При переводе следует добираться до непереводимого, только тогда можно по- настоящему познать чужой народ, чужой язык



страница20/21
Дата22.04.2016
Размер4.65 Mb.
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21

324

б) «Уверен, что у директора., и у начальника,., не пе­редавших.. ни одного современного станка криворожско­му ПТУ, были на то самые серьезные резоны. Наверно.. замучили внеочередные поручения, в свете которых выде­ление новеньких станков для обучения лопоухих «пэтэ­ушников» рисовалось шефам причудой выжившего из ума дядюшки миллионера» '. И здесь контекст подсказы­вает, что ПТУ — это не «подводное телевизионное устрой­ство», не «промышленная телевизионная установка», а, конечно, «профессионально-техническое училище» и что пэтэушник — это попросту учащийся ПТУ.



Итак, смысл отрывков ясен, передать его нетрудно: кавээны можно заменить «телевизорами», а пэтэушни­ков — «школьниками». Однако при такой передаче голого смысла будет нарушен стиль, утрачен без возврата коми­ческий, а по существу, иронический заряд. Поэтому поте­ри нужно компенсировать, желательно в узком контек­сте. Можно, например, сказать «целыми днями торчали перед телевизорами», или «не отходили от телевизоров», или «дневали и ночевали у приемников». С пэтэушниками сложнее: своеобразный колорит позволяет считать это слово реалией, но транскрипцией передавать его явно нельзя — непонятно; зато можно передать пренебрежение к пэтэушникам, содержащееся даже в звучании этого диковинного сокращения, при помощи подходящих по стилю синонимов, которые найдутся, должно быть, в лю­бом языке: «мальчишки», «шалопаи», «лоботрясы», «ша­луны», «баловники» и т. п.

Близкие к этому случаи находим у В. В. Борисова: CAT — сокращение от caterpillar «гусеничный трактор» ассоциируется со словом «кошка»; тогда kitten — «коте­нок» может послужить названием «малого гусеничного трактора». И еще. От обычных, ничем не примечатель­ных сокращений образуются... ласковые, пренебрежитель­ные и прочие названия: от учебного самолета У-2 получи­лись удвойка и удвашка, от истребителя И- 16 — ишак2, от Ан-2, работяги-самолета, получилась Аннушка и т. д. Во всех этих случаях затруднения связаны уже не только с самим переводом, не только с подысканием под­ходящих по стилю замен, что уже само по себе нелегко, но и с распознаванием: ведь ни в одном словаре нет ни Аннушки, ни кавээна, ни пэтэушника.



1 И, 10.11.1977.

2 Борисов В. В. Указ, соч., ее. 83, 105.

325



Т

" 5. С точки зрения передачи авторского стиля интерес­ны морфемные сокращения типа рус. зав («заведую­щий»), зам («заместитель»), англ, doc («доктор»). Этот фамильярный оттенок (в словарях — разг. прост.) осо­бенно бросается в глаза при обычном отсутствии конно-тативных значений у аббревиатур и иногда требует от переводчика большой изобретательности. Чтобы передать англ, doc, нужно искать для него аналог среди русских синонимов — нейтральное «врач», ирон. и пренебр. «ле­карь» и шутл.-ирон; «эскулап». Последние два могут по­дойти, если это не обращение, но в приветствии "hallo, doc!" пришлось бы, вероятно, взять более общее слово — прием родо-видовой замены, — может быть, вроде «при­вет, дружище!» или «здорово, приятель!»

Таких «неудобопереводимых» сокращений или, точнее,


усеченных слов разговорного стиля много в английском
'Языке, в особенности в его американском варианте:
ёх'агл (от examination — «экзамен»), Prof (с прописной,от
professor —«профессор» или «учитель»), lab (от labora­
tory — «лаборатория»),1 наконец, vamp (от vampire —
«вампир», но в сокращении — «соблазнительница»), про-
' никшее и в другие языки — в русский и болгарский обыч-
^но в сочетании со словом «женщина», болг. жената-вамп.
Такие сокращения переводятся обычно при помощи их
развернутой формы, а стилистические и эмоциональные
бттенки компенсируются любыми доступными средст­
вами. . :

По сути дела, в двух последних пунктах (4 и '5) мы рассматриваем уже, строго'говоря, не сокращения, а про-'йзведенные от них слова, и работа переводчика ведется ъ области стилистики: подыскание стилистических сино­нимов нужной окраски.

6. Нахождение полноценного стилистического покры­тия зависит и от узуса — употребительности аббревиату­ры, соответственно ее эквивалента на ПЯ, при определен-•ной ситуации, и ее знакоместа читателям. У Г. Николае­вой («Битва в пути») мальчишка бежит по цеху и_кри-чит: «Чепе, чепе!» Представьте себе, что в переводе на немецкий язык (только в РНС есть «чепе») мальчик убудет кричать: Besonderes Vorkommnis! Это звучит ко­мично, как буквальный перевод фразеологизма: в подоб­ной ситуации так не говорят. Болгарский мальчик, веро­ятно, кричал бы: «Авария!», т. е. получилась бы конкре­тизация. Не столь популярна, но все же довольно употребительна (в той же книге) аббревиатура НЗ («нё-

прикосновенный запас»). Аналогичное английское сокра­щение— ER (Emergency Ration)—только военный тер­мин; в художественном тексте его употреблять рискован­но, да и вряд ли его поймет рядовой англичанин.

Выход в этих случаях один — искать функциональные аналоги.

7. Иногда ставится вопрос о нулевом переводе аббре­виатуры. Если в немецком романе упомянуто предприя­тие „Schmidt Metallwerke, G. m. b. H.", то в переводе на английский и французский языки будет сокращение Ltd., а по-болгарски напишут «Фабрика за метални изделия Шмит, О. О. Д-во». Уже 60 лет как в стране Советов ушли в небытие все капиталистические общества, с от­ветственностью и без нее, и соответствующих обозначе­ний, в том числе и аббревиатур, в языке не сохранилось. Если при этом положении давать расшифровку — «[ком­пания] с ограниченной ответственностью» и объяснения, они едва ли добавят много к значению «капиталистиче­ское предприятие» для русского читателя. Будь это текст финансово-экономического типа, стоило бы пояснять; здесь же этот труд оправдал бы себя лишь в том случае, если по ходу действия сокращение выдвинуто на перед­ний план, например, если отмечаются его отличия (в юри­дическом плане) от другого капиталистического пред­приятия.

Здесь же уместно отметить и весьма характерное со­ветское сокращение, не имеющее соответствий в других языках — им., например, театр им. К. С. Станиславского; на болгарском языке сокращение передается при помощи нулевого перевода: театър «К- С. Станиславский», при­чем соответствующее имя обязательно ставится в ка-•вычки.

.Сокращения, употребленные автором автоматически вследствие общепринятого узуса, не скрывающие в себе никаких подтекстов и дополнительной информации или колорита, представляли бы для читателя перевода ненуж­ное затруднение и, на наш взгляд, во многих случаях были бы более приемлемы в расшифрованной форме.

8. Не мешает также иметь в виду, что сокращения «стареют», как и реалии и термины. Однако реалии и термины, устарев, сохраняются в языке, превращаясь иногда в «редкие слова» и оставаясь полнозначными эле­ментами местного или исторического колорита, в то вре­мя как аббревиатуры выходят из употребления вообще; а если некоторые где-нибудь и употребляются, то оста-

327


ются элементом своеобразной экзотики и обычно нужда­ются в пояснении или расшифровке и для читателей ори­гинала.

В заключение напомним еще раз, что аббревиатуры не характерны для художественной литературы. Ближе к ней по духу некоторые сокращения, приобретшие обще­языковое значение и, с другой стороны, случаи обыгры­вания — пародийного, каламбурного употребления. В большинстве своем, однако, они в отношении приемов перевода слабо отличаются от терминов, используемых для речевых характеристик, для создания местного и «со­циального» колорита, атмосферы, достоверности. Исходя из функций этих лексических единиц в художественном тексте, переводчик должен передать их доступными для ПЯ средствами, не навязывая своему читателю никаких абракадабр вместо абрревиатур.

Глава 10

ВНЕЯЗЫКОВЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ

Переводчик не был бы творцом, если б он ограничился текстом и не оживил бы в своем воображении то, что автор ви­дел в свое время. Именно от авторского видения и идет переводчик. Слова тек­ста служат для проникновения в худо­жественную действительность, за кото­рой переводчик должен видеть опосред­ствованную подлинником живую жизнь.



Г. Гачечиладзе '

«..Чтобы переводить с иностранного языка, — пишет Ж. Мунен, — нужны две предпосылки, из которых каж­дая необходима, а одной недостаточно: выучить этот ино­странный язык и изучить (систематически) этнографию коллектива (communaute), пользующегося этим языком. Не может быть полноценного перевода, если не удовле-



1 Гачечиладзе, Г. Художественный перевод и литературные взаимосвязи. М.: Сов. писатель, 1972, с. 124.

328


творены оба условия»'. Если эти два условия или, может быть, две стороны перевода — лингвистическая и этногра­фическая— равны по своему значению, то настоящая глава должна по справедливости включить половину на­шего материала; наряду со всем написанным выше, ка­сающимся словесной оболочки повествования, также и весь отраженный в литературе мир и, венец творения, че­ловека — его культуру и быт, настоящее, прошедшее и даже будущее земли, на которой он живет, его страну, город, улицу, его семью и рабочее место, все созданные человеческим гением науки и искусства (в частности, ли­тературу), дикую, первозданную природу и ту, которую он преобразил и приспособил для своего удобства, повсе­дневное поведение, идеологию и образ мышления homo sapiens — одним словом, все что окружает и будет окру­жать нас на нашей планете, а в будущем — и на других. Многовато для одной главы... В этих рамках на десяти-пятнадцати страницах, которыми бы следовало ограни­читься, не уместилось бы даже голое перечисление вопро­сов и тем.

Три обстоятельства помогут нам, вопреки Козьме Пруткову, объять необъятное. Это, во-первых, все сказанное уже о внеязыковой действительности, мысль о значении которой для перевода красной нитью проходит через всю нашу работу, составляя главный ее стержень: реалии и советизмы, эти лексические вехи колорита — «зримая часть» фона, на котором развертывается дейст­вие и из которого вырастает любое художественное про­изведение; с фоном связаны коннотативные значения (в частности, национальный и исторический колорит) и дру­гих объектов — имен собственных, фразеологизмов, обра­щений и т. д. Так что читатель уже получил некоторое представление о важности для переводчика фоновых зна­ний, знания тех деталей живой действительности, которая составляет реальную основу оригинального текста.

Во-вторых, сравнительно недавно на стыке язы­кознания со всеми остальными науками в недрах совет­ской лингводидактики родилась новая наука — «лингво-страноведеиие», имеющая целью облегчить усвоение уча­щимися (русского) языка путем их ознакомления с жиз-

1 Mounin Q. Les problemes theoriques de la traduction. Paris, 1963, p. 236. В главе, посвященной значению этнографии в переводе, ав­тор сетует, что в теории перевода не уделяют внимания этому важ­нейшему аспекту переводческого мастерства.

329


нью и культурой народа — носителя этого языка. Без этих знаний, при получении одной лишь словесной информа­ции, изучающий язык будет в соответствующие чисто языковые формы вкладывать свое содержание, накоплен­ное в сфере другого языкового опыта, искажая, таким об­разом, и изучаемый язык.

Материал, а в ряде пунктов и методика лингвостра-новедения охватывают более или менее именно фоновые знания, которые так важны и в переводоведении. Без них информация переводчика, почерпнутая единственно из переводимого произведения, окажется неполной, неясной, иногда искаженной или даже вымышленной под влияни­ем неверно — по причине того же незнания фона — вос­принятых деталей подлинника. В результате неверным будет и перевод: образы окажутся худосочными, дейст­вие — вялым, все изображение — плоскостным, как бы отраженным в двух измерениях: плохой черно-белый сни­мок без фокуса и вдохновения.

Известно, что А. ,П. Чехов пользуется большой попу­лярностью в Англии; немало произведений его переве­дено на английский язык, пьесы его почти не сходят со сцен английских театров. Но Чехов — писатель очень рус­ский, и эта «русскость», содержащаяся в любой детали описываемой им действительности, должна найти отра­жение и в английском переводе, и на английской сцене, что не всегда легко сделать именно из-за незнания этой действительности. «..Неподалеку от «Пиккадилли», — пи­шет М. Шагинян, — в театре «Сэвиль», шла, и превосход­но шла, чеховская «Чайка»; исполнение удовлетворило бы самого Чехова; но зачем, же, зачем же, господин Майкл Мэкован, позволяете вы кипарисам расти в рус­ском поместье, а длинному английскому огурцу очутиться в руках у русской барыни! Актриса держит его, как мы держим банан, а потом вдруг — по английски — отрезает от него кусочек, держа его все еще в руках, и кладет этот кусочек себе в рот.. Ничтожная деталь., ведь нет же та­ких огурцов у нас и не отрезаем мы от него кусочки таким .воздушным способом!»1

В этом мысленном обращении М. Шагинян к постанов­щику слышится и сожаление, и досада из-за фальшивой нотки, вносимой в хорошую игру и создающей неверное впечатление о какой-то — пусть мельчайшей — детали



1 Шагинян, Мариэтта. Зарубежные письма. М.: Сов. писатель,
1977, с. 170. . ..:

330

русской действительности. В данном случае переводчик не виноват. Но сколько таких огурцов-бананов мы нахо­дим именно в переводах! Им несть числа...

Знание страны и народа, о которых пишет автор, не 'может не быть материальной основой для любого пере­вода художественного произведения. Так что если в линг-вострановедении заменить методическую направленность переводческой, то оно окажется именно той дисциплиной, которая даст переводчику если не требуемые факты, то хотя бы методику их приобретения, или'по крайней мере привлечет внимание переводчика к необходимости глуб­же вникать в'скрытую за.словами реальную жизнь. Такие труды — по переводческому страноведению — несомнен­но будут созданы; в них как раз и будет содержаться та информация, которая должна бы составлять содержание •настоящей главы! В частности, немалую пользу принесет переводчикам с русского языка и выпушенный в 1974 г. издательством «Русский язык» лингвострановедческий словарь'.'

Наконец, в - т р ет ь и х, несмотря на весьма незначи­


тельное число публикаций строго в области рассматри­
ваемого нами предмета2, существует обширная литера­
тура по вопросам металингвистики, в том числе и очень
интересные работы А. Д. -Швейцера, затрагивающие мно­
гие из тем, связанных с внеязыковьши элементами в деле
'перевода. ' :' ' . :

'В сайтом начале нашей работы (ч. I, конец гл. 1) мы


отмечали, что «реалия не может отразить данный отрезок
действительности в' целом», что многие элементы фона
передаются, с одной сторону, не отдельными лексически­
ми или фразеологическими единицами, а описаниями,
целыми кусками текста,-и с Другой — содержащимися в
отдельных словах намеками и .аллюзиями;" такие «еди­
ницы отражения действительности» мы предлагали на­
звать «ситуативными реалиями». ; '
; „'Термин не особенно точен, так как отражает не только

''Данные о нем можно найти в 'нескольких;" статьях Е. М. Вере:-~ тщатин'а^и др<; см.,: например; РЯзР,-1977, №4, с. 7.4—77."'!. ' -Л Gp.j ^например, тезисы доклада. А; • А.,-,С т-р иж"е н,к>о;, ТПНОПП, ^ я, Ц„ с.-86—90; О б.р л е,в $з.„В. Б,., Родь „науяныд,знаний .в твор,-fr практике переводчика'."-—ТКП, с. 161—167:



331


I

элементы определенного положения, но и целый комплекс других моментов, связанных с жизнью и культурой соот­ветствующего народа или страны; тем не менее мы будем пользоваться им за неимением более подходящего.

Прежде всего, самым важным для распознавания вне-языковых элементов и работы с ними является точное знание того, что стоит за словом, даже самым повседневным. Известно, что жизнь отражена в языке, в совокупности слов, но беда в том (а может быть, и не беда?), что каждый народ вкладывает в слова свои поня­тия. Так что независимо от общности законов человече­ского мышления, одни и те же с виду слова отражают неодинаковые представления. Не будь этого, не будь, кроме того, национальных особенностей жизни народов, соответственно отраженных в словах (и между словами), не существовало бы и теории перевода. Таким образом, в вопросе о том, что стоит за словом, сплетается тугой клубок проблем — от простого понимания значения слова и умения различать оттенки недифференцированной лек­сики, отбирать единственно уместные варианты, до зна­ния обычаев, привычек, тонкостей отношений и психоло­гии народа — носителя языка. Когда русский называет оленя «зверем» или зайца «зверьком», переводчик дол­жен знать, что это слово для болгарина прозвучит дис­сонансом, несмотря на отсутствие в словарях разграни­чительных признаков. Встретив в болгарском тексте сло­во подлез, русский переводчик спокойно пишет обнаруженное в словаре путепровод; но тем же словом можно перевести и болг. надлез, понятие в некоторой степени антонимическое — «виадук». Болг. добър ден соответствует скорее рус. здравствуй(те), которое, в свою очередь не равно болг. здравей(те), а не «добрый день», это уже вопрос оттенков в зависимости от привычности, употребительности в быту. В языке народа, в стране ко­торого, по словам Лермонтова, «разливы р ек.. (разрядка наша — авт.), подобные морям», слово речка, например, «проворная речка Друйка несет нашу лодку» — отнюдь не соответствует болг. рекичка: русский мерит реки на свой лот — по русской речке ходят лодки, а то и суда покрупнее, в ней утопиться можно запросто, русский и Волгу-то может речкой назвать, а болгарская рекичка и курице будет по колено. А с горами дело обстоит наобо­рот. Для Ленинских гор, например, никак не подойдет болг. планина. Вместе с тем гора может быть и синони­мом вершины, чего в болгарском языке нет. Сравните

332

обозначение цветов в русском и болгарском языках: для русского голубой — такой же цвет, как и «зеленый» или «синий», в то время как болгарин под влиянием этимо­логии может в первую очередь подумать о гълъбов, что значит «сизый», «светлосерый», а затем уже — светлосин, что обычно правильно, но не всегда возможно (ср. «тем-ноголубые цветочки на светлоголубом фоне»). Не так просто, как кажется, обстоит дело и с коричневым цве­том: болг. кафяв может быть и карий, и бурый, а послед­ний употребляется еще в терминологических сочетаниях, что не всегда отражено в переводе.

Во всем, приведенном выше, нет ничего необычного с точки зрения референтов; просто нужно твердо знать, ка­кое значение вкладывает в слово носитель того и другого языков. Хуже, когда дело касается реалий, о чем уже говорено немало: только точное знание их значений, т. е. внеязыковой действительности, связанной с жизнью и культурой носителя ИЯ, а также умение пользоваться словарями позволит переводчику довести их до восприя­тия читателя. То же с ситуативными реалиями; только словарь здесь редко помогает.

В переводимой книге говорится об археологических раскопках в «городе на Волхове»; русскому ясно, что речь идет о Новгороде, но для иностранца дословный перевод может оказаться не больше чем деталью кроссворда. Еще пример: «Сундукова, — ..закричали из канцелярии. — Вам письмо. Пляшите!»1 (Разрядка наша — авт.) Для читателя подлинника связь между письмом и пляской яс­на: письмо — это радость, от радости пляшут. Но по-види­мому, здесь мало обычной логики причины и следствия, необходима и привычность, при отсутствии кото­рой — а она отсутствует практически почти у любого чи­тателя перевода — причинно-следственная цепочка обры­вается; перевод непонятен. В аналогичном положении болгарин, например, сказал бы: «ште черпиш», т. е. «с тебя магарыч»; но переводчик должен хорошенько поду­мать, допускает ли данный контекст такую болгаризацию.

Буквальный перевод в таких случаях вызывает недо­умение читателя, который либо вообще ничего не пони­мает, либо удивляется странным обычаям, непонятным действиям персонажей. В сказке Туманяна злая жена «взобралась на крышу (разрядка наша —авт.),

1 «Неделя», 1974, № 32.

333

скрестила руки, дожидается супруга», а читателю невдо­мек, что «речь идет о плоской земляной кровле восточного дома»1, куда «взбираться», собственно, не нужно. Впро­чем, для русского это еще не так необычно: он подготов­лен к восприятию особенностей восточного быта описа­ниями его во многих произведениях классиков, но болга­рину при переводе нужно как-то подсказать, о чем идет речь, как некоторой осторожности все еще требует введе­ние обыденного для русской деревни лежания на печи — ведь в Болгарии русских печей не существует.

И еще из области непонятного. Компания останавли­вает такси, и «шоферу, что называется, сразу соленого огурца захотелось»2; читателю подлинника ясно, что речь идет о пьяных, но одного соленого огурца явно не­достаточно, чтобы это понял иностранец. «И загрустил оболваненный под нуль и с метлою в руках., хулиган»3. И здесь все непонятно; зарубежному читателю не скажет ничего ни стрижка, ни метла (кстати, в болгарском языке и нет точного соответствия, а метла значит «веник»), если не знать обычного для Советского Союза возмездия за мелкое хулиганство.

Внеязыковым элементом является и язык жестов, или жестовый язык4. У разных народов один и тот же жест может обладать неодинаковым, а иногда и прямо противоположным значением, а это характерный при­знак реалий, в данном случае — ситуативных. Так, при приветствиях испанцы и латиноамериканцы похлопывают друг друга по спине; англичане ограничиваются обычно "легким кивком; более южные народы трясут руку, иной раз обеими руками, как бы стараясь оторвать; японцы низко кланяются; французы, принимая у себя знакомого, нередко целуются, даже троекратно и т. д. —что ни город, то норов... Русский кивком выражает согласие, а при несогласии покачивает головой; болгарин покачивает го­ловой, соглашаясь, а отказывая, откидывает голову на­зад (что иногда принимают за кивок). У нас одобрение выражают аплодисментами, а у американцев — свистом -и топотом.

От настоящих реалий все это отличается тем, что оп­ределенные средства выражения не закреплены за от­дельными жестами — они обозначаются самыми разными словами и словосочетаниями, описаниями ситуации, часто без каких-либо разъяснений: пишущий считает, что его читателю это должно быть ясно. «Во парень! — прошеп­тала Сонечка, показывая большой палец..»1 (Разрядка наша — авт.) На Западе поднимают большой палец, когда хотят остановить машину (авто-стоп), а русский — иллюстрируя фразеологизм на большой палец (или, напротив, жест является референтом ФЕ?).

А вот еще элемент невербального языка. Доктор на­шел, что Наташе пошло на пользу последнее его лекар­ство и что «она очень посвежела»; графиня, услышав это, «посмотрела на ногти и поплевала, с веселым лицом воз­вращаясь в гостиную»2. «Поплевала» не значит плюну­ла» (если не через левое плечо) — плюют с досады, а поплевать можно против сглазу (ср. «—Тьфу, тьфу, не сглазьте,., суеверно сплюнул через плечо адмирал»3).

Как передавать все эти приметы и традиционные для данного народа жесты и реакции? Нос чешется — в рюм­ку смотреть (у болгар — злиться будешь); чешется ле­вая рука — деньги получать; горят уши — кто-то сплет­ничает о тебе; вопрос «в каком ухе звенит?»; забыв что-либо, вернуться — дурная примета; сидеть в комнате в шляпе — неприлично; прийти в дом, где есть дети, с пу­стыми руками — не принято и т. д.

Будучи элементами традиционного поведения опреде­ленного народа, отражающими его национальные черты, такие ситуативные реалии должны найти свое отражение и в переводе: если опустить и/или исказить и/или не разъяснить их, то читатель не сможет получить верного представления о произведении или истолкует его для себя, в своем национальном ключе.

Несмотря на яркий национальный, а иногда и времен­ной колорит, ситуативные реалии, в отличие от лексиче­ских, сравнительно легче поддаются переводу, так как их передача не связана с необходимостью сохранять ка­кую-нибудь форму. Трудность заключается, во-первых, в их распознавании (нередко переводчик приписывает



1 X а ч атур я н - № 'Реалия и пёреводимость.—МП, 1972, 9,
с. ,57—58. .'.... .. . ..

2 И, 7.XII.1974.

3Моралевич А. Варианты. --Кр., 1975, № 5, с. 7. 4 Его относят к невербальным, <чнемым» языкам; см, Вереща­гин Е. М., Костомаров В. Г. Указ. еоч. Изд. 2-е. с. 145.
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница