Публичность власти: определение понятия и типология форм/видов в современной политической и политологической лексике понятие «пуб­лич­ность власти»



Скачать 425.18 Kb.
Дата10.05.2016
Размер425.18 Kb.


Виктор Согомонян
Публичность власти: определение понятия и типология форм/видов
В современной политической и политологической лексике понятие «пуб­лич­ность власти» имеет относительно конкретное употребление; за ним закрепи­лись две постоянные дескрипции:

1. «Публичность власти» опре­де­ляется как транспарентность и глас­ность деятельности власти в совокупности этих состояний, как открытость власти с наличием реальной возможности участия граждан в управлении государством. Украинский политолог Виктор Степаненко в статье «Полити­чес­кая публичность в трансформации: дискурсы, символизации и практики в Украине в 2000-х гг.» точно формулирует эти определения публичности1: «1) как откры­тость функциони­рова­ния властной бюрократии и государственных институтов, прозрачность принятия ими политических решений и подотчетность властных институтов гражданам и 2) участие граждан в формировании политической повестки дня и властных решений, в частности посредством таких практик и процедур, как дебаты, обсуждения и комментарии общест­венно-значимых вопросов в прессе, функционирование и представительство института общественного мнения при достаточном уровне развития конструктивного социального критицизма, общественные инициативы, движения и манифестации, цивилизованный лоб­бизм различных групп интересов и другие практики»2.

2. Под «публичностью власти» понимается периодическое совершение властью открытых перед общественностью действий, материализующееся через взаимодействие с масс-медиа; в итоге – субъектное/объектное фигурирование власти в СМИ, «медийность власти», уровень которой можно измерить при помощи конкретного статистического индикатора – количеству упоминаний в масс-медиа3.

В первом приближении, эти определения как нельзя лучше подходят для объяснения понятия «публичности власти». Что же еще называть «публич­ностью», если не открытость, гласность, постоянную транспарентную деятель­ность и медийность власти? Однако, более детальное рассмотрение этих опреде­лений, как и факта их совместного процессирования в отношении к одному и тому же понятию, выявляет целый ряд сомнений.



1. В первую очередь следует заметить, что оба определения лишены уни­каль­ности означающего: в обоих случаях термин «публичность» без труда может быть заменен иными терминами, кстати – во многом более точными. В первом случае это может быть термин «транспарентность», или «гласность», во втором, как и было указано – «медийность». Как кажется, применение здесь термина «публичность» сильно расширяет круг явлений, к которым может относиться означающее: все равно, если рассказывая о встрече с преподавателем универси­тета говорить о встрече с представителем Человечества.

2. О первом определении. Если допустить, что термин «публичность» все же может быть использован для обозначения транспарентности и гласности деятельности власти, то первое определение сохранит свою истинность только в применении к демократическому режиму и не может быть применено к любой другой власти. Трудно представить себе авторитарную или тоталитарную власть, к которой хотя бы одна из приведенных дескрипций этого определения может иметь реальное отношение. Это определение более обращено к описанию признака политической системы. Здесь очевидно акцентирование самой систе­мы транспарентного управления, в которой власть вынуждена действовать согласно определенным правилам и традициям т.н. «публичности». Именно поэтому, здесь наблюдается практически полное совпадение дескрипций с хрес­то­ма­­тий­ными определениями демократии: «Демо­кра­тия в современном смысле этого понятия означает формально равное участие полноправных граждан в формировании и осуществлении государствен­ной власти. Принцип демократии — это формальное равенство в политике, формальное равенство политических идеологий и объединений, партий, формально равная для всех субъектов государственно-правового общения возможность участвовать в формировании государственной воли. Признаком современной демократии прежде всего являются политические свободы — идеологичес­кий и политический плюрализм, многопартийность, свобода выражения мнений, свобода средств массовой информации, свободы объединений, собраний и манифестаций, всеоб­щее и равное избирательное право, право петиций»1. «В условиях демократии пра­ви­тельство должно быть прозрачным в той степени, в которой это возможно – то есть, результаты его обсуждений и решения должны быть открыты для народа... Граждане имеют право знать, на что расходуются их налоги, является ли отправление правосудия эф­фективным и законным, и насколько ответственно подходят к выполнению своих обязанностей избранные ими представители. Способы распространения такой информа­ции в разных странах отличаются, но ни одно демократическое правительство не может функционировать в обстановке отсутствия гласности»2. Кроме того, в контексте фактически наблюдаемого совместного, синтезированного процессирования первого определения со вто­рым, автоматически выводимое из первого суждение о том, что публичность есть исключительный признак демократической власти, становится ложным. Медийность власти, вновь интерпретируемая как «публичность власти», с учетом того, что единицей медийности считается любой вид фигурирования представи­телей власти в масс-медиа вне зависимости от содержательного наполнения, фактора субъектности-объектности представленности и др., может наблюдаться при любом политическом режиме. Так, известно, что в Советском Союзе центральное телевиде­ние и пресса в обязательном порядке передавали официальные сообщения о заседаниях фактического высшего органа власти – Политбюро ЦК КПСС, о принятых им решениях и постановлениях, а все руководители Советского государства постоянно фигурировали в масс-медиа. Таким образом, эти два определения по сути взаимоисключают друг друга в плане абсолютной отнесенности к одному и тому же понятию.

3. Если условно допустить не синтезированное и пересекающееся, а параллельное функционирование этих интерпретаций в их различающихся смыслах но с одним и тем же означающим (что для политологического понятия выглядит, как минимум, необычно) и определять «публичность власти» одновременно или избирательно как транспарентность и/или как медийность, то, так или иначе, существующий «системный» конфликт между рассматриваемыми определениями преодолен не будет. Дело в том, что хоть оба определения и совпадают в плане указывания на способы деятельности власти в публичном пространстве, но в них заложено кардинально иное понимание отношения власти к этому пространству и действий в нем. В одном случае это создание или сохранение своего пространства открытости и его практически полного отождест­вле­ния с уже объективно существующим публичным пространством, подчинением ему; в другом – периодический, но временный выход из своего закрытого пространства и волевое периодическое участие в объективно существующем публичном пространстве. Здесь, конечно же, налицо принципиальная разница: одно дело жить в доме со стеклянными незанавешенными стенами и постоянно открытыми дверьми (откры­тость функциони­рова­ния властной бюрократии и государственных институтов, прозрачность принятия ими политических решений, подотчетность властных институтов гражданам и др.), где протяженность «публичности» имеет признак бесконечности, другое дело, руководствуясь собственными решениями или политической необходимостью, проводить часть жизни на тротуаре перед домом (периодическое совершение властью открытых перед общественностью действий).

4. Интересно обратиться к грамматике и семантике словосочетания «пуб­лич­ность власти». Легко заметить, что слово публичность как в первом, так и во втором определении, в семантическом плане рассматривается как стержневое и понимается абсолютивно, как бы вне рамок самого словосочетания, лишь с механическим приплюсованием к нему слова власть. То есть, из-за экспрессив­ного превалирования в этом словосочетании, оно некоторым образом присваива­ет его, включает в себя слово власть в качестве зависимого компонента словосочетания и понимается в этой целостности как абстрактное существитель­ное, выраженное сочетанием слов и мотивированное качественным прилагатель­ным, что создает возможность выражения разной степени интенсивности обозна­ча­е­мо­го признака: абсолютная публичность власти, достаточ­ная/не­дос­та­точ­ная публичность власти, сдержанная публичность власти и т.д. Как кажется, именно в силу такого понимания акцент в интерпретациях «публичности власти» ставится на системные признаки полити­чес­кого режима или вариабельные спосо­бы оперирования в публичном прос­транстве, а дискуссии вокруг «публичности власти» в той или иной стране бывшего СССР в большинстве случаев ведутся именно вокруг степе­ни/интенсивности этой «публичности». Но этот подход, который можно по праву назвать эмоционально переосмысленным, ошибочен: в этом словосочетании стержневым компонентом является власть, а публичность должна лишь указывать на его некоторое свойство, так как «семантика имен на –ость во многом зависит от того, употребляются ли они абсолютивно или в сочетании с родительным падежом существительного, качество и внутреннее свойство (курсив мой – В.С.) которого они выражают»1. В рассматриваемом понятии мы имеем дело именно с подобным сочетанием, где абстрактное существительное публичность указывает не на вариабельную характеристику или процессирующий признак власти, а на ее неотъемлемое свойство (как, например, протяженность тела, неизбежность смерти), которое не может иметь степени интенсивности. Такая интерпретация понятия «публичность власти» кажется наиболее приемлемой; к ней мы еще вернемся.

5. И, наконец, небольшое дополнение относительно второго определения. Как кажется, использование термина «публичность» в данной интерпретации выглядит еще и неким подлогом, и не только по причине очевидной и бесспорной для этого случая точности термина «медийность». Лежащее в основе этой интерпретации игнорирование сущностной, содержательной стороны публичных действий власти придает понятию весьма сильный признак синтетичности, где математическое количество упоминаний в масс-медиа может с успехом заменить осмысленное качество медийности. Закрепление в общественном сознании столь технической интерпретации понятия «публичности власти», особенно в странах постсоветского пространства, может привести к серьезной деформации критериев объективного восприятия действий власти.

Таким образом, можно констатировать, что бытующие в современной поли­толо­гической лексике определения и интерпретации понятия «публичность влас­ти» соответствуют его форме и сущностной семантике лишь отчасти, только в некоторых, поверхностных или ситуативных характеристиках. Суждения, выводи­мые из этих определений (публичность есть исключительный признак демокра­ти­чес­кой власти и фигурирование власти в масс-медиа является публич­ностью) могут считаться истинными либо со значительными оговорками, либо в случае совпадения множества дейктических контекстов. Согласно кантовской тер­мино­логии, это синтетические суждения, так как здесь предикат В (публичность в смысле транспарентности или медийности) не принадлежит субъекту А (власти) как нечто содержащееся в его понятии, а целиком находится вне этого понятия А, хоть и некоторым образом связан с ним.

Такое положение дел, естественно, устраивать не может: обладание столь обширным категорическим термином, как «публичность власти», требует от его наполнителя максимально полного соответствия, не обусловленного вариабель­ным поведением субъекта или в целом подходящим, но по сути очень приблизительным обозначением. Так, феномен театра не может объясняться лишь отдельными особенностями взаимодействия актеров с публикой. Актер (режиссер, драматург) может использовать зрительский зал в качестве сцены или входить в диалог со зрителями, но может и не делать этого; спектакль с успехом может разыгрываться только на основной сцене, и аспект использова­ния/неиспользования зрительского зала не может быть решающим для определения того, является ли происходящее театральным искусством. Это всего лишь вариативный метод, дополнительное средство выражения; оно не может заменить собой стержневое для театра действо на центральной сцене, которое так или иначе полностью направлено на взаимодействие с публикой и обретает смысл исключительно благодаря присутствию зрителей. Точно так же, в случае с понятием «публичности власти», аспекты медийности и демократичности не могут быть приняты как однозначные индикаторы определения наличия/отсутствия «публичности власти»; на примере театра, как и в контексте грамматического и семантического анализа становится очевидно, что это понятие должно обозначать нечто уникальное, неотъемлемо присущее исключительно данному институту вне зависимости от его вариабельных харак­теристик.

Из всего сказанного можно сделать как минимум два вывода: 1. «публичность власти» не может быть определена как способ действия власти или как уровень открытости канала коммуни­кации власть – общество. Это приводит, как мы убедились, к искажению смыслов, к подмене общего понятия частным, pars pro toto; 2. ключ к глубинному определению понятия «публичности власти» следует искать не в ряду характеристик или качеств власти, а в ее свойствах и природе, в системе потребностей власти, тех, которые необходи­мы для осущест­вле­ния основной и определяющей ее функции – функции управления.

Следовательно, для того, чтобы сформулировать правильное определение понятия «публичность власти», нам следует ввести некое аналитическое суждение, где предикат B будет принадлежать субъекту A как нечто содержа­щееся в этом понятии А. Это суждение, как кажется, должно выглядеть следу­ющим образом: публичность есть неотъемлемое свойство любой власти.

Понятно, что такой, с первого взгляда – несколько категоричный подход к интерпретации понятия «публичность власти» требует пояснений. Для этого рассмотрим следующие вопросы, уяснение которых может обосновать данное суждение: а/ какие действия власти осуществляются в публичном пространстве и не могут осуществляться в другом? б/ какие из этих действий, являющихся исключительной прерогативой власти, должны совершаться обязательно для реализации институциональных функций власти, любой власти, вне зависимости от ее характера?

В первую очередь обозначим те обязательные действия власти, которые должны или гипотети­чес­­ки могут совершаться публично, открыто перед всеобщностью (Арендт) и рассмотрим их на предмет соответствия введенному суждению. Это: 1. от­правление ритуалов власти и проведение государственных церемоний; 2. распространение приказов; 3. другие действия в рамках прав, обязанностей и компетенции власти; 4. политические действия.



1. Необходимость проведения наиболее значимых государственных цере­мо­ний и ритуалов власти исключительно в публичном пространстве сомне­ний не вызывает. Более того, как свидетельствуют многочисленные исторические факты и примеры из современности, именно публичное отправление и проведение ритуалов и церемоний, таких, как триумфы, коронации, религиозные и государственные праздники, инаугурации и др. составляет весь их смысл1. К примеру, одна из основных таких церемоний – вступление правителя в должность – становилась и становится обязательным, ключевым креатором легитимности власти, воспринимается ее поддаными и правителями других государств как подтверждение экзистенции суверенной и легитимной власти в данной стране. Коронации и инаугурации всегда имели исключительно «адресатную», внешнюю направленность: публичная демонстрация нового правителя urbi et orbi в момент обретения легитимности была и остается главной целью таких церемоний. Именно поэтому наличию максимально большего количества зрителей и свидетелей, местных и иностранных, непосредственно присутствующих и участвующих в церемонии или каким-либо образом за ней наблюдавших, всегда придавалось важное значение. «Успенский собор невелик. По размерам он не больше четверти Реймского собора или Вестминстерского аббатства, и только высшая знать могла присутствовать на службах. Но гораздо больше зрителей могло быть на шествиях царской элиты в собор и из собора, когда царь, духовенство и царские слуги охранялись большим количеством стрельцов. Перенесение регалий и переход царя из Грановитой палаты в собор сопровождалось публичными шествиями. Когда царь вступал в собор, хор возглашал «Многая лета». Чин (имеется ввиду описание порядка, протокол – В.С.) венчания на царство снова и снова подчеркивал «благочиние» шествия и мощный эмоциональный отклик толпы на площади. Наличие зрителей, как указывает чин, свидетельствовало о международной славе русского царя»2. В России, как правило, для всеобщего оповещения о помазании монарха несколько дней подряд по всей стране народу зачитывались грамоты с описанием церемонии, изготовлялись или печатались специальные, иллюстрированные знаменитыми художниками, альбомы1 и т.п. В XX веке отношение к обязательной публичности таких церемоний по понятным причинам не изменилось, а аудитория коронаций и инаугураций благодаря масс-медиа расширилась до всемирного масштаба. Коронация папы Пия XII в 1939 была снята на кинопленку и впервые в истории передана в прямом эфире по радио. В 1949 году Гарри Трумэн стал первым американским президентом, инаугурация которого транслировалась по телевидению. Коронация Елизаветы II в Вестминстерском аббатстве 2-го июня 1953 года впервые в истории британской монархии транслировалась по радио и телевидению по всему миру; ее посмотрели около 20 миллионов человек. Инаугурация президента США Билла Клинтона в 1997 году впервые транслирова­лась и по сети Интернет.

Из этого правила есть относительные исключения: так, первые секретари ЦК КПСС, фактические лидеры Советского государства, избирались на закрытых собраниях и там же официально вступали в должность2, а советский государственный протокол не предусматривал особой инаугурационной церемо­нии. Однако, этот пробел восполнялся другими церемониями – грандиозными ежегодными государственными праздниками (напр. годовщина Октябрьской революции, отмечавшаяся 7-го ноября), которые проводились с большим размахом, транслировались по телевидению, отличались массовостью и становились демонстрацией легитимности советских правителей.



Ритуалами или церемониями по сути являются и некоторые публичные выступления носителей власти, такие, как послание главы государства к парламенту, его обращение к народу, его традиционные выступления по случаю государственных, национальных, религиозных праздников и др. Эти действия так же безусловно предполагают их совершение в публичном пространстве.

2. Под распространением приказов имеется ввиду процесс транслирования властного сигнала, относящегося ко всем подданным; процесс приказывания, который реализует функцию всеобщего управления и безусловно должен совершаться открыто. Здесь не может быть каких-либо исключений: норма, будь то приказ или закон, не доведенная до всеобщего сведения, т.е. не обнародован­ная или не опубликованная, не порождает правовых последствий. Для того, чтобы управлять, надо прика­зывать, а для того, чтобы управлять всеми, нужно прика­зывать всем. Отданный во всеуслышанье приказ – это зримая форма проявления власти, ее проводник, инструмент, без которого она остается «вещью в се­бе»3. Именно поэтому институт распространителей приказов – глашатаев – одно из древнейших установлений государственной власти. Здесь, как кажется, дополнительных комментариев не требуется; лишь в качестве образца формулировки понятия обнародования, приведем цитату из «Гражданского кодекса» Французской Республики: «Опубликование – это акт, при помощи которого глава Государства удостоверяет существование закона (все курсивы цитаты мои – В.С.) и дает приказ государственным властям исполнять и следить за исполнением этого закона. Этот акт не имеет других дат, кроме даты подписания, хотя он вступает в силу, как и сам закон, только после обнародования в условиях, предусмотренных законами и нормативными актами. (...) Обнародование — главное условие обязательности закона — это совокуп­ность действий, направленных на то, чтобы довести до сведения населения новый закон и сроки обнародования. Законы обязательны к исполнению на всей территории Франции в силу их опубликования Президентом Республики. Они начинают исполняться на всей территории Республики с того момента, как опубликование будет признано известным»1. Естественно, аналогичные статьи в обязательном порядке фигурируют и в законодательствах иных стран.

3. Перечень других действий власти, находящихся в рамках ее прав, обя­зан­ностей и компетенции достаточно большой: совещания, заседания, встречи, приемы, посещения, внешние и внутренние визиты, и т.д. Среднестатистический потребитель масс-медиа, привыкший наблюдать эти действия носителей власти практически ежедневно, может счесть их в качестве обязательно публичных. Однако, открытость совершения властью таких действий не может рассматривать­ся как обязательное условие; эти действия имеют смысл, не обусловленный публичностью и достигают поставленных целей и при их совершении в закрытом режиме. Здесь можно привести множество примеров, где оперирование публич­ностью является строго вариабельным и полностью зависит от воли конкретных носителей власти; при этом, речь может идти как о демократической, так и любой другой власти. Глава демократического государства может проводить несколько закрытых совещаний и встреч в течение дня, о которых не будет сообщено общественности, и это совершенно обычная практика. В то же время, исходя из тех или иных причин или поставленных целей, некоторые из них могут проводиться открыто: здесь нет и не может быть законченной регламентации относительно открытости/закрытости таких мероприятий. Что касается визитов глав государств – внутренних или внешних – то их публичность является обязательной только в условиях функционирования демократического режима. Практика тайных и не освещаемых прессой визитов, даже зарубежных, всегда широко использовалась авторитарными правителями и диктаторами: вспомним хотя бы известный тайный визит Ким Ир Сена в Москву в апреле 1950 года.

4. Под политическими действиями следует понимать те вербальные дейст­вия власти, которые тем или иным образом обращены к общественному мнению. Это сопро­вож­дающиеся выступлениями носителей власти публичные встречи с представителями общественности, различных социальных групп, масс-медиа, политических партий, а так же все те публичные выступления, которые выходят за рамки ритуалов. Указанные дейст­вия, как правило, бывают направлены, либо на формирование положительного обществен­ного мнения о власти и проводимой ею политике в различных сферах деятельности госу­дарства путем позиционирова­ния, убеждения и информирования (обычная практика в демократических стра­нах), либо на закрепление в общественном сознании единственно приемлемых для действующей власти представлений об актуальных политических процессах в стране и в мире путем синтеза информирования и латентного приказывания (может наблюдаться при всех политических режимах). В соответствии с очевид­ной разницей, наблюдаемой в сути преследуемых целей и различию средств достижения результата, назовем эти два вида политических действий власти как а/ идентификацион­ные и б/ реализующие.

а/ Этимология названия обоих видов обращена к конечному результату, который в идеале должен достигаться властью по совершении подобных дейст­вий. В первом случае, таким результатом является адекватная (в оценке самой власти) идентификация власти, ее деятельности и ее носителей обществом. Премьер-министр и, одновременно, глава правящей партии, исходя из важности этой идентификации электоратом, должен время от времени общаться с ним в публичном пространстве, объяснять подходы по тому или иному вопросу, обосновывать принятые решения, при этом выказывать свои лучшие – политические, управленческие и личностные – качества и т.п. В итоге, это именно то, что принято называть PR. Относительно пространства осуществления PR все предельно ясно: бесспорно, он обретает смысл лишь в публичном осуществле­нии, его функционирование в закрытом пространстве абсурдно. В то же время, как понятно, осуществление публичного PR в условиях иных политических режимов, чем демократический, по известным причинам теряет смысл и выглядит пустой тратой времени и ресурсов: его с успехом заменяет пропаганда. Следовательно, идентификационные политические действия власти, хоть и должны осуществлять­ся исключительно в открытом общественном пространстве, но само их процессирование вариабельно по своей сути и не может расцениваться как обязательное при любом политическом режиме.



б/ Конечной целью реализующих политических действий власти является реализация власти; в основе этого способа лежит приказывание (хоть и латентное), нередко осуществляемое методом называния, номинации. Основное различие от метода прямого приказывания здесь заключается в том, что в этом случае меняется способ формулирования и распространения приказа: вместо прямого опубликования нормативно сформулированных приказных актов проводится процесс транслирования властного сигнала в форме политической речи. Представитель или основной носитель власти в процессе публичного выступле­ния номинирует отдельные явления политической жизни страны и мира и как бы диктует их единственно верную интерпретацию для формирования соответствую­щего общественного мнения по ним. Этот метод реализации власти широко известен и детально исследован. «Уже сам факт наименования вещи или явления является одновре­менно фактом классификации (категоризации, отнесения к категории), а власть, скрытая в языке связана прежде всего с тем, что язык – это средство классифи­кации и что всякая классификация есть способ подавления: латинское слово ordo имеет два значения – «порядок» и «угроза». Навешивание ярлыков, активное вмешательство в про­цесс именования, столь характерное для политиков «во власти», является попыткой воздействовать на существующую в сознании электората картину мира политики, на его когнитивную базу в области политической коммуникации. Язык активно использу­ет­ся властью как средство ограничивающего (рестриктивного) воздействия. Он может вос­прини­маться властью как самостоятельный рестриктивный механизм, требующий посто­ян­ного вмешательства и контроля. Это, в частности, реализуется в именовании, в отстаи­вании определенных названий, переименовании, творении новых имен и т.д.»1. Простейшая форма политической власти – возможность и способность называть и вызывать к существованию определенные явления при помощи номинации. При реализации этой формы власти назвать – значит уже закрепить за объектом некоторые качества и породить в связи с этим некоторые явления2. Реализующие политические действия власти, как было отмечено, могут наблюдаться в условиях любого режима и, согласно своим характеристикам, должны осуществляться исключительно в публичном пространстве. При этом, для успешного достижения цели, степень их тиражирования, обнародования, должна быть идентична степени обнародования нормативных актов.

Для наглядности сказанного обратимся к одному из выступлений И. Сталина. Вот отрывок из речи, произнесенной им 11 декабря 1937 года в Большом театре в Москве, на предвыборном собрании избирателей Сталинского избирательного округа: «...Меня выставили кандидатом в депутаты, и избирательная комиссия Сталинского округа советской столицы зарегистрировала меня как кандидата в депутаты. Это, товарищи, большое доверие. Разрешите принести вам, товарищи, глубокую большевистскую благодарность за доверие, которое вы оказали партии большевиков, членом которой я состою, и лично мне, как представителю этой партии. Я знаю, что значит доверие. Оно, естественно, возлагает на меня новые, дополнительные обязанности и, стало быть, новую, дополнительную ответственность. Что же, у нас, у большевиков не принято отказываться от ответственности. Я ее принимаю с охотой. Со своей стороны, я бы хотел заверить вас, товарищи, что вы смело можете положиться на товарища Сталина. Можете рассчитывать на то, что товарищ Сталин сумеет выполнить свой долг перед народом, перед рабочим классом, перед интеллигенцией. Далее, я хотел бы, товарищи, поздравить вас с наступающим всенародным праздником, с днем выборов в Верховный Совет Советского Союза. Предстоящие выборы – это не просто выборы, товарищи. Это действительно всенародный праздник наших рабочих, наших крестьян, нашей интеллигенции. Никогда в мире еще не бывало таких свободных и действительно демократических выборов, никогда! История не знает другого такого примера»1. Интересно проследить, как здесь советский диктатор при помощи номинации конкретных явлений лично2 отсылает коды управления, приказы; естественно, не как баллотируемый кандидат в округе имени себя и не своим «избирателям», а как фактический глава государства всему советскому народу. Он императивно формирует единственно приемлемый политический контекст восприятия своей персоны и грядущих выборов, делая это в форме предвыборной речи, которая содержит целый ряд хоть и латентных, но очень конкретных указаний. Так, Сталин: 1. проводит отождествление между собой и правящей партией; 2. формулирует общие, в данном случае – императивные (связанные не только с предстоящими выборами) политические лозунги с собственным именем; 3. определяет день выборов как праздник, т.е. как ритуал; процесс, не предполагающий политической борьбы и не терпящий альтернативного исхода, и, наконец, 4. называет выборы демократическими и, следовательно, легитимными. Если переформулировать сказанное Сталиным в форму прямых приказов или указаний, то они условно могли бы выглядеть следующим образом: 1. Считать товарища Сталина олицетворением партии большевиков; 2. считать товарища Сталина единоличным лидером всего рабочего класса; 3. считать выборы в СССР беспрецендентно демократическими; 4. день голосования объявляется днем всенародного праздника. Можно быть уверенным, что речь Сталина в свое время была воспринята адресатами именно в этом ключе. Таким образом, публичное выступление первого лица государства становится способом реализации власти, механизмом распространения приказов и указаний, предназначенных для всех. Совершенно естественно, что эта речь Сталина не только транслировалась по радио и была полностью напечатана в центральной газете «Правда» (номер от 12 декабря 1937 года), но и выпущена через несколько дней отдельной брошюрой. Очевидно, что достигнуть поставленной цели было бы невозможно, если бы, эта речь не была бы обнародована надлежащим образом.

Подводя итог сказанному, можно констатировать:

а/ отправление властных ритуалов и проведение государст­вен­ных церемо­ний, а так же постоянный процесс транслирования властного сигнала, относяще­го­ся ко всем, т.е. приказывание – прямое или латентное – являются действиями в рамках исключительной прерогативы власти, которые должны обязательно совершаться любой властью для официального обретения легитимности и реализации институциональной функции управления государст­вом;

б/ эти действия власти, вне зависимости от ее характера и процессирую­ще­го политического режима, в отличие от всех других действий должны осущест­влять­ся открыто, исключительно в публичном пространстве и не могут осущест­вляться в другом.

Как кажется, в этом контексте полностью обосновывается и обретает бесспорную истинность введенное выше суждение о том, что публичность есть неотъемлемое свойство любой власти. Это обратная сторона закрытости власти; та часть ее деятельности, которая не просто вариабельно может, но должна осуществляться исключительно в публичном пространстве и не может осуществляться в другом. Это уже реальная, а не синтетическая или системная «публичность власти»: в оперировании ею решающую роль играет не воля того или иного правителя, не степень демократичности управляемого им государства, а насущная необходимость, порожденная природой власти и поддерживаемая интенциональностью социума к власти (Серль), то есть воли к подчинению. Можно сказать, что приказная и ритуальная публичность, как каждая в отдель­ности, так и в синтезе – это инсигния1 власти. Любая власть просто обречена на публичность в данном понимании; именно в силу этого политическая история мира изобилует примерами публичного императива и церемониала, если не сказать, что она состоит из них. Для обретения легитимности и осуществления функции всеобщего управления иного пространства, чем абсолютная публич­ность, не существует.

Следовательно, «публичность власти» нужно определять как комплекс тех действий власти, которые осуществляются в рам­ках следующих двух процессов:



1. перманентного информативного процесса распространения кодов управ­ле­ния, то есть – процесса распространения всеобщих приказов. На лингвистичес­ком уровне - это про­цесс оперирования перформативами, реализация которых имеет смысл и возможна лишь в полностью открытом публичном пространстве. В итоге, это комплекс необходимых для осуществления управления государ­ством речевых действий власти, которые для достижения цели должны совершаться открыто, публично;

2. процесса совершения ритуальных и церемониальных действий, которые имеют целью создание или подтверждение легитимности/экзистенции власти.

Теперь обратимся к формам и видам реализации публичности власти; иссле­до­вав и класиифицировав их, мы сможем обратиться в дальнейшем к рассмотре­нию во многом более сложного явления концепции реализации императива.


Формы публичности власти

1. Властный императив имеет материальную форму выражения, которая в своих трех трихономиях идентична формам «обычной» коммуника­ции – пись­мен­­ной речи, устной речи и языку жестов. В случае публичности власти это:

а/ фор­ма письменной речи – графи­ческого, письменного документа, содер­жа­щего текст прика­за или выступления носителя власти; б/ форма устной речи – устного вы­ступ­ле­ния носи­теля влас­ти, обращенного к той или иной аудитории; в/ форма визуализации, жестов – отправляемого властью ри­туала.

2. Вербальный характер публичности (можно даже сказать исключительно вербальный, если учесть, что при отправлении ритуалов власть вновь оперирует текстами) однозначно позволяет рассматривать целостность публичности власти в совокупности подавляющего большинства возможных проявлений в качестве некоего набора единиц коммуникации, прежде всего – текстов. «Слова и власть тесно связаны между собой, поскольку показатели власти во многом носят вербальный ха­рак­тер (приказание - выполнение приказа, предложение – одобре­ние, и т.п.)»1. Как точно определяет Никлас Луман, «власть есть управляемая ко­дом коммуникация»2. Если представить, например, под­ве­де­ние итогов деятель­нос­ти какой-либо власти с направленностью на выведение тех или иных законо­мер­нос­тей ее законченного во времени функционирования (то, что является пред­метом политической истории), то этот процесс будет пред­став­лять из себя именно анализ единиц коммуника­ции власть-подданные в виде различных общедоступ­ных текстов в форме приказов, распоряжений и различного рода выступлений. При этом репертуар форм этих текстов в силу известных объективных причин достаточно ограничен; приведенный выше список можно с уверенностью считать завершенным. В итоге, публичность власти, в целостности ее материального выражения, следует рассматривать как некий набор текстов, имеющих строго определенные (три) формы, которые хоть и могут подвергаться некоторым метаморфозам, но в целом сохраняют свои фиксиро­ван­ные контуры.

3. Семиосоциопсихология изучает текст не как единицу языка, а как знак коммуникации, коммуникативную единицу наиболее высокого  порядка, «являю­щую собой не только продукт, но также и образ и объект мотивированной и целенаправленной коммуникативно-познавательной деятельности»3. Детермина­ция текста как знака коммуникации подробна исследована и в лингвистике, в частности в трудах Чарльза Пирса. Рассматривая текст как репрезентамен (означающее), Пирс отмечает его полифункциональность с точки зрения отно­шения к объекту (референту). Текст может выступать и как символ, и как индекс, и как иконический знак. Если доминирует его апеллятивная функция (в случае инструкции, приказа или вопроса) или репрезентативная функция (текст указыва­ет на некоторую конкретную действительность), то текст – в первую очередь знак-индекс. Такое преобладание индексальности наблюдается в драме и в реалисти­чес­кой литературе. В качестве иконического знака текст выступает, например, в визуальной поэзии. Тексты, в которых последовательность знаков соответствует хронологии репрезентируемых событий (ordo naturalis), представляют собой диа­грамматический знак-индекс (пример Якобсона: слова Цезаря «пришёл, увидел, победил»)4. Однако, как омечает Пирс, в качестве языкового знака текст – это прежде всего символ5. Это утверждение Пирса в контексте предметной темы кажется наиболее важным.

Известно, что знак-символ образует отношение между означающим и означаемым на основе предписанной, конвенциональной, условной смежности. С первого взгляда, форма императива в момент абсолютивного функционирования должна обнаруживать такую смежность исключительно с самим императивом как онтологическим фактом по простой логике: актуализация формы императива означает наступающий акт приказывания. Иначе говоря, если глава государства собирается выступать, то он будет приказывать. Однако это лишь постоянный, либо пассивный референт формы реализации публичности; не следует забывать, что речь идет о вербальных действиях, содер­жательным смыслом которых так или иначе является приказ вне зависимости от способа или вида его реализации. Ведь вместе с определением «языка» власти как набора перформативов, мы сталки­ваемся не с репертуаром символов (Эко) или пар означающих/означаемых, как в обычном языке, а с одним-единственным мега-означаемым, универсальным для всех означающих этого языка – с императивом, с приказом. Точно так же, увидев какую-либо книгу, еще до ознакомления с ее названием или содержанием, мы можем с уверенностью говорить, что имеем дело с письменностью; это постоянный референт формы-книги. Любое речевое «произ­ведение» власти в границах осуществления публичности так или иначе сводится к приказам, будь то прямым, латентным, дискурсивным, побудительным и др.

Другое дело, что та же форма книги (фолиант, альбом, брошюра и т.д.) может более или менее определенно указывать на вид письменности: обширное произведение, иллюстрированный текст, фрагмент творчества и др. Это уже ее актуальный референт. По той же аналогии, формы-тексты императива, функцио­ни­руя в самом моменте «рождения» акта публичности абсолютивно (т.е. до пере­хо­да к содержанию, безотносительно к нему; это несколько мгновений эксклюзив­ного функционирования формы)1, со временем конвенционально приобретают (скорее – уже приобрели) характеристики относительно самостоятельных символических знаков, которые «не только «замещают» реальные объекты, но и задают программу деятельности и поведения своим истолкователям. Иными словами, эти знаки не просто ментальны – они коммуникативны по своей природе и функции»2. В данном контексте форма императивного текста имеет особую значимость: помимо того, что здесь «форма, обымая содержание извне, овнешняет его, то есть воплощает»3, она – что важнее – «указывает на различие данного содержания от всего иного»4, то есть, в данном случае, указывает на некоторые характеристики приказа, отличающие его от всех других заранее, до ознакомления с гипотетическим смыслом. Таким образом, форма приказа, в контексте традиционности восприятия жизненного мира (Хабермас) адресантами и адересатами, их общего опыта, конвенциональности относительно существую­ще­го подобия, еще и (в границах некоторой нормы) может указывать на вид приказа как на актуальный референт; форма императива – это ожидание вида приказа, наполняющееся – благодаря известным из опыта особенностям формы – относительно точным предвосхищением его общей сути.

Исходя из сказанного, можно с уверенностью рассматривать заключенный в одну из трех форм текст публичности как содержательный знак коммуникации власть-подданные, знак-символ, способный иметь самостоятельную семантичес­кую нагрузку и успешно достигать первой части коммуникативной цели публичнос­ти – обозначить общий характер события, задать его модус. Так, увидев в выпуске телевизионных новостей на некоем иностран­ном языке, которым мы не владеем, выступление главы иностранного государства в местном парламенте, мы, тем не менее, можем с большей или меньшей точностью определить, что он выступает с речью, в которой затрагивает более или менее важные вопросы политики, иначе он не стал бы выступать перед народными представителями (или не стал бы выступать вообще). Если мы знаем, что недавно в этом государстве прошли выборы, то сможем предположить, что носитель власти выступает с программной речью или же, подметив некоторые элементы специального церемониала (он облачен в специальную мантию, у него на груди президентский знак и т.д.), предположить процессирование инаугурации и, соответственно, инаугурационного выступления. Таким же образом, сама форма телевыступления главы государства, которое прерывает запланированные эфирные передачи в поздний час, может однозначно указывать на грядущее сообщение о чем-то экстраординарном, например – о военной агрессии и приказе о всеобщей мобилизации; вряд ли носитель власти станет обращаться к подданным в это время и в этой форме, чтобы сообщить, что решил назначить нового министра финансов.

Таким образом,

а/ публичность власти имеет три материальные формы реализации, идентичные формам обычной коммуникации; б/ формы реализации публичности представляют из себя тексты-знаки, которые в абсолютивном функционировании выступают в качестве знаков-символов; в/ референтом абсолютивно функциони­ру­ю­щих форм-знаков (текстов) императива является не только сам приказ, но и его некоторые характеристики или – его виды, что создает некоторую функциональную «прикрепленность» отдельных форм публичности к отдельным видам публичности; г/ форма текстов публичности власти, функционируя в пределах указанных выше условий, есть не что иное, как метакоммуни­кация (Бейтсон), которая задает модус наступающему моменту коммуникации.


Виды публичности власти

Базовая дескрипция понятия «публичность власти» (комплекс обязатель­ных действий власти, которые осуществляются в рам­­ках двух основных процессов – публичного распространения всеобщих прика­зов и публичного совершения ритуальных и церемониальных действий) может служить в качестве твердой основы для выведения типологии видов публичности власти. Здесь можно однозначно указывать на следующие виды:



1. Прямое приказывание, материализующееся путем распростране­ния пись­­­мен­­­ных или устных приказов, тексты которых оформляются при помощи прямых перформативов и не содержат контекстуальных оболочек, в которых некоторым образом «спрятан» приказ. Это наиболее простой вид приказывания, как правило реализующийся в форме письменного документа или выступления носителя власти. Здесь главой государства или его официальным представителем отдаются прямые приказы, распоряжения, вводятся запреты, ограничения, установляются ответственные за выполнение приказа, иногда - определя­ется способ и мера наказания за невыполнение приказа и др. В качестве примера приведем текст указа президента Республики Беларусь «О дополнитель­ных мерах по упорядочению использования слов «национальный» и «белорус­ский»: «1. Установить (все курсивы цитат мои – В.С.), что: 1.1. правом на исполь­зо­ва­­ние в наименованиях (реквизитах документов или рекламных материалах): 1.1.1. слова «национальный» обладают: государственные органы и иные организации, имущество которых находится в республиканской собственности; средства массовой информации, учредителями которых выступа­ют государственные органы; иные юридические лица в случаях, предусмотренных законодательными актами; 1.1.2. слова «белорусский» обла­дают: государствен­ные органы и иные организации, имущество которых находит­ся в республиканской собственности; политические партии, их союзы (ассоциа­ции); республиканские общественные объединения, республиканские союзы (ас­со­ци­а­ции) общественных объединений; республиканские государствен­но–общест­вен­ные объединения, их союзы (ассоци­а­ции); республиканские профессиональ­ные союзы, их союзы (ассо­ци­а­ции); банки; средства массовой информации, учре­дителями которых выступа­ют государствен­ные органы; иные юридические лица в случаях, предусмотренных законодатель­ны­ми актами; 1.2. порядок присвоения, периодического подтвер­ждения, лишения статуса «нацио­наль­ный» и особен­ности правового положения музеев, теат­рально–зрелищных учреждений и про­фес­сио­наль­ных коллективов художествен­ного творчества с та­ким статусом опре­де­ляются Президентом Республики Бела­русь; 1.3. при созда­нии Президентом Республики Беларусь или Советом Минист­ров Республики Беларусь советов, комиссий и иных консульта­тив­но–совещатель ных органов в их наименованиях могут использоваться слова «национальный» или «белорус­ский». 2. Организа­ции и средства массовой информации, названия которых не соответствуют требованиям подпункта 1.1 пункта 1 настоящего Указа, подлежат перерегистра­ции в трехмесячный срок. При этом плата за перереги­страцию (регистрационный сбор) не взимается. Деятельность организаций и средств массовой информа­ции, не прошедших перерегистрации согласно части первой настоящего пункта, яв­ля­ется незаконной и запрещается. 3. Совету Министров Республики Бела­русь обеспечить приве­де­ние актов законодатель­ства в соот­ветствие с настоя­щим Указом и принять иные меры по его реализации. 4. Кон­троль за выполне­нием данного Указа возложить на Комитет государствен­ного контроля. 5. Настоя­щий Указ вступает в силу со дня его официального опублико­вания. Президент Республики Бела­русь А. Лукашен­ко»1.

Как видно из приведенного примера, во всем тексте, бесспорно обладаю­щим всеми признаками «приказного», ни разу не употреблен перформатив («при­ка­зы­ваю» (или «постановляю»). Однако смысл всего текста, так или иначе сводящийся к отданию прямых приказов, определяется именно благодаря этому, опущенному в данной синтаксической конструкции (на его существование одно­знач­но указывает слово «установить»), перформативу: приказываю устано­вить, что правом обладают; приказываю устано­вить, что организации и сред­ства массовой информации подлежат; приказываю уста­новить, что деятель­ность запреща­ет­ся и т.д. Игнорирование основного перформатива управления в при­каз­ном тексте не является нормой, как и, впрочем, не есть отклонение от нее; здесь можно говорить лишь о разных традициях официального письма в разных странах или же стиле «указотворчества» той или иной власти. Так или иначе, данный вид публичности остается прямо-перформативным.


2. Латентное приказывание, материализующееся путем условного диало­га подданных и носителей власти. Здесь, при помощи специально конструируемой ситуации, инсценируется диалог, идентифицирующийся присутствующими именно как таковой, однако пра­во речи принадлежит лишь одному участнику этой «сцены» диалога. Эти тексты публичного императива содержат приказы (косвенный императив), облаченные в иные, не всегда прису­щие приказному тексту, формы. Наиболее распространен­ными формами для реализации этого вида императива являются формы политической речи или протокольного выступле­ния. В качестве примера приведем текст выступления президента РФ В. Путина на праздновании Дня защитника отечества 22 февраля 2002 года: «Товарищи офицеры и генералы! Солдаты России! Дорогие ветераны, друзья! Позвольте поздравить вас с наступающим праздником Днем защитника Отечест­ва. Праздник российской армии давно стал всенародным. Отныне в соответствии с законом - официальным государственным праздником. Это еще одно подтверж­де­ние глубокого уважения государства к своей армии, признание особого значе­ния офицерского труда и солдатской службы. Почти в каждой российской семье были или есть те, кто защищал или защищает Родину. Выбор армейской судьбы - это выбор тяжелой работы, постоянного риска, а сегодня, к сожалению, часто - и готовности пожертвовать даже своей жизнью. Офицер в России всегда был и символом мощи страны, и образцом личной чести. Во все времена наши военные отличались дерзостью быть первыми. И не только в воинских победах: история страны знает немало примеров в области культуры, науки, инженерной мысли, образования. Среди военных были и авторы великих географических открытий, дипломаты, ученые, всемирно известные писатели - достаточно вспомнить только такие имена, как Лермонтов, Толстой, Даль, Крузенштерн, Пржевальский и многих, многих других. В российскую армию испокон веков шла элита общества, ее самая образованная часть. Это был костяк интеллигенции. И эта особенность исторически отличала российское офицерство, выделяло его среди армий других государств. Сейчас, когда продолжается военная реформа, мы обязаны помнить об этом, дорожить этими традициями, развивать их в молодом поколении наших воинов. Уважаемые друзья! В России всегда было, что защищать: необъятные просторы и огромные ресурсы - все это часто привлекало в разные периоды истории и искушало агрессоров. Но неизменно они получали отпор защитников России. Нам и сегодня нужен надежный национальный щит, нужна армия, отвечающая требованиям сегодняшнего времени. Мы обязаны обновлять и укреплять вооруженные силы, флот. Повышать их техническое оснащение, стратегические возможности. В современных условиях военную силу определяет не столько число единиц оружия, сколько профессионализм армейских кадров. И речь - не только о высоком уровне боевой подготовки, но и о внутренней дисциплине, верности служебному долгу. Речь - о состоянии духа личного состава. Конечно, все это в первую очередь зависит от отношения самого государства к защитникам Родины, от социального самочувствия военнослужа­щих. Но успех армейской реформы гарантирован только тогда, когда офицер до­ро­жит своей службой и уважает свою профессию. Дорогие друзья! Праздник у нас и всенародный, и общегосударствен­ный, он касается всех граждан России. Но так у нас сложилось исторически, что 23 февраля прежде всего каждый мужчина принимает поздравления. И принимает по праву: на его плечах мир и покой родного дома. Женщина видит в нем и своего собственного защитника, и защитника своих детей. И потому быть хорошим воином - это еще и быть настоящим мужчиной. Надо поклониться российским матерям, которые воспиты­вают солдат и настоящих мужчин. Тем, кто, провожая в армию сыновей, уверен в правильности сделанного ими выбора. Нам, конечно, придется еще немало сделать, чтобы военная служба стала по-настоящему престижной, чтобы юноши с желанием шли в армию и достойно служили, а мальчишки мечтали о военной форме. Но наша армия всегда была и будет сильна любовью к своей Родине, ответственностью за нее и гордостью военных за свою профессию. Еще раз примите, пожалуйста, самые искренние поздравле­ния с праздником»1.

Не составляет особого труда определить те приказы, которые отдаются; некоторые из них уже выделены курсивом. Кстати, так же легко переоформить их в прямые приказы, которые гипотетически могли бы быть отданы в качестве поручений отдельным ведомствам: помнить и дорожить традициями – ввести (расширить) преподавание военной истории для офицеров (всего личного состава); обновлять и укреплять вооруженные силы, флот. Повышать их техническое оснащение, стратегические возможности – уве­ли­чить бюджетные расходы на модерниза­цию Вооруженных Сил; надо покло­нить­ся российским матерям, которые воспиты­вают солдат и настоящих муж­чин. Тем, кто, провожая в армию сыновей, уверен в правильности сделанного ими выбора. Нам, конечно, придется еще немало сделать, чтобы военная служба стала по-настоящему престижной – проявлять особое внимание семьям военнослужащих, проводить разъяснительную работу среди населения, усилить пропаганду в данном направлении; важным элементом вашей службы остается охрана обществен­ного порядка. Что касается т.н. «всеобщих» приказов, направленных не руко­во­дителям отдельных ведомств, а всем подданным государства, то здесь можно однозначно выделить следующие: считать службу в армии долгом каждого муж­чины, его важнейшим делом; служба в армии будет приветствоваться и поощрять­ся и т.п.

Важно отметить, что в силу ряда аспектов, существующих в отношениях власть-подданные, а конкретнее – правитель-подданный (авторитет­ность первого лица, его идентификация подданными как умного и мудрого правителя страны, его избранность в прямом и переносном смысле этого слова, его харизматичность и др.) форма косвенного императива при условии его надлежащего оформления, озвучивания и распространения нисколько не умаляет ни степень императивности самих приказов, ни степень интенциональности подданных на их испол­нение. Это «эмоциональное воздействие на граждан страны и побуждение их к политическим действиям»2 нередко становится более эффективным, чем прямое приказывание, тем более, что в современном мире для некоторых видов приказов форма прямого перформатива неприемлема: трудно себе представить приказ, содержащий такие формулировки, как «считать службу в армии престижной».

3. Ритуаль­ное приказывание, материализующееся в ритуаль­ной ситуации, ритуальном микромире, где в течение определенного отрезка времени пребывают подданные власти и в рамках которого властью отдаются приказы (как правило – вновь в форме выступления, устной речи носителя власти), направленные как бы на правильное и успешное совершение самого ритуала. Фраза «Встать, суд идет!» является, пожалуй, наилучшим приме­ром такого приказа, так как здесь мы имеем дело со своего рода прямым опубли­ко­ва­нием, проще говоря – озвучи­ва­нием императива в ритуальной ситуации. В некоторых слу­чаях, которые также можно определять как ритуальное приказывание, императив даже не озвучивается, однако исполняется в силу уста­но­вившейся традиции: поддан­ные того или иного государства, идентифицируя ритуальную ситуацию, без какого-либо приказа встают, например, при исполнении национального гимна, появлении главы государства и др. – сам ритуал в целом становится перформативом. Назовем этот вид публичности условным перформати­вом, имея ввиду условность действий в момент процессировния ритуала как тех, кто отдает приказы, так и тех, кто их исполняет.

Интересно рассмотреть более развернутые во времени государственные ритуалы, например – инаугурацию главы государства. В «Википедии» инаугурация президента Французской Республики описывается следующим образом: «Инаугу­рация проходит по тщательно выверенному ритуалу: покидающий пост президен­та встречает преемника на ступенях резиденции главы государства. Затем они на полчаса уединяются в кабинете президента, где новому французскому лидеру передаются основные досье, а также коды от ядерного оружия. После этого новый президент провожает ставшего обычным граждани­ном предшественника, который покинет Елисейский дворец. В Зале торжеств начинается церемония инаугурации нового президента. Председатель Консти­ту­ци­он­ного совета огла­­ша­ет результаты выборов и официально объявляет нового президента респуб­лики. Новый президент принимает цепь Великого магистра Ордена Почётного ле­ги­она и произносит первую речь в качестве главы государства. Затем он про­изводит смотр республиканской гвардии и выслушива­ет «Марсельезу». Пушки, установленные в комплексе Дома Инвалидов, отме­чают инаугурацию 21 тор­жест­­венным залпом. В открытой автомашине с конным эскортом новоизбранный президент проезжает по Елисейским полям к Триумфальной арке, где зажигает вечный огонь и возлагает венок к могиле Неизвестного солдата»1 и т.д. Просто представить, сколько ритуальных приказов должны выполнять подданные фран­цузского государства и гости, участвующие в отправлении этого ритуала.

Здесь может возникнуть вопрос относительно того, является ли подчинение ритуальным приказам следствием действий власти? Или, иначе говоря, является ли власть адресантом этих приказов? Может показаться, что, например, тот же ритуал инаугурации главы государства есть нечто, стоящее выше конкретной власти, тем более, что является моментом ее рождения, легитимизации. Однако, это не так: официальные ритуалы есть собственность государства, которое в данном контексте следует рассматривать именно как власть, власть-бесконечность, которая неизменна в своей сути и непрерывна в буквальном смысле слова; очевидно, что она имеет лишь различные «ипостаси» в лице тех персон, которые в различные промежутки гипотетически бесконечного времени существования государства являются носителями этой власти. «Полити­чес­кая Власть есть власть Государства, осуществляемая посредством того или тех, кто ее представляет или воплощает. Без Государства (в широком смысле слова) нет и политической Власти (в собственном смысле слова)»2. Так что, именно власть является бесспорным адресантом ритуальных приказов; в случае инаугурации эти приказы становятся именно первым (и публичным) актом властвования новой, точнее - обновленной государственной власти. Кстати, имен­но обеспечением непрерыв­нос­ти власти государства объясняется обяза­тель­ное фигурирование обоих президентов в ритуале инаугурации, один из кото­рых обязательно должен быть действующим; это позволяет избежать безвлас­тия, «перерыва» в государственной власти хотя бы на несколько минут. Искомый момент, мгновение передачи власти практически неуловимы для подданных. Вновь обратимся к тексту из «Вики­педии»: покидающий пост президента (т.е. действующий президент) встре­ча­ет преемника на ступенях резиденции главы государства. Затем они на полчаса уединяются в кабинете президента (не уходящего и не будущего, это госу­дарственный кабинет), где новому французскому лидеру передаются (все еще действующим президентом) основные досье, а также коды от ядерного оружия (собственность государства-власти). После этого новый президент (т.е. уже дей­ствующий глава государства) провожает ставшего обычным гражданином пред­шественника, который покинет Елисейский дворец.

Точному исполнению установленных ритуальных приказов, как со сторо­ны организаторов и участников ритуала, так и со стороны его центральных действующих лиц, придается важное значение: нарушение установленных правил церемониала может ослабить сакральную легитимность власти. Так, известному казусу с неточностями в ритуале инаугурации президента США Барака Обамы последовало скурпулезное «исправление ошибок»: «При чтении [президентской] присяги произошло несколько сбоев. По одним данным, Джон Робертс (председатель Верховного Суда США – В.С.) начал произносить слова «торжест­вен­но клянусь» раньше, чем Обама закончил начальные слова присяги — «Я, Барак Хусейн Обама», по другим, Обама сам перебил Робертса в этот момент. Затем Робертс ошибся в тексте присяги, сказав: «что буду выполнять для (to) Соединённых Штатов обязанности президента добросовестно» (надо: «что буду добросовестно выполнять обязанности президента Соединённых Штатов»); Обама сделал паузу после слов «что буду выполнять», возможно почувствовав начинающуюся сразу после этих слов ошибку, Робертс попытался исправить ошибку, сказав: «добросовестно обязанности президента Соединённых Штатов», однако Обама всё же повторил первоначальный ошибочный текст. Далее текст присяги был прочтён обоими верно; в конце Обама прибавил по традиции: «да поможет мне Бог». По совету администрации Обама и Робертс на другой день, вечером 21 января, повторили церемонию присяги в Map Room Белого дома; были распространены фотографии и аудиозапись. «из максимального чувства предосторожности». Обама — седьмой президент США, которому пришлось (при одном и том же вступлении в должность) повторять присягу. Ранее это делали Честер Артур (1881) и Калвин Кулидж (1923), вступившие в должность с поста вице-президента после смерти предшественников и присягавшие в первый раз в частной обстановке вне Вашингтона, а также четыре президента в случае, когда инаугурационный день выпал на воскресенье, а публичная церемония прошла в понедельник: Рутерфорд Хейз (1877, присягал первый раз в субботу, ещё не будучи президентом), Вудро Вильсон (1917), Дуайт Эйзенхауэр (1957) и Рональд Рейган (1985). Однако лишь в случае Обамы повтор присяги был связан с ошибкой в тексте, и только в его случае частная церемония состоялась после публичной»1.




1 См. также статью В. Степаненко «Публичность власти, или Как усмирить революционного джинна?». Украинская ежедневная газета «День». Гиперссылка: http://www.day.kiev.ua/134935/

2Постсоветская публичность: Беларусь, Украина. Сборник научных трудов под редакцией М. Соколовой, В. Фурса. – Вильнюс: ЕГУ, 2008. с. 57

3 См. рейтинг публичности российской власти журнала «Ъ-Власть».


1 Проблемы общей теории права и государства: Учебник для вузов / Под общ. ред. академика РАН, д. ю. и., проф. В. С. Нерсесянца. — М.: «Норма», 2004. с. 609

2 Юрофски А., Мелвин И. Право граждан на получение информации: «прозрачность» деятельности государственных орга­нов. Официальный сайт Бюро международных информационных программ (БМИП) Государствен­ного департамента США. Гиперссылка: http://www.infousa.ru/government/dmpaper1.htm





1 Виноградов В.В. Русский язык (Грамматическое учение о слове). – М.: Высшая школа, 1986. с. 113


1 Как метко отмечает Д. Кэннэдайн, «ритуал – это на маска силы, а тип власти». // Уортман Р. Сценарии власти: мифы и церемонии русской монархии. - М.: ОГИ, 2004. с.19

2 Там же, с. 62

1 В качестве образца служил коронационный альбом короля Франции Людовика XV. См там же, с. 369

2 Вот информационное сообщение о смене главы СССР, от 14 октября 1964 г.: «Информационное сообщение о Пленуме ЦК КПСС. 14 октября с. г. состоялся Пленум Центрального Комитета КПСС. Пленум ЦК КПСС удовлетворил просьбу т. Хрущева Н. С. об освобождении его от обязанностей Первого секретаря ЦК КПСС, члена Президиума ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья. Пленум ЦК КПСС избрал Первым секретарем ЦК КПСС т. Брежнева Л. И.». Цитируется по сайту «Хронос.ру». Гиперссылка http://www.hrono.info/dokum/hrushgo.html


3 см. Кошелева О.Е. Указотворчество Петра Великого и формирование образа его власти. Цитируется по сайту «Открытый текст». Гиперсылка: http://www.opentextnn.ru/history/istochnik/istXIII-XIX/?id=3020

1Первая статья вводного раздела «Гражданского кодекса» Французской Республики. Цитируется по сайту www.constitutions.ru





1 Шейгал Е. Власть как концепт и категория дискурса. Цитируется по сайту Философского факультета МГУ. Гиперссылка: http://filosfak.ru/biblio

2 см. Бурдье П. Социология политики. – М.: Socio-Logos, 1993. с. 25-32


1 Сталин И.В. Избранные сочинения в 3-х томах. – Киров: ОАО Семеко, 2004. т.2 с. 455

2 Интересно ознакомиться с началом этой речи: «Товарищи, признаться я не имел намерения выступать. Но наш уважаемый Никита Сергеевич, можно сказать, силком притащил меня сюда, на собрание: скажи, говорит, хорошую речь. О чем сказать, какую речь? Все, что нужно было сказать перед выборами, уже сказано и пересказано в речах товарищей Калинина, Молотова, Ворошилова, Кагановича, Ежова и многих других ответственных товарищей. Что еще можно прибавить к этим речам? Требуются, говорят, некоторые разъяснения по не которым вопросам избирательной кампании. Какие разъяснения, по каким вопросам? Все, что нужно было разъяснить, уже разъяснено и переразъяснено(...)». Там же, с. 454

1 Инсигнии (лат. insignia) – символы и знаки власти, должностные отличия.


1 Лассвелл Г. Язык власти. Журнал «Политическая лингвистика». - Екатеринбург, 2006. #20, с. 264

2 Луман Н. Власть. – М.: Праксис, 2001. с. 29

3 Костюк В.В. Анализ документов и текстов. Курс лекций. Цитируется по сайту факультета философии и социальных наук Белорусского Государственного Университета, гиперссылка: //www.ffsn.bsu.by/infocom/ kostuk/document_analysis/lectures.html

4 см. Нёт В. Чарлз Сандерс Пирс. Журнал «Критика и семиотика». – Новосибирск, 2001. # 3/4, с. 5-32

5 см. там же, с. 28

1 Переход к содержанию меняет характер формы-знака: перед нами выступает уже знак-индекс.

2Адамьянц Т.З. Семиосоциопсихология. Электронная Энциклопедия социологии. Цитируется по одноименно­му сайту, гиперссылка: http://slovari.yandex.ru/энциклопедия социологии/ семиосоциопсихология

3Бахтин М.М. Проблема содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве. // Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. – М.: Наука, 1975. с.55


4Лотман Ю.М. Об искусстве: структура художественного текста. // Семиотика, кино и киноэстетика. – С.-Пб.: Искусство, 1998. с. 257


1 Указ Президента Республики Беларусь № 247 от 31 мая 2005 г. Цитируется по официальному сайту Президента Рес­пуб­ли­ки Беларусь. Гиперссылка: http://www.president.gov.by/press11427.html#doc

1 Цитируется по сайту «Официальное интернет-представительство президента России». Гиперссылка: http://2002.kremlin.ru/events/465.html

2 Чудинов А. П. Политическая линвистика. – М.: Флинта, Наука, 2007. с. 33

1Материал из «Википедии» - свободной энциклопедии. Статья «Президент Франции». Гиперссылка: ru.wikipedia.org/wiki/Президент_Франции

2 Кожев А. Понятие Власти. – М.: Праксис, 2007. с. 96

1 Материал из «Википедии» - свободной энциклопедии. Статья «Инаугурация Барака Обамы». Гиперссылка: http://ru.wikipedia.org/wiki/Инаугурация_Барака_Обамы



База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница