словно делая известное на советском и постсоветском пространстве «Ку!», и молча показывал пальцем в сторону головы Иеронимуса – волосы у того висели неухоженными прядями, удивляя то белоснежной сединой, то какой-то разухабистой рыжиной, то совсем уж печальной пепельностью. Самая короткая прядь, свисавшая на лоб, дразнила прохожих этаким темно-бордовым языком отравившегося перебродившим октябрьским элем дракона-пацифиста.

Этот фантастический по вкусовым качествам напиток упомянут здесь, естественно, ради красного словца. Ибо местные, крепко выпивающие и не всегда закусывающие элементы, ни о каком эле и слыхом не слыхивали. Та мутноватая субстанция, которую они поглощали денно и нощно по случаю общенародных радостей и сугубо местечковых горестей, имела сказочную способность бродить не только в октябре. Субстанция увлекалась вредоносным бродяжничеством, т.е. брожением, круглый год.

Драконами же аборигенов вряд ли можно было удивить – в городе месяц-другой назад появился первый китайский ресторан под названием «Аппетитный Дракон». На вывеске заведения пыжилось нечто, напоминающее расплющенную гусеницами танка маму-жабу, которую начинающие студенты-биологи проверяли на эластичность кожи. На самом деле, таким образом всемогущая японская Якудза под маской почитаемой в китайской Поднебесной зубасто-когтистой рептилии просачивалась на плохо охраняемую российским законом территорию города Забугруйска.

Аналога сумасшедшего мелирования, которое красовалось на голове Иеронимуса благодаря стараниям подруги его Елизаветы, никак не могла добиться толстушка Маришка, владелица небольшого парикмахерского салона, что вылупился в дни нового нэпа на углу улицы имени Командарма Буденного и бывшей улицы имени Инессы Арманд – теперь уже названной местными муниципальными знаменитостями Авеню Адмирала Колчака.

Из окна салона Маришки то и дело доносились столь ядреные запахи смешиваемых в разных пропорциях химических ингредиентов, что городские улицы были готовы начать бесплатно меняться табличками с названиями, дворовые псы среди ясного дня отчаянно выли на то самое, что они в реактивном угаре считали полуденной луной, а все скуластые смуглые дворники, как по команде, замирали минуты на две, а то и на три. Блаженные улыбки бродили по их полуоткрытым от наслаждения губам, в душе звучала музыка прохладной воды брошенных ради заработка на чужбине родных арыков, а ноздри пытались поймать несуществующий аромат жирного вкусного плова.

Иеронимус и не догадывался о том, какие взрывные эмоции он вызывает у населения небольшого городка, до сих пор не знавшего прелести точечной застройки и рытья котлованов под коммерческие подземные автостоянки. Невдомек ему было и то, что парикмахерша Маришка, уже после его исчезновения из этих мест, полгода ходила в чудном кудрявом парике по его милости, в результате отчаянной попытки повторить тот самый сумасшедший темно-бордовый колор «а ля язык-оф-дрэгон» на своих совершенно бесцветных от природы волосах.

Не догадывался он и о том, что тринадцать обычных в меру упитанных мудрых городских ворон пали жертвой экспериментов сына мэра города. Парень пытался проковырять в клювах несчастных пленниц дырочки для кольца от старой дачной шторы и ненароком сворачивал им головы.

Старая шинель, в которой Иеронимус расхаживал по улицам, вызывала злобную зависть трушных, т.е. подлинных, панков, которые в прочих географических точках страны уже благополучно повымирали из-за своей абсолютной невостребованности общественной системой. И без них хватало бесноватых, шизанутых фриков, эпатирующих внешне спокойных, но внутренне уже сильно напрягающихся на клоунов всех рангов и мастей граждан. Панков в Забугруйске было видимо-невидимо. Из других мест мощным магнитом, уже не пригодных для панковского компактного проживания, их тянули сюда отменные ништяки, полное отсутствие стоматологов и совершенно наплевательское отношение местной полиции к проявлениям разномастной неформальности.

Пару раз «гребешки» с улицы имени Командарма Буденного договаривались с «гребешками» с авеню имени Адмирала Колчака всей силой своих тщедушных тел навалиться на Иеронимуса, придушить его (но не до смерти) да раздеть – спереть заветную шинель и носить по очереди, обслюнявленным чернильным карандашом отмечая заветные дни поочередного ношения шедеврального изделия из сукна в календаре. Причем за давно прошедший 1963 год.

Между тем, во дворах, мозгах и кошельках обычных жителей во всю хозяйничал 2013 год, впрочем, как и в бесчисленных клеточках остального мира. Все, что могло случиться плохого, уже случилось. Однако, по выработанной веками народной привычке, аборигены ждали худшего.

Иеронимус же не ждал ничего.

II
Какие такие дороги привели его в Забугруйск, Иеронимус и сам толком не понимал.

«Жизнь дала трещину!» - так звучала последняя произнесенная им в столице, фраза.

Один-одиношенек стоял он на пороге своей квартиры. Брошенный всеми, включая верную когда-то сваренным им макаронам и идее освобождения подмосковного рогатого скота Елизавету. Забыв свою былую «готичность», Лизон повадилась ходить к звонарю Петру на новенькую колокольню – обучалась колокольному звону и художественному свисту на глиняной свистульке в виде задорного петушка.

Друг Андрей, художник, сам добровольно сдался психиатрам. Вышел к ним с поднятыми вверх руками, как когда-то из руин разбомбленных союзной авиацией городов выходили навстречу освободителям запуганные мирные жители.

... - Знаешь, Ерема, - так Андрей называл Иеронимуса еще со времен совместного сидения на горшках в яслях, - попал я вчера под такой дождь, такое дождилово! Стена опупительная водяная с неба на меня как присядет! А я в костюме, фик-фок на один бок. Чапаю. В башмаках-лебедях рассекаю. И ни фига – не вымок! Прикинь. Сухой иду. Дождь льет на меня, а я, Ерема, сухой. Как шишка.

- Почему шишка? – образ друга в виде еловой шишки с раскрытыми чешуйками больно кольнул мозг. – Шишка-то при чем?

- А хрен ее знает. К слову. Шишка, которую белки скоммуниздили у дуры-елки. Она знаешь какая?

- Какая? – коричневый сахар преступно медленно таял в остатках чая на дне кружки с портретом бессмертного Че, Команданте Всея Вселенная.

Художник ничего не ответил. То ли забыл, о чем говорил, то ли просто в начинавшей нехорошо гудеть голове случилось короткое замыкание. Он уставился на свое отражение в медном, с любовью начищенном Иеронимусом еще дореволюционном паянном-перепаянном чайнике. Вытянул губы трубочкой, причмокнул и подкрутил несуществующие усы. Кончиками строго к небу, антеннками, как у Сальвадора Дали, выпучившего глаза от чрезмерной живости собственного ума, жаркого даже для испанца.

- Сухой под дождем топал. Вот те крест, Ерема. Пришел в мастерскую, а там все картины потекли. Разноцветными ручьями. Стоят и плачут. Холсты мокрые. Пол мокрый. А ведь крышу никто не отменял. На месте крыша была. Я слазил, проверил.

На следующий день после чаепития, проведя всю ночь в беседах о душе с подвыпившим стариком Рембрандтом, Андрей и сдался психовозке.

Глядя на худющую фигуру друга с поднятыми руками, идущего прямиком в объятья двоих веселых здоровенных санитаров, Иеронимус мысленно повесил ему на грудь автомат – чтоб Андрюха Тощее Брюхо не выглядел уж таким беспомощным и покорным перед лицом беспощадной к больным российской медицины. Чтоб стояло за ним призрачное лихое партизанское прошлое, если не в Карпатах с батькой Ковпаком, так хотя бы в горах Югославии, среди славных солдат многоликого маршала Иосифа Броз Тито.

Расстройство Иеронимуса шло по восходящей, получалось настоящее «крещендо», от пиано до форте и фортиссимо, когда уже хочется орать во все горло и биться головой о бетонную стену от нахлынувшего вдруг, неожиданно и предательски мощно, чувства одиночества.

Эмоциональное звуковое восхождение складывалось из колокольного ликбеза Лизон + плачущих картин Андрея и зловещей психовозки + хулиганства Оззи Осборна, этого чертова Князя Тьмы, страдающего алкоголизмом, алексией и вяло-текущей британо-американской дурью. Последнее и было той самой последней каплей, переполнившей чашу толерантности и полного согласия Иеронимуса с его собственной, не всегда понятной окружающим, жизнью.

С экрана кинотеатра подозрительно бойкий Томми Ли с упоением рассказывал, как по пьяни Оззи наложил здоровенную кучу на пол, а потом размазывал собственное дерьмо по стенам. «Я до такого уровня еще не дошел!» – верещал явно подвыпивший барабанщик группы «Motley Crue», а набившаяся в маленький зал публика буквально покатывалась от хохота. Девчонка, сидевшая рядом с Иеронимусом, громко икала... То ли выпитая «Кока-Кола» лезла у нее из ушей, то ли она просто так веселилась. «Это высший пилотаж!» - резюмировал Томми Ли при всеобщем ликовании собравшихся чистеньких нью-хипстеров.

«Боже, храни нашего Оззи Осборна!» - сказал сам себе Иеронимус и двинулся к выходу, наступая без разбора на чьи-то худые ноги в джинсах-дудочках. «Ты куда, брат, это же рок-н-ролл!» - завопил один из обладателей конечностей-прутиков, пытаясь схватить Иеронимуса за руку и посадить себе на колени.

Иеронимус молча опрокинул на голову дистрофичного оззифана ведерко попкорна и под матерные рулады пострадавшего пулей вылетел из кинотеатра. Чтобы отправиться куда глаза глядят, вернее, куда глаза глядели в тот прохладный весенний вечер.

Получилось, что двинул он по какому-то наитию в город Забугруйск, о котором в жизни ничего не слышал. Иеронимус даже не подозревал о существовании такого населенного пункта на карте Родины.

Ворона прибилась к нему уже в дороге, странным образом нарисовавшись в пустом вагоне ночной электрички с порезанными безымянными дикарями кожаными сиденьями. Птица была явно не бесхозной, как подумалось Иеронимусу вначале, - предыдущий хозяин вставил ей в клюв с ювелирной точностью кольцо из серебра 925 пробы.

Она долго летала по всему вагону, но молча, без обычных картавых воплей. Выбирала место для посадки. Видимо, серо-зеленое сукно иеронимусовой шинельки напомнило ей поля первой мировой войны... И, усевшись на плечо притулившемуся у давно немытого окна и убегающему от себя в полудреме Иеронимусу, дружески клюнула его в ухо.

III
- Звать-то тебя как? – сердобольная буфетчица на вокзале, с опаской поглядывая на дремавшую на плече нового хозяина ворону с колечком в клюве, пододвинула Иеронимусу стакан с жидкостью, гордо именуемой в написанном от руки меню «чаем».

- Иеронимус, - Иеронимус отхлебнул теплую жидкость и понял, что все рельсы далекого прошлого СССР сошлись именно в этом месте. Вот-вот в вокзальный буфет должен был войти Дядя Степа-милиционер в белой гимнастерке, взять под козырек и увести потерявшегося в пространстве мальчонку в уюную Комнату матери и ребенка.

- Иероним? Босх, что ли? – почему-то разочарованно протянула буфетчица, явно теряя интерес и к вороне, и к темно-бордовой пряди, свисавшей на лоб собеседника.

- Босх... – вздохнул Иеронимус, - кто же еще! Если Иероним.

То, что любой Иероним обязательно должен быть Босхом, в этой затерянной во Вселенной местности знали все. Начиная с трехлетнего карапуза Феди Чекрыжкина и заканчивая королем местных бомжей, бывшим капитаном бесповоротно дальнего плавания Кондратием Никоноровичем Сиделко.

Босхомания, удивительным образом пустившая корни в не очень-то плодородную забугруйскую почву, вылезала отовсюду – где-то белым непорочным цветком обычного вьюнка, где-то колючей репейной головой.

В местной пивнушке с интернациональным названием «Яма» кто-то робкой ученической рукой разрисовал невеселые казенные стены персонажами из всемирно известного триптиха «Сад наслаждений», одарив их лицами и задами городских знаменитостей. На голых задах некоторых личностей местные шутники-музыканты любили писать ноты популярных в народе хитов вроде «Лаванды», «Шарманки» и «Все для тебя». Один из девяти проживающих в Забугруйске клавишников, находясь в состоянии безоговорочного бурного подпития, изобразил на вышеуказанной части тела городского прокурора припев известной в узких демократических кругах песни «Я свободен».

Вид искаженных неумелостью рисовальщиков якобы босхианских фигур требовал от посетителей заведения постоянного повышения градуса и благоприятно сказывался на благосостоянии рябого лицом хозяина «Ямы», в прошлом штатного милицейского маньяка по кличке Фрагментатор.

«Яму» с успехом переименовали в «Яма-ха» или «Яма-ху» пролетавшие через эту местность на своих стальных конях столичные байкеры, изнывающие в поисках экзотических приключений, пресытившиеся постоянным болтанием на Смотровой площадке, что на московских Воробьевых горах и каждодневным, ставшим уже ритуальным, поеданием свиных рулек.

Провинциальные барышни, ослепленные сиянием хромированных деталей, миганием украшающих байки лампочек, оглушенные громоподобной музыкой и плененные тайнами множественных татуировок на отнюдь не всегда мускулистых телах нынешних байкеров, шли на все, по «полной программе». «Полная программа» включала легкий ужин-заманушку в «Яме-ху», не очень долгий, экономный полет по ночной автостраде под заморские лихие ритмы, и затем, неизбежно – амортизацию разомлевших от внезапного романтизма теплых тушек красавиц в каком-нибудь укромном месте.

В городе давно уже ходили слухи, что время от времени в забугруйском роддоме появлялись на свет беспечные младенцы, на нежных попках которых спустя сутки после рождения проявлялись, словно тату, эмблемы мотоклубов или же эмблемы компаний, выпускающих мотоциклы.

В последнее время чрезмерное разнообразие таких символов озадачивало несведущих в байкерских делах медиков. Работники же отделов гражданского состояния, не моргнув глазом, вписывали в свидетельства о рождении диковинные имена. Иваны, Василии, Кириллы уступали место Харлеям, Голдвингам, Триумфам, Венчерам (уменьшительно-ласкательно – Харлеюшки, Харики, Голдушки, Голдеюшки, Венчики-Бубенчики). Среди девчачьих имен самыми популярными считались Явы, Ямахи, Хонды и Судзуки (уменьшительно-ласкательно – Ямочки, Хаханьки, Ямашеньки, Хондулечки, Хондульки, Хондуленции. У Судзук вопрос ласкательно-уменьшительных имен как бы завис в воздухе – ни одна мамаша не смогла подобрать благозвучного словосочетания, отражающего всю нежность и красоту выполненных «по полной программе» крошек. Вот почему нареченные этим басурманским именем девочки росли рыхлыми, хмурыми, прыщавыми и необщительными). Среди особо одаренных малышек нет-нет да встречались Паннонии.

На ступеньках местного храма строго с 8 до 11 часов утра сидел с протянутой рукой единственный в городе Урал по фамилии Маковский, уже пожилой джентльмен, в одиночестве воспитывающий внука своего, тоже единственного в своем роде. Все руки-ноги-голова в соответствующем человеческим стандартам количестве были у ребенка в наличие, третьего глаза на лбу никто не видел, хвоста или копыт акушеры при рождении не обнаружили. Уникальность данному ребенку придавало его имя. Звали бэйбика БэЭмВэ...

IV
Цыган заприметил Иеронимуса еще тем самым утром, когда тот, злой и невыспавшийся, появился в привокзальном буфете и имел ознакомительную беседу с сердобольной теткой со старомодной кружевной финтифлюшкой-короной на убитых пергидролью волосах. Слышал цыган и их короткий разговор.

«Отлично, Иеронимус, значит. То, что доктор Фауст прописал! Иеронимус!» - отметил про себя не то мадьярский, не то румынский, не то молдавский, не то индийский представитель вечно гонимого и бродячего племени. Он был даже бароном - не опереточным, а стопроцентно натуральным. С золотой серьгой в дивно волосатом ухе. С целым забором золотых коронок во рту, прикрытом сверху черными усами. Чернее не бывает. Усы неровно спускались к стоматологическому богатству, и рот становился похож на пещеру, украшенную спутанными корнями растущих над нею деревьев.

Цыган, разумеется, воровал – никаких сомнений в этом тривиальном факте даже возникнуть не могло. Однако лишал он людей законно нажитого имущества весьма оригинально – сначала умыкал, например, набор столовых вилок и ножей времен императора Николая-Мученика, но всего через каких-нибудь 24 часа возвращал взятое со всяческими извинениями и даже театральным расшаркиванием.

- Мне чужого не надо, - откровенничал Цыган с Марфой Семиушкиной, старой своей приятельницей, помогавшей ему переписывать из старинных, никому не нужных, фолиантов, найденных на городской свалке, всякие заковыристые алхимические формулы, - чужое возьму, а потом верну. Легенду разрушать не желаю, хотя сегодня всякий чудак подобным разрушительством занимается. Да, все цыгане всегда что-нибудь заимствовали или при гадании изымали. Я эту оскорбительную в наши дни легенду поддерживать должен, поскольку барон, иначе образ цыгана... – здесь он выдерживал эффектную паузу по системе Станиславского и несколько смущал любезную гражданку Семиушкину многозначительной выпученностью своих честнейших карих глаз, - иначе образ цыгана в представлении населения померкнет и лишится доли своей мифологичности. Вот если бы вы не съели в трудное для Отечества время всех своих орловских рысаков, я бы их всех обязательно увел! Ведь коня увести - значит спеть гимн свободе!

Коней периодически впадающий в пафос Цыган действительно ни у кого не крал – их просто здесь не было – а вот семью добропорядочных медведей из кочующего по стране цирка как-то умыкнул. Хотя, говорят, у медведей семей не бывает. Папаша медведь все время после рождения детеныша бродит неподалеку от берлоги, желая наследника своего сожрать. Мамаша-медведица бдит, отрезая кровопийце все подступы к родному дому. Цыган таких зоологических тонкостей не знал, и принял разновозрастную компанию за основную ячейку медвежьего общества. А мы -- примем условия игры воображения и оттопыренности и утвердим косолапую троицу в качестве, определенном Цыганом. Стало быть, семья, the family.

Цыган быстро установил телепатическую связь с косолапым главой компании, разделил его тревоги и чаяния, понял и в полной мере оценил тоску по не тронутым топором дровосека лесам с кедровыми шишками и буреломами. Тайно вывел темной ночью медвежье семейство из плохо охраняемого вольера и погрузил в свой грузовик года так 41-го выпуска, в истинный такой фронтовой драндулет.

Дружно двинули они на восток, в поисках следов былого медвежьего счастья, ориентируясь по не научившимся за тысячелетия халтурить звездам. По дороге ловили рыбу, собирали ягоды, избегали встреч с людьми. Если же такого контакта было не миновать, медведи Цыгана бросались плашмя на дно кузова, притворяясь мертвыми, а Цыган заботливо прикрывал их бурые тела брезентом.

- Чтой-то у тебя, мужик, в кузове болтается? – бывало, спрашивал у Цыгана особо бдительный лесник, кивая в сторону явно скрывающего какую-то государственную тайну брезента.

- Да коза у меня там и семеро козлят. Сдохли все от какого-то гриппа. Не то свиного, не то птичьего. Кто этих коз нынче поймет!

- Не, этих коз никто не поймет! - соглашался лесник, манерно, оттопырив мизинец, двумя пальцами доставая ароматную сигарету из услужливо приоткрытой перед ним красной пачки «Мальборо», - ну, ты ехай, а то зараза, сам знаешь...

- Заразу знаю, - соглашался Цыган, с ужасом наблюдая, как из-под брезента медленно начинает выдвигаться задняя бурая лапа медведя-отца. Затекла от долгого лежания и перестала подчиняться медвежьей воле.

- Бензинчику плесни и того, мужик, поджигай козу-то.

- Уж плесну, товарищ. Бензина не пожалею!

«Странная какая-то коза у мужика... Была. Не козья нога, а прямо медвежья лапища, тудыть ее разтудыть. Вот что вирус заморский с нашей расейской скотиной делает, - думал особо бдительный лесник, глядя вслед уносящемуся с дивным тарахтеньем грузовичку Цыгана, - ишь ты, пылит-то как! Фраер козий!»

Цыган добрался со своей косолапой командой аж до Амурского края. За время путешествия медвежонок подрос, раздался в плечах. Иногда, испытывая психологически неизбежную ностальгию по безопасным цирковым временем, требовал велосипед...

- Что ж, простимся! – торжественно произнес Цыган у здорового камня-валуна, на котором одичавший турист написал белой краской «Люди, здесь был Коля!» - Я вас на волю привел, обживайтесь, соседям не хамите, чужую рыбу не жрите, баб человеческих, если увидите, не думайте пугать. А то они вас сами напугают, бабы у нас ничего не боятся, кроме войны...

Медведи слушали своего спасителя плохо, уставившись в одну, удаленную на приличное расстояние от камня-валуна, точку. Цыган точно вычислил направление взгляда – далековато, конечно, но кое-что разглядеть все-таки можно было.

Внимание зверей сконцентрировалось на группе аккуратно одетых и одинаково подстриженных людей, с почтением внимающим речам одного коренастого мужчины небольшого роста. Мужчина говорил так, словно отливал каждое слово свое в бронзе. Над его головой пафосно кружили не то орлы, не то ястребы.

«Стерхи, залетные или командировочные», - протелепатировал медведь-папа и отчего-то нервно зевнул.

К мужчине небольшого роста два здоровенных амбала подвели или, скорее, подтащили тигра на поводке.

- Царская охота, что ли? – размышлял Цыган, наблюдая, как главный по-отечески потрепал тигра по загривку, но голову засовывать ему в пасть не стал. Окружение подобострастно смеялось, преданно заглядывая начальнику в глаза. – Обычно кабанов привязывают, чтоб удобнее стрелять было... А здесь целый тигр!

- Мы бы пошли уже, - протелепатировал медведь-отец, - с местными знакомиться. А то вдруг нас тоже ... по загривку... И опять на поводок к барину.

- Спасибо тебе, барон, за все, - подсоединилась к каналу коммуникации и дешифрации медведица, дама, уравновешенная во всех отношениях.

- Велосипед пришли, - телепатнул свое, сокровенное, медвежонок, но получил подзатыльник от отца.

- Мы теперь звери вольные, нам велосипеды ни к чему!

- Ну, братцы, бывайте! Привык я к вам, - пара слез предательски скатилась по заросшим буйной щетиной цыганским щекам и повисла на самых кончиках усов. – Берегите себя!

... Человек небольшого роста позировал ретивым фотографам, держа вялого тигра на поводке. Над его уже не очень кудрявой головой, как заведенные, кружили ангажированные стерхи.

- Этот охотник еще себя покажет, - бурчал под нос Цыган, подпрыгивая на ухабах и периодически носом утыкаясь в руль. – Не простой дядька, ох, не простой. К простым даже обкуренных тигров на поводке не подводят...

Что за человек распоряжался судьбой занесенного в «Красную книгу» зверя, Цыган тогда не узнал. Медведи же были поставлены в курс имен и должностей участников истории в тот же день, не отходя от заветного камня.

- Ничего себе, ёксель-моксель! – прокомментировал сообщение замученного круговыми полетами стерха папа-медведь.

- Соблюдай, косолапый, политкорректность в выражениях, - передернув мощными плечами, отреагировала на супружеский «ёксель» уравновешенная мама-медведица.

- Может, написать ему письмо, и он мне велосипед пришлет? – встрял в телепатическую беседу взрослых неугомонный медвежонок, затаивший обиду на Цыгана из-за отказа подогнать ему хотя бы трехколёсное транспортное средство. И в очередной раз огреб от родителей звонкий увесистый подзатыльник.

V
Три дня Цыган ходил за Иеронимусом. Приглядывался, принюхивался, скользил тенью, сканировал, цеплялся на астрале, беззастенчиво заглядывая в прошлое и неизменно натыкаясь там на здоровенную еловую шишку, раздербаненную белками.

- Подходит мне этот парень, Марфа, подходит. Во-первых, пришлый, во-вторых, не такой авитаминозный и малахольный, как местные, - делился Цыган своими мыслями с Марфой, наблюдая как слабоумные мотыльки отчаянно бились о стекло старинной керосиновой лампы. Их молеподобные трупики смотрелись в полумраке Марфиной комнаты аккуратными кучками чьего-то героического пепла. Мотылькам так полагалось Природой -- тупо врезаться в стекло, пытаясь прорваться сквозь непреодолимую для их тщедушности преграду.

- Мерку снимать будем? – Марфа хлопнула себя по щеке, прерывая победную песню вампирствующего комара, - всё, как положено?

- Не торопись, - Цыган сверкнул глазами, подыграв этому ослепительному блеску вспышкой золота во рту, - сей многоцветный тип должен окончательно созреть. Дойти в своих душевных терзаниях до крайности, иначе на мой план не согласится. А мой план, Марфа, ты же знаешь, мой план гениален!

Иеронимус действительно мучился: хотелось и домой, и не домой, и к друзьям, и не к друзьям, Хотелось побриться наголо и хотелось выкрасить еще пару прядей в ядовитый зеленый цвет. Хотелось пойти к военкому, записаться в контрактники и очутиться в БТРе где-нибудь в Сербии и хотелось выйти с огромным, нарисованном на упаковочном картоне, пацификом на Красную площадь. Хотелось выучить наизусть всего «Заратустру» и матерные русские сказки под редакцией Афанасьева и хотелось вообще забыть все буквы, правила умножения и деления. Хотелось вынуть МОЗГ и долго чистить его не зубной щеткой, а здоровенной, сапожной.

Пару раз он звонил Лизон, но та лишь свистела в трубку в свою свистульку-петушка и издевательски позвякивала валдайским колокольчиком. Видать, совсем переклинило готессу. Андрюху накачивали аминазином. Героя, похожего на МакМёрфи из зачитанной друзьями до дыр книги Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки», из художника не получилось. Индейцы, способные вдохновить его на подвиги по пробуждению сознания у вроде бы безнадежных больных, в наших психлечебницах давно уже перевелись.

«А ведь из нас ничего путного так и не получилось, - приходил к неутешительному глобальному выводу Иеронимус, сидя на раскладушке на кухне приютившего его Урала Маковского, - ни из кого. Из никого и не выйдет ничего. Один раз споткнулись во времени да и слетели с концами с трассы. “ Куда ты, брат, это же рок-н-ролл!” Высунул нос за двери познания, и сквозняк сыграл злую шутку – двери захлопнулись. Нос – там, ты – здесь. А здесь уже все не то, а совсем другое. И для дур-девок революция -- это веселая прогулка с приключениями, заканчивающимися оргазмом в койке. Вот мы долго кричали, что мы не кирпичики в стене, не винтики, не шпунтики. Да кирпичи мы натуральные. И винтики. И шпунтики. Жрать захочешь -- в домкрат превратишься, не то, что в ржавый гвоздь!»

За стеной запищал бэйбик БэЭмВэ – создавалось впечатления, что кто-то изо всех сил жал на автомобильный клаксон. Урал Маковский, укачивая проснувшегося внука, фальшиво басил:

Не ложися спать у стенки,

Станут грязными коленки,

Придет байкер, твой папашка,

Сварит правильную кашку...

«Придет байкер, твой отец, и устроит всем п...ц!» - Иеронимус с садистским удовольствием исковеркал надоевшую за несколько дней жизни на крохотной кухне однообразную колыбельную Урала. Хотя бы, для смены темы, про мамашу бэйбика что-нибудь срифмовал. В данном контексте строгое слово «мать» идеально рифмовалось с любимым русским народом словом «б...», изящно замененным мастерами разговорного жанра на безобидное, кулинарно-общепитовское «блин».

Душевные приливы и отливы Иеронимуса Цыган чувствовал за несколько километров – психологический пеленгатор работал у барона отменно, будучи один раз и навсегда настроенным одним благородным стареющим знатоком жизни и особенностей серого вещества самого Вольфа Мессинга, убежавшего и от Гитлера, и от Сталина, но не от собственной судьбы.

«Можно устроиться официантом и плевать или мочиться в суп, заказанный в ресторане буржуями, как в “Бойцовском клубе”, или воровать откачанный у гламурных шлюх жир, варить из него якобы элитное мыло и впаривать тем же шлюхам по заоблачным ценам. Или захватить самолет с органическими удобрениями и сбросить их на Белый дом и на резиденцию английской королевы. А Далай-Ламу не трогать, классный мужик. Литература диктует массу способов не окочуриться на стадии превращения в винтик или кирпич, - внутренний голос Иеронимуса пеленговался бароном все хуже и хуже. Парень, видимо, засыпал, - Еще один кирпич в стене. Another brick in the wall. Хорошо, что не... prick... А то было бы очень бо...».


VI
  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница