Рассказать могу многое. Супруга моя говорит:



Скачать 127.76 Kb.
Дата10.11.2016
Размер127.76 Kb.
МИХАИЛ ФЕДОРОВ

БЕГЛЕЦ

1

Я отбывал наказание. Прошел Крым-Рым, столько эмоций! Рассказать могу многое. Супруга моя говорит: «Ты напиши». Я говорю: «Не могу». Рассказать вот, другое дело. Вот и рассказываю. Как я начал. До чего дошел. А то по телевизору показывают всякую гадость. И в литературе. Людей, которые смотрят телевизор, их не то, что пугают... А такую дрянь показывают… А я просто расскажу от и до. Как в побег уходил. Как женился. Как жил. Жизнь насыщенная. Взятая не откуда-то, а настоящая, изнутри.



Родом я из Тульской области, город Ефремов. У меня там мама, сестра младшая. Я освободился, общение-то все равно осталось. Но я как бы с преступным миром завязал. В 97-ом году освобождался из Белого Лебедя. Это город Соликамск. Раньше туда всех отрицательных возили. Ломали. Я попал туда. Нас гнали на пересылку на Красный берег. От меня Тульская зона отказалась – я на «шестерке» сидел в Новомосковске. Так как отрицательно настроенный был. И меня переводят на Урал.

А как получилось, что я по такой тропе пошел. Мне было лет семнадцать. Я работал на уборочной штурмвальным. Помощником комбайнера. Как лето начинается, у нас в деревне детвора куда? Кто на ток. Кто в поле. Кто на ферму. Хутор наш от Ефремова километров двадцать. Мама пошла получать зарплату. Получила. Обманули. Денег не доплатили. Сволочи! Ну, я и решил пощипать.

А получается как? Ко мне приезжают друзья: «Вован, давай съездим. Там магазинчик, надо вскрыть его». Я: «Да поедем». Колхоз же, все общались друг с другом. Поехали, вскрыли, За одну ночь я заработал столько, сколько не заработал за целый год в колхозе. Сколько всем не доплатили. Мы украли сахар. Продали. Магазины были богатые. Не то, что сейчас: четыре пончика лежат.

Как утащили? Взломали дверь. Там рядом колокольчик, сигнализация. Местная. Залез туда. А я до этого учился в мореходке в Ленинграде. Голова чуть-чуть работала. Чтобы он не звенел, я туда вбил палочку. Он трещит, а звона нет. Лампочку обрезал. Трактор угнали, на тракторе приехали в магазин. Взломали дверь. Все ночью, загрузили и к цыганам.

Они уже жили. До сих пор в Коломенке Тульской области живут. Все продали.

Как нам денег дали, ядрен батон!

Это был где-то 89 год….

Судя по магазину, за ночь мы зарабатывали, если грубо, рублей по триста, по четыреста. Зарплата у моей мамы была восемьдесят-девяносто. Представляете, за ночь заработали, на восьмерых поделили, и у меня в кармане сотни шуршат.

Пошло-поехало…

Первое время нас не трогали.

Тишина.

Взяли на чем? Есть такая деревня Лукьяновка, это Становлянский район. Мы взяли склад. Столовая и рядом склад. А у меня почерк был один. То есть я замочек подпилю чуть-чуть, и он ломался. Потому что хаотичное движение молекул. Он нагревается и становится хрупким. Это я помню, как еще в мореходке учился. Когда пилю, металл греется. Обыкновенной фомочкой сунул. На излом. Хлоп! А когда взяли склад, нас сдали. Когда шли оттуда, у нас мотоцикл сломался, машину тоже бросили – не взяли то, что нужно. Зашли к одному, вроде как воды попить. Он одного из наших знал. И сдал. Зацепили.



Они же тоже институты кончали. А когда взяли, ориентировок-то много вскрытий, что почерк идентичный: замки. Запрос сделали туда, туда. Мне следователь Хохлов говорит: «Володь, мы тебя разработаем». Ну, то есть сам понимаешь. «Давай…» Я рассказал, что я сделал. Сказал: «Свое я беру на себя. Чужое мне не клейте». А все взял на себя. Из восьмерых сел один. Еще со мной сел, в благородство сыграл на суде. Он по одному эпизоду проходил со мной, за угнанный нами мотоцикл, что у него изъяли.

А судили меня: 89-я третья, четвертая, 93-я прим. Ефремовский суд, потому что Липецкий передал на Ефремов, у меня больше их эпизодов. Приговорили меня к трем с половиной. Дали мне ниже низшего. Ну, естественно, откупился. Мама там, как могла... Из этих трех с половиной я отсидел два года, ушел в бега с Красного берега.

Как ушел? Нет, не на вертолете, как сейчас. Мы кентовались, друзья, семейники. Тут получается пожар. А зона лесная. Там забора кирпичного нет. Периметр обнесен, и хочешь, беги. А куда? Тайга кругом. Красный берег – это Усть-Цыпел. Где Уральский хребет. Западный Урал. Высотные степи. Мы уходили в бега втроем. Через Кваркуш. Это плато. Мы только месяц шли по тайге. Опять же благодаря моему знанию географии, в мореходке ведь учился, школу выживания проходили: какие грибочки можно есть, какие ягодки. Мы вышли на вогулов, коренных жителей. Оленей гоняют. Мы у них суток двое побыли. Они нас провели через Уральский хребет.

Я увидел такую красоту. Горы и прямо облака. Два брата. Их так называют. Гранитные горы. Стоят валуны. Вышли на полустанок Красная Шапочка. Уже Свердловская область. С Красной Шапочки мы добрались до Серова. Там нас задержали в линейном. У нас с собой были только деньги. А документов нет. Со мной один уходил, так у него удостоверение тракториста. А за время тюрьмы-то, за два года, в стране изменения произошли. И откуда я знал, что билеты стали по паспортам продавать. Чтобы не было коррупции. Когда в Серов приехали, подошли к кассе. Стоит поезд на Москву. Я в очереди. Передо мной женщина паспорт кассиру подает. Я: «А чё это, паспорт?» – «Билет брать».

Ё-пе-ре-се-те!

Я: «Подождите», а сам отхожу. А что делать? Паспорта-то нет. Хотел подойти к проводнику. Ему деньги отдать, чтобы нам до Москвы доехать. Он ни в какую. «Если поймают, мне хана!» – говорит. – Ладно, где-то рядом. А тут до Москвы ехать почти двое суток! Нет».

Вышел, думаю: Что делать? Надо своих искать. Усадил их на лавочку: «Смотрите, не отходите». А их нет. Сквер там, походил, нет. Мороженое купил, подходит мужик: «Далеко едешь-то?» – «В Москву» – «Документы». Видимо оперативник. «Да там, у старшего» – «Какого старшего?» – «Да мы туристы» – «Пойдем, там двое туристов». Я захожу: мои сидят. «Чё?» – «Да, всё».

2

Нас продержали двадцать один день. Я понимаю, раз взяли, ориентировка-то пойдет. Я называю всё, имя, фамилию, отчество. Мы сказали даже откуда бежали. Даже колонию. Двадцать один день отсидели, нас выгоняют. Майор, фамилию не помню, назад привозит нас на линейку из КПЗ. Расписались. Деньги. Откуда деньги? Да с зоны. В зоне больше денег, чем на свободе. Играли. И получается как, нас отпускают. Они сделали запрос в зону, а им ответ: пропали в пожар – три трупа нашли. Это сейчас стали бы зубы проверять, ДНК. А три сгорело и троих нету. И нас получается нету, мы между небом и землей.



Я майору: «Может, билеты купишь на Москву?» – «Даю тебе сорок минут. Если я тебя в Серове ловлю, всё! Принимаю по полной». Мы выскочили. Стоит автобус. Я ору: «Куда автобус идёт?» – «На автовокзал». Мы прыгнули, доехали до автовокзала. Выскакиваем – стоит «Икарус». Подбегаю: «Куда?» – «На Тагил». Нам до лампочки куда, лишь бы отсюда. И мы: Серов – Тагил – Свердловск. И обратно: Пермь – Кунгур. То есть откуда бежали, вернулись. Но это все на электричках. Подбежал на вокзал: «Куда?» – «Станция…» – «А какое направление?» Да, типа московское. Сели, до конечной доехали. Если вечер, ищешь ночлег, где переночуем. Все втроем.

Втроем до Москвы и дошли. На «собаках». Электричках. Ехали как? Это сентябрь. 19 августа из зоны ушли. Почему помню, у меня это день рождения. В электричках студенты. В вагон зайдешь, опа: человек пять-шесть сидит с гитарами. И у нас гитара была с собой. Дринь! О! И попёрли! Пока поезд едет, мы поем песни. Заходит контролер. А у нас билетов нет. А они ж как обычно, подошли: «Билеты есть?» – «Есть». Там у девчонки какой-то целая куча билетов. Она их покажет. Где кто угостит. Хоть и деньги были.

Доехали до Москвы. Серега с Серебрянных Прудов. А Славка со Ставрополя. В Москве мы потерялись. Я от Сереги приехал в Степной. В Ефремов. Вижу: «Рыловский». Участковый. Он меня: «Ты чё?» Я сразу сообразил: «Переводом». Ну, на колонию поселение. За хорошее поведение. А Рыловский у нас был бухарик. И: «Завтра придешь» – «Конечно, завтра приду». И ходу в Москву. Там друзей много. Миткин Валерка, мой семейник по зоне. У него немного пожил. У проституток пожил. С афганцами-ребятами пообщался, которые собирались на Шоссейной. Где Рыжий живет. Сейчас в Калужской области. Там была Татьяна. Медсестрой в Афганистане. У неё каждый вечер ребята собираются. Как бы дань отдать. Они там, кто без руки, кто без глаза. Кого спасла. Кому помогла.

Здесь меня грёбаная война застала. Октябрьский переворот. 3-4 октября. 93-ий год. Мы сидим с Рыжим за телевизором, пьем вино. Я же без телевизора вообще жить не могу. Я ем под телевизор, сплю под телевизор. А тут раз, балет. Война какая-то. Я говорю: «Рыжий, какая война?» А народ хлынул. Мы под пьяную лавочку на Белый Дом пошли. С Текстильщиков доехали, я не помню какое метро. Там столько ребят погибло! Там оцепление чтобы не выпускать людей. Мы хотели оттуда уйти, а нас специально удерживали.

Мы под этим делом. Трезвых мало. Оружия много. Бери. Шмаляй. Когда пули полетели, началась возня, я орать: «Выпустите меня!» Я умирать не хотел. Всё-таки вырвались. Поймали здорового мужика. Его на таран и вперёд. Пробивать оцепление. Не только мы, а толпа. Клин пошел. Это еще начало и до середочки. Танки ещё не стреляли. Историю делать – оно гадость.

Мы вырвались оттуда. Опять к Татьяне. На Шоссейную. Давай водку жрать. Вечером – комендантский час ввели с 20 вечера до 6 утра. Никаких движений по Москве. Я у соседки Татьяны спрятался. А к ней, наоборот, участковый пришел с группой. Я без документов и меня забрали. Меня ведут в опорный пункт, в опорном пункте мои данные, я данные даю своего одноклассника. У меня фамилия Домбовский. А у него Запорожский. Григорий Григорьевич. Я даю его данные. Мне: «А чего ты здесь делаешь?» – «Ну приехал в Москву. Познакомился с девушкой…» Надо как-то отмазываться. Иначе срок по новой. Участковый: «Образно все получается». Они делать запрос. Меня отправлять. Он орёт по рации куда-то меня забирать, а ему: «У нас бензин кончился». Я там и ещё два-три. Те пьяные, а я трезвый.

Тут заходят чеченцы с пакетом. С бухалом. А я с одним выпивал. До этих событий. Рыжий с ним общался. На Москве-реке есть какой-то островок. Мы туда выезжали на катере. Это недалеко от Текстилей. И этот чечен был. И я. И: «О, Володя, брат!»… И вот заходят. Ну я понимаю, если кто из них меня Володей назовет, а я-то Гришей назвался, я моргаю: мол, ты меня не знаешь. Он кивнул, понял. Я участковому: «Ну чего ты меня держишь? Ну, ты проверил меня. Ну в гости приехал, а тут война у вас… Да отпусти меня домой на ночь, я уеду». А он: «Сейчас, все, если опять машину не пришлют, отпущу». А чечен начал на него: «Да отпусти». И я: «Чего, вы сейчас бухать будете, а я чего тут буду сидеть…» – «Ладно, валяй».

Я выходить, тут наряд подъезжает. На «УАЗике». Мы в дверях столкнулись, я думаю: «Ну всё, за мной». И участковому: «Ну чё?» А он: «Да ладно, разобрались». Мне: «Куда пойдешь?» – «Да вон, 32 дом». А опорный то ли в 30-м, то ли в 34-ом. Он: «Смотри, будут орать: «Стоять!» Ты стой» – «А почему?» – «Да комендантский час…» И: «Завтра, чтобы в 7 утра тебя в Москве не было» – «Всё! Понял». Выскакиваю. К Таньке. А Рыжий там. «Ты чё?» – «Да забрали».

А получилось, у них много афганцев в ОМОНе. Обзвонили кого-то. Меня уже приехали афганцы выручать. В экипировке, омоновцы. А получается, меня отпустили. И мы сидим за столом у Татьяны. Обмываем мое освобождение. Тут звонок. Дверь – раз. И мне: «Вовка, по твою душу». Я думаю: кто может по мою душу. Смотрю, в масках стоят. Они на меня: «Домбовский?» – «Да» – «Собирайся». А у меня в голове: «Я же назывался Запорожским».

А чего разговаривать. Поворачиваюсь, Игорек, парень, вместе были, маску снимает и заржал. Я: «Игорек!» – «Что ж ты не сказал, что в бегах». Рыжий ему видимо рассказал. «Мы бы тебя спрятали, на дачу увезли».

3

А я ждал документы. А почему ждал? В Мытищах было ночное кафе «Ласточка». Блатата местная собиралась. Я в Мытищи приезжал и с одним – погоняло Лось – познакомился. «Помоги с новыми ксивами». А это было в сентябре. И он мне: «Ты потерпи до октября». Я потом думаю: «Люди уже знали, что будет переворот». Война намечается.



Я почему и попал в Москву, ждал, получится с документами или нет. С документами не получилось, я приехал в Ефремов. Вроде никто не трогает, никто не ищет. Начал жить. Устроился в родной колхоз. Женился. У меня дите родилось. Потом срок-то мой официальный кончился, а мне ж документы нужны. По-любому нужны, без документов не будешь жить.

Я иду в милицию. Вот так и так, напился, ехал в поезде, документы вытащили. И мне сделали новый паспорт. Я живу, радуюсь с новыми документами.

Тут приятель из Германии делает вызов. В гости приглашает. Я иду оформлять загранпаспорт. В Тульский ОВИР. Фотографии. Справки. Взял, чтобы ехать. И у меня был автобус – дешевле – как сейчас помню, на 21 мая. А 19 мая меня вызывают в милицию: позвонили маме, пусть приедет, надо расписаться. Я приезжаю в паспортный стол: «Расписаться надо» – «Сейчас, подожди». И заходят два мента: «Пошли». Я: «Зачем?» – «Ты в бегах». Получается, я не сгорел, а сбежал. Я ещё: «Какой я в бегах, если я живу дома, вот мои документы. Жена у меня, дитё». А они сами стоят: «Мы не понимаем. Но пришла на тебя ориентировка, мы тебя обязаны задержать». Я начал кипишить: «Вы чё! У меня билет» – «Ладно, мы разберемся» – «Как вы разберетесь? Давай сюда прокурора».

Оставили ждать прокурора.

А меня сержант Вася охранял. Я ему говорю: «У меня в кармане тысяча марок. Я тебе отдаю половину. Ты просто на одну секунду отвернись, чтоб я выскочил. Потому что билеты есть, ну кто меня будет ловить. «Я тебе даю половину!» Ему хочется, но говорит: «Меня же уволят» – «Да единственно, выговор влепят! А у тебя карман денег». Вроде и соглашается.

Но пришел тут не прокурор, а его зам. Я на него наседать: «На каком основании меня задержали?» – «Вот бумага» – «Какая бумага? Я приехал сюда переводом, – и начал грузить бывшего участкового Рыловского. – Я привёз все документы. Отдал Рыловскому. Это его вина, если он что не сделал. Я же подам в суд» – «До завтра потерпим» – «У меня 21-го автобус» – «Отвезем на спецмашине в Москву, успеешь».

Назавтра вызывают Рыловского. Нашли, он в Ефремове в частном секторе жил. Приводят. Я сижу, Рыловский, прокурор. Они Рыловского спрашивают: «Было такое?» А он молчит. Я на него: «Чего ты молчишь?! Помнишь, вот тогда я приехал. Я отдал тебе документы. Всё, перевод…» А у него мозг пропитан до того водкой, что не соображает. Он: «Вроде да». У него спрашивают: «А где документы?» – «В сейф положил». Ведь времени-то прошло, моему сыну справили год.

Говорю: «И я должен из-за этого чуда опять ехать». Меня же повезут на Лебедь. Я же через нее в 93-ем году транзитом проходил, когда нас на Урал. После взрыва, там в феврале взорвали прокурора. Бандюканы затащили лимонку каким-то образом. И режим хотели сломать.

Лебедь – это не зона, а транзитно-пересыльный пункт. Лебедь называется, там БУР, ну, барак усиленного режима. Авторитетов, воров, возили туда на ломку. Кто-то отказывался от блатной жизни, кого-то убивали. То есть, если ехал на Лебедь, это уже смертник. А я попал после взрыва. И там моим оперативником был Олег Александрович. Он мужик. Если сказал, то, хоть он и мент, сделает. Я Лебедь проходил транзитом, неделю жил до распределения. После взрыва беспредела не было. Но все равно покусывали.

И тут меня опять туда повезут! Со мной разбираться не будут! По этапу я пойду с полосой, как склонный к побегу!

Я говорю: «Давайте мне направление, я сам поеду. Буду там разбираться». Мне же надо до конца биться. Что ж я три года прожил, новые документы сделал, а меня…

Прокурор сидит: «Я не знаю, что делать». А ему: «Как? Бумага пришла на него, розыск» – «По вине вашего сотрудника парня накажут».

Я тогда: «А вы сделайте сносочку, что по недоразумению».

Главное, чтобы я по этапу прошел нормально. Потому что побегушников-то не любят. Любой конвойный старается ударить. Они же бьют, не понимают. Могут и убить, а потом спишут.

Мне пишут дело с полосой, но делают оговорку, что возможно, я и не убегал. Я по этапу шёл не на льготных условиях, а отдельно от всех, от основной массы осужденных. Конвойный глянет дело: «О, побегушник!» Я сразу ору: «Э-э! Там ниже сносочка». То есть вроде я и побегушник, но попробуй, тронь, вдруг я и не виноват. Меня в наручники и отдельно. Везли, как смертника. В тройничке. Столыпинский идет. Тройничок. И меня туда. С одной стороны нормально, а с другой, общаться не с кем. Остальная масса в других отсеках. Там и по двенадцать, и по четырнадцать. Набивают. Мне орут: «Земель, откуда? Чего?» – «Да, вроде за побег» – «Мы тебе не завидуем».

В то же время каждому конвойному интересно: смертник. Хотя тогда уже смертная казнь была замораторена. Ехал-то в 95-м.

Привезли на Лебедь. Я там чуть покуражился: вроде по ошибке. Александр Леонидович, он там хозяин, сказал: «У меня таких, как ты, целый вагон приезжает. Будешь выделываться, я тебя сгною». Дал понять, что нечего лапшу вешать. Выбрал себе жизнь бандитскую, вот и отвечай.

4

Соликамский суд за побег, у меня полтора оставалось, плюс год добавил, и какие-то месяца за дезорганизацию в местах лишения свободы. Типа я всех подговаривал. Я жил там своей жизнью. Блатным сказал: «Нужна моя помощь, подойдете, помогу». За мужика, работягу, голову разбивал. Будь блатной, будь кто, если вижу, что неправ. Мужика обижать нельзя, это зона. Зона держится на мужике. Мужик не будет работать – всё. Зона будет голодная. Будет режим давить. Потому, что такому хозяину втыривали где-нибудь на совещании. План должен быть. А план кто делает? Мужик. Там блатные. Я с ним разговаривал на «р». На равных.



Вот и теперь в Воронеже на рынке, с меня дань просили, я им на «р». Так, зона, если мужика не поддерживать, сдохнет. Любую структуру взять, владелец – никто. Все делает рабсила. Любая стройка, любой колхоз, магазин… Если мужик работает, зона живет. А я и не работал, и блатным не был. Если я вижу – мужика обижают, я накажу, мужик не прав – я ему скажу: не надо так. А на Лебедь пришел, братва решила: «Вован, голова у тебя умная. Видим, ты можешь». Меня поставили смотрящим за столовой, ширпотребкой: гараж и столовка, чтоб был порядок. Вернее, не они, а Синий, Сергей Васильевич, с Тулы. Я когда пришел на Лебедь, он был там смотрящим. Четыре месяца я по камерам, по изоляторам, а когда меня осудили, я поднялся, в зону АМ-244.

А Лебедь – это локальный участок. В зоне начальником Антипин был. Он говорил: «Здесь только я вольный, остальные – зеки». Потому что все менты, которые там, все со сроками. Кто за мародёрство, кто за убийство. Просто дали не Тагил, а привозили сюда.

Они занимают должность, начальник, режимник, но он со сроком. Ходит в форме, у него звание. То есть срок отбывает, работая в зоне. Мой отрядник сидел за мародерство, меня воспитывал.

В 97-ом году Президент мне скинул срок. С 1 января менялась статья. Многие начали писать, я написал, но мне Пермский суд ответил: ты сбежал, будешь сидеть. Я должен был освобождаться 19 октября 1999 года, а многие срока порезали. В пятницу меня вызывает режимник. Я бегу, думаю: «Мы ж бухали, у малого день рождения, может сдали, а кто сдал-то? Вчетвером пили. Семейники. Ну, думаю, разберусь».

Прибегаю. Он: «На». Постановление. Я должен расписаться. Расписался. Спрашиваю: «Сколько?» Он: «Ты хоть посмотри». Я беру, читаю: «Постановление…. Освободить. Ограничиться отсиженным».

Я: «Всё?» – «Да, всё» – «А документы?» – «Документы в понедельник отдам».

То есть я ночь с пятницы на субботу, субботу целый день, ночь с субботы буду в зоне. То есть я понимаю, что я свободный, а вокруг противные зэки.

Я: «Ты зачем так сделал?»

Он мне припомнил, что ему один раз отказал. Он пришел к нам в столовую и попросил закусь. А ему завстоловой: «Тульский (я ж с Ефремова) даст добро, тогда дам». Я в котлах варил поваров, если у общака украдут хоть кусок мяса. Ну, на продажу. Я за это. Чтоб мужик жрал. А он пришел вечером: «Зэк, дай». А ему: «Без Тульского не дам. Тульский даст добро, сделаю». Чтоб я отвечал. А на этапе не с него, а с меня спросят.

Шнырь за мной прибежал: «Бос, тебя зовут» – «Кто зовёт?» – «Да типа режимник». Я к ним не отношусь. Но прихожу. Он расселся в столовой: «Слышь, мне закусить надо» – «А вы кто?» – «Не видишь, из спецчасти» – «Ну и что. У вас своя столовая есть. Берите там». То есть я добро не дал. Он: «Ну, сука, я тебя запомню». Вот, обиду затаил. И отыгрался. Я три дня ходил по зоне и орал!

В понедельник ушел, за мной приехали.

Домой в Ефремов.

Позвонил.

Меня встречают сестра и жена. Никто ж не знал, что я освободился, ждут-то через два года.

Приехал. Первое, что спросили:

– Покажи документы…

Думали, что снова сбежал.

Теперь живу, водилой работаю, малость приторговываю. Но жинку с дитем бросил. С другой живу. Она в музее работает.



9 июля 2012 года


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница