При переводе следует добираться до непереводимого, только тогда можно по- настоящему познать чужой народ, чужой язык



страница17/21
Дата22.04.2016
Размер4.65 Mb.
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21
Глава 6

ИНОЯЗЫЧНЫЕ ВКРАПЛЕНИЯ

Ma chere Alexandrine, Простите, же ву при, За мой армейский чин Все, что je vous ecris; Меж тем, же ву засюр, Ich wunsche счастья вам, Surtout beaucoup d'amour, Quand vous serez Мадам.



M. Ю. Лермонтов

В лингвистической литературе для разных иноязыч­ных и заимствованных элементов лексики и фразеологии встречается немало терминов: «иностранное слово», «чу­жое слово», «варваризм», «экзотизм», или «экзотическое слово», «макаронизм», «алиенизм», «заимствованное слово», или «заимствование» и пр.; некоторые мы поста­рались отграничить уже в ч. I (см. гл. 1, с. 15 и гл. 4, •-, с. 39). Среди них и в отличие от них должен найти мес- < то и принятый нами термин «иноязычное вкрапление».

Некоторым писателям, в особенности классикам про­шлого, было присуще употребление более широкого кру­га иноязычных вкраплений. В старых произведениях за­падной литературы было принято пересыпать изложение мудрыми фразами, афоризмами и/или просто единичны­ми словами на латинском и древнегреческом языках: это не только считалось признаком эрудиции, но некоторые образованные люди в самом деле так говорили. То же в значительной степени касается и русской классической литературы, которой, кроме латинских и, меньше, древ­негреческих, присущи были главным образом француз­ские и, в несколько меньшей степени, немецкие вкрапле­ния '. Об их характере и числе в русских текстах можно судить, например, по материалу двухтомного Словаря выражений и слов, употребляемых в русском языке без перевода (т. е. авторы имеют в виду преимущественно прижившиеся нерусские единицы), в котором подавляю-

В болгарской классической литературе иногда встречаются турец­кие, реже — греческие слова и выражения, но в общем вкраплений в ней намного меньше.

262

щее большинство примеров — из литературы конца XVIII—XIX вв.1



Кроме таких вкраплений писатели и теперь употреб­ляют повседневные слова и выражения на чужом для са­мого произведения языке. Они вкладывают их в уста своих героев или используют в авторской речи в интере­сах колорита или как деталь речевой характеристики, да­ют их в иноязычном написании или же транскрибируют (мы исключаем ломаную речь, о которой говорили в предыдущей главе).

С другой стороны, произведения современных авторов на всех языках испещрены иностранными словами и вы­ражениями (терминами, реалиями и пр.) гораздо боль­ше, чем когда-либо в прошлом, в результате интеграции наук и искусств и огромного увеличения международно­го обмена информацией и расширения круга фоновых знаний «человека с улицы». Полностью или отчасти ас­симилированные (заимствованные слова, в том числе и интернационального фонда), они подчиняются грамма­тическим правилам принявшего их языка и, в нашем по­нимании, не являются иноязычными вкраплениями: ав­тор употребляет их непреднамеренно, как привычные для него слова родного языка.

Иноязычными вкраплениями в нашей терминологии, как уже было сказано (ч. I, гл. 1), явля­ются слова и выражения (или, как иногда у Л. Толстого, целые пассажи и письма) на чужом для подлинника язы­ке, в иноязычном их написании или транскрибированные без морфологических или синтаксических изменений, вве­денные автором для придания тексту аутентичности, для создания колорита, атмосферы или впечатления начи­танности или учености, иногда — оттенка комичности или иронии2.

Приблизительно такое же содержание некоторые ав­торы вкладывают в понятие «варваризм». Так, Д. Э. Ро-зенталь в своем определении этого термина относит к варваризмам довольно разнородную лексику: иноязыч­ные слова вообще, реалии, термины, ломаную речь, при­чем недостаточно ясной остается разница между э к з о -



1 Бабкин А. М., Шендецов Б. В. Словарь иноязычных вы­ражений и слов, кн. 1—2, М.—Л.: Наука, 1966.

2 Интересно исчерпывающее изложение этого вопроса в рамках рус­ского языка в гл. 3 («Иноязычные выражения») книги А. М. Баб­кина «Русская фразеология, ее развитие и источники» (Л.: Нау­ка, 1970).

263


тической лексикой и варваризмами. Ав­тор иллюстрирует их одинаковыми по своему характеру примерами из Пушкина (для первых — «мантилья», «пан­на», «делибаш», «янычар», для вторых — «боливар», «брегет», «васисдас»); в дополнение к ним дает и не­сколько примеров из Маяковского («авеню», «стриты», «собвей», «элевейтер», «ажан», «пульке»). Ломаная речь, о которой мы говорили в предыдущей главе, иллю­стрирована отрывками из стихотворения Д. Бедного «Ма­нифест барона фон Врангеля»: «Вам мой фамилий всем известный...» и т. д. Однако тут же даны и примеры ти­пичных иноязычных вкраплений в их оригинальном ино­язычном написании и в русской транскрипции, первые опять-таки из Пушкина (vale, far niente, et cetera, in quarto, du comme il faut, tete-a-tete), вторые — из коми­ческой поэмы И. П. Мятлева «Сенсации и замечания г-жи Курдкжовой» («Адью, адью, я удаляюсь, Люан де ву...» и т.д.), являющейся ярким образцом «макаронических стихов»'. Там же Д. Э. Розенталь указывает на две функции элементов, обобщенных им под названием вар­варизмов: во-первых, служить передаче соответствующих понятий (к ним мы причисляем реалии и термины) и соз­данию местного колорита (не упоминая временного и со­циального колоритов, традиции или узуса на данном от­резке времени); а во-вторых, быть «средством сатиры для высмеивания людей, раболепствующих перед ино­странщиной, средством иронической речевой характерис­тики действующего лица». Со второй установкой мы тоже не вполне согласны, так как сатирический и ироничес­кий характер иноязычные вкрапления приобретают толь­ко в макаронической речи (в стихах и прозе) или при создании нарочито комических ситуаций. Кстати, макаро­ническая речь почти непереводима на язык этих вкрап­лений. Единственным и очень трудным, даже рискован­ным приемом было бы замещение их функциональным эквивалентом или аналогом на каком-нибудь другом язы­ке. Гораздо безопаснее превратить правильные «макаро­нические» вкрапления в ломаную речь. Ломаная же речь сама по себе — явление другого характера и не является иноязычным вкраплением (см. гл. 5).

И. Левый, с другой стороны, приводит к одному зна­менателю иностр анный язык и местный диа-

языка.

1 Розенталь Д. Э. Практическая стилистика русского Изд. 3-е. М.: Высшая школа, 1974, с. 80—81.

264-


лект, называя оба «чужеродной языковой системой», которая «сама становится художественным средством и, как таковое, непереводима». Для нас диалект — отступ­ление от литературной нормы, и он рассмотрен нами тоже в предыдущей главе. Однако с иностранным языком дело обстоит иначе. «Чужой язык, принятый в среде, где создавался оригинал, — продолжает И. Левый, — часто бывает непонятен читателю перевода, поэтому чужеязыч-ную речь нельзя в переводе сохранить. Так, непонятны были бы финикийская речь в устах воина-пунийца из ко­медии Плавта «Пуниец», турецкая — в классической болгарской литературе, а для малообразованного чита­теля— и французская в «Войне и мире» Толстого. Если заменить чужеязычные выражения фразами на литера­турном языке переводчика, они утратят свое художест­венное качество; обычный перевод в сносках непригоден здесь, так же как и подстрочные пояснения исторических реминисценций»'. Тут мы бы возразили по двум пунк­там: во-первых, вряд ли и при постановках «Пунийца» в свое время в Древнем Риме финикийская речь воина была понятна всем зрителям или даже какому-то их большин­ству; во-вторых, говоря о французских вкраплениях в «Войне и мире», И. Левый забывает, что сам Л. Толстой их переводил, иногда в сносках (больше), а иногда и в тексте.

В мировой литературе наблюдается в основном два подхода в отношении иноязычных вкраплений в под­линнике: 1) автор вводит их без пояснений, рассчиты­вая, по-видимому, на контекстуальное осмысление и под­готовку читателя, или же, считая их элементами колори­та, атмосферы, для ощущения которых не обязательно их смысловое восприятие, иной раз даже мешающее, т. е. важна форма, а не вложенная в нее информация, и 2) ав­тор тем или иным путем доводит до читателя их значение. Первым путем вводятся итальянские, испанские, немец­кие и французские вкрапления у Хемингуэя, голландские и французские у Ирвинга Стоуна; второй характерен в некоторой степени для русских (Л. Толстой, И. А. Гонча­ров), немецких и болгарских писателей.

В средневековой литературе почти никто эти вкрап­ления не переводил ни в тексте, ни в сносках, поскольку потенциальными читателями были такие же эрудиты.. Например, Фрэнсис Бэкон (1561-1626) в коротеньком эс-

1 Левый И. Указ, соч., с. 137—138.

265

се «О чтении» ("On Studies") употребляет латинскую сентенцию «Abeunt studia in mores» (Занятия налагают отпечаток на характер) и выражение «cymini sectores» (букв: «расщепляющие тминые зерна» — о людях, вдаю­щихся в излишние тонкости), непонятные теперь без перевода большинству даже высокообразованных лю­дей— ведь латынью в наше время занимаются лишь уз­кие специалисты! В некоторых более поздних изданиях таких произведений, однако, мы находим их в переводах (в сносках, комментариях в конце книги).

Для переводчика все это порождает дополнительные проблемы: а) Следует ли оставить иноязычные вкрап­ления автора без перевода или объяснений? б) Как по­ступить с собственно переводами вкраплений самого ав­тора?

Самым естественным, на первый взгляд, кажется по­
следовать примеру редакторов и комментаторов старых
авторов — перевести в сносках, дать комментарии в кон­
це. Здесь, конечно, лишний раз возникает критерий з н а -
ко мост и: что переводить или пояснять, что будет по­
нятно без пояснений? В отношении же самих переводов
или комментариев мы всецело присоединяемся к неод­
нократным замечаниям и предупреждениям
А. М. Бабкина к комментаторам (в нашем случае —
переводчикам) в вышеуказанной его книге: не перево­
дить слишком легковерно, проверять не только точное
значение таких вкраплений на языке, из которого они за­
имствованы, но и «прибавочное» значение, полученное в
заимствовавшем их языке или в употреблении автора
(последнее касается особенно иноязычных слов и выра­
жений, уже ассимилированных языком подлинника). Для
иллюстрации воспользуемся готовым примером и заклю­
чением А. Райхштейна: «„Servus," sage ich und lasse sie
allein (ebenda)—Servus»,* — заявляю я и оставляю их
одних. Сноска на этой странице русского текста гласит:
«Приветствую вас (лат.).» Стандартная для немецкой
разговорной речи формула приветствия (ср. русск. «При­
вет!») создает в переводе неоправданное впечатление
оригинальничанья латинским словцом, чуждого герою
романа»'.

Но это не решает еще вопроса — что переводить и

сколько? Очевидно, большое количество иноязычных вкраплений в тексте — и объясненных, и необъяснен­ных — затрудняет чтение и оригинала, и перевода, и, возвращаясь еще раз к И. Левому, мы бы сказали, что «чужой язык, принятый в среде, где создавался ориги­нал», возможен — в идеальном смысле слова — только в двуязычных странах, как русский в союзных республи­ках, французский и немецкий — в Швейцарии, шведский и финский — в известных областях обеих стран, фран­цузский — для фламандцев в Бельгии и Франции и гол­ландский — для них же в Нидерландах. Но все эти слу­чаи скорее исключения, чем правило. Говоря же о рам­ках «свободы переводчика», видимо, можно воспользо­ваться, но тоже не повсеместно, а в разумной мере, ре­цептом И. Левого: «Наиболее приемлемым решением здесь будет перевести на свой язык важнейшие в смыс­ловом отношении фразы и намекнуть на атмосферу чу-жеязычности сохранением в переводе приветствия и кратких реплик, содержание которых ясно из контекста (особенно если основная мысль повторена в соседней фразе). Далее намеки на чужеязычность речи можно в случае необходимости комбинировать с пояснениями («обронил он по-турецки»'. Такие намеки на чужеязыч­ность речи со стороны переводчика окажутся еще более неизбежными при переводе произведения на язык самого вкрапления, как это бывает и при обращениях, скажем, в репликах Пуаро в переводах романов Агаты Кристи на французский язык.

Очень важна, разумеется, та степень знакоместа дан­ного вкрапления, которая иногда делает излишним пере­вод: множество разноязычных пословиц, поговорок, кры­латых слов, шаблонных выражений давно уже стали международными, настолько, что например, В. Надеин считает возможным употребить даже каламбурно извест­ное «cherchez la femme» в виде «шерше ля тёщ», как сказали бы французы, пожившие в Вологде»2, рассчиты­вая с полным основанием, что его поймут. То же каса­ется и иноязычных заимствований в ИЯ, ясных и чита­телю ПЯ. Ярким примером может послужить следующая выдержка из «Человека в футляре» Чехова: «..по всей вероятности, в конце концов, он [Беликов] сделал бы предложение, если !бы вдруг не произошел "kolossalische




'РайхштейнА. О переводе устойчивых фраз. — ТП, 1968, № 5, с. 32—33. Пример взят автором из книги Э. М. Ремарка «Черный обелиск» и перевода ее на русский язык.

266


1 Левый И. Указ, соч., с. 138.

2 И, 27.11.1975.


267



Scandal"» Ч Несмотря на преднамеренно неправильную форму (kolossalische в немецком нет, правильно — kolossal, a Scandal дан в английском, написании, через «с» вместо «k»), это будет понятно в любом переводе (например, в английском переводе это так и дано, и даже Skandal дан через «k», вероятно для выделения его из общего текста).

Но как быть, если данное вкрапление, понятное чита­телю оригинала, непонятно читателю перевода? Мы упо­минали— часто автор уверен, что будет понят, и остав­ляет иноязычные элементы без пояснений; в то же время при переводе на другой язык они не доходят до нового читателя: их содержание неясно, колорит стирается и пе­реводчику приходится искать возможности подсказать его наличие в подлиннике. Такой случай мы находим в том же рассказе Чехова: «Нет, братцы, поживу с вами еще немного и уеду к себе на хутор, и буду там раков ловить и хохлят учить. Уеду, а вы оставайтесь тут со сво­им Иудой, н е х а и вин л о пне»2. (Разрядка наша — авт.) Это выражение, несмотря на близость языков, без перевода не дойдет даже до болгарского читателя. По­нимая это, болгарский переводчик не счел возможным сохранить украинское вкрапление, причем эта фраза сли­лась с остальным текстом — пропал колорит: «...Ще си замина, а вне си останете тук с вашия юда, дявол да г о в з а м е». Тот же эффект получился, вернее, эффек­та не получилось, и в английском переводе: "...and you may stay with your Judas, and be damned to him". (Разрядка наша — авт.)

Правильный прием подсказывает переводчику сле­дующий пример, взятый из газетного текста: «— Цэ ж мы делали садик, — мешая русские слова с ук­раинскими (разрядка наша — авт.), рассказывала мне Зоя Буткевич, дивчина из отряда «Карпаты». — Все робыли, что треба: и кладку, и штукатурку, и малярку. С шести утра и дотемна — хотелось сдать поскорее: ди-тыны малые ждали»3. Перевести это на другой язык, ос­тавляя украинские слова, невозможно, однако объясни­тельная фраза автора компенсирует в некоторой степе­ни утрату колорита.

Иногда переводчик может позволить себе добавление

перевода иноязычного вкрапления непосредственно пос­ле него в авторском тексте, как это делают и сами ав­торы. Несколько таких примеров мы указали, цитируя в разных местах выдержки из «Казаков» Л. Толстого.

А встречаются и вкрапления с подтекстом, представ­ляющие собой еще более трудную для переводчика зада­чу. Например, Гергарс Гауптман („Die Insel der Grofien Mutter") пишет: „..eine deutsche Lady, die ihren heifige-liebten Lord verloren hatte.." (разрядка наша — авт.), давая в единственной фразе характеристику одной из своих героинь. Конечно, проще всего перевести это слово в слово («..немецкая леди, потерявшая своего горячо любимого лорда..»), но будет ли ясен подтекст автора? А как быть при переводе на английский язык? Такие ме­ста требуют высокого мастерства и индивидуальных ре­шений переводчика — рецепты здесь давать почти невоз­можно.

Легким и бесспорным бывает только упомянутое на­ми выше положение, когда автор дает перевод вкрапле­ния в самом тексте непосредственно или в соседней фра­зе. Тогда переводчику остается лишь транскрибировать иноязычные слова или выражения и перевести на ПЯ данный автором в тексте перевод или объяснение. Так, никакого затруднения не представляет перевод на лю­бой язык текстов следующего типа:

«— Уйде-ма, дядя? (то есть: дома, дядя?) — послышался ему из окна резкий голос...»1; «..за стенкой раздался сильный голос Ивана-младшего: — Dad, wouldyou cash me.a check? — Что означало: — Отец, ты мне чек наличными не опла­тишь?»2; «Белесое солнце высвечивало., матерчатую полосу с аккуратно выведенными на ней словами «Ta­rn и делек!» — «Всего самого хорошего!»3. (Разрядка всюду наша — авт.)

А бывает и так: автор, который в тексте или в сноске обычно дает перевод — правильный или «вольный» — своих иноязычных вкраплений, вдруг изменяет этому принципу. Так, И. А. Гончаров в «Фрегате «Паллада» всегда переводит введенные в текст латинские, англий-


279.

'Чехов А. П. Собр. соч. Т. 8, с. 287.

2 Т а м ж е, с. 287.

3 И, 28.Х. 1975.

1 Толстой Л. Н. Собр. соч. Т. 3, с. 226. "Кондратов С. Н. Свидание с Калифорнией, с. 3 И, 5.VIH.1975.

ские, немецкие, голландские и французские слова и вы­ражения, а украинскую фразу «Що-сь воно не тее( разрядка наша — авт.), эти тропикы!»1 оставляет без перевода, считая, что каждый русский поймет ее. Но поскольку нерусский не поймет, переводчику приходится, следуя установленному самим автором правилу, давать в тексте украинскую фразу, как она есть, и переводить ее в сноске.

Самым полным и показательным примером, в том числе и при переводе произведения, изобилующего вкрап­лениями из ПЯ, бесспорно является «Война и мир» Л. Толстого и перевод его на французский язык, о кото­ром (присовокупляя и Макаренко) С. Мемедзаде пишет: «Представьте себе «Войну и мир» на французском языке и «Педагогическую поэму» — в переводе на украинский. Целые светские пассажи в толстовской эпопее и сочные украинские выражения макаренковских хлопцев «раство­рятся» в языке перевода, подобно тому как медуза ста­новится в воде малозаметной, почти невидимой»2.

Думая о своем читателе, Л. Толстой явно рассчитывал не только на тоненькую прослойку современной ему рус­ской интеллигенции — иначе он, конечно, оставил бы без перевода французскую речь, столь характерную для ча­сти описываемого им русского общества того времени. Об этом упоминают многие авторы, что и заставило нас поинтересоваться данным вопросом в нескольких аспек­тах: а) как переводит Л. Толстой свои французские пассажи; б) что делает переводчик, например, на бол­гарский язык с русским текстом толстовских сносок; в) какова судьба самих французских вкраплений во французском переводе романа; г) что происходит с соб­ственным русским переводом сносок Толстого во фран­цузском переводе?

а) Очевидно Л. Толстой писал французские пассажи прямо на французском, не переводя с русского; дойдя же до необходимости повторить свою мысль и по-русски, он чаще всего переводил ее функционально, т. е. переда­вая мысль или фразу (слова) так, как выразил бы их первоначально на русском языке. Это становится яснее всего при сопоставлении более длинных пассажей.

Встречаются, однако, и случаи, когда он именно

'Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Т. I, с. 248. •;•



2Мамедзаде С. Точность плюс вдохновение. — АПТХП, т.'I»

с. 194. <Г^



270

переводил, и тогда перевод получался более фор­мальный, буквалистический. Так, выражение «malheu-reuse, comme les pierres» переведено им «Бедняжка не­счастлива, как камни» (ФРФС переводит этот фразеоло­гизм «несчастнейший из смертных, глубоко несчастный, горемычный»).

б) Как раз на таком примере можно проверить, как поступает со сносками переводчик: переводит русский текст или дает свой перевод французского текста, игно­рируя сноску. Автор новейшего болгарского перевода «Войны и мира» Константин Константинов, сам писатель и один из лучших болгарских переводчиков за послед­ние четыре десятилетия, был знатоком и французского языка, переводил и французскую классику. Сличение с подлинником показало, что он оставался верен своему автору, переводя русские переводы самого Толстого. И в цитированном выше случае он перевел дословно фор­мальный перевод Толстого: «Клетата, тя е нещастна ка-то камъните».

В другом месте Л. Толстой пишет: «Arrangez-moi cette affaire et je suis votre вернейший раб a tout jamais (pan—comme mon староста m'ecrit des донесения: покой-ep — п)» и переводит в сноске: «Устройте мне это дело, и я навсегда ваш... как мой староста мне пишет...». К. Кон­стантинов дает в тексте «Arrangez-moi cette affaire et je suis votre- пай-верен роб a tout jamais — роб — comme mon управител m'ecrit des донесения: покой-ер — n», r. e. повторяет французские слова и переводит только рус­ские, а в сносках дает толстовский перевод французских фраз: «Наредете ми тая работа и аз винаги ще бъда ваш. Както моят управител ми пише. Т. е. «п», «ъ», отмечая «Б. пр.» (Примечание переводчика)»1.

в) Второй пример приводит нас к следующему вопро­су: какова судьба самих французских вкраплений во французском переводе романа? В одном переводе2 в са­мом начале оговорено, что все французские тексты авто­ра (Л. Толстого) даны курсивом, а это позволяет

1 В русском издании романа (Собр. соч. в 20-ти томах. Т. 4. М.: Гос. изд, худ. лит., 1961) на с. 13 дано латиницей р а п-п а н вместо кириллицей р а п ъ (с твердым знаком, у Тол­стого — «ер») и с дефисом после «покой-ер» вместо правильного тире: т. е. «п о к о и - е р-п» вместо «покой-ер—п». Так его передал и болгарский переводчик.

3 Tolstoi, Leon. La guerre et la paix. Trad, par Henri Mongault. Paris, 1952.

271

французскому читателю получить некоторое представле­ние о русско-французской речи дворянства того времени.

г) Переводы самого Толстого французских вкрапле­ний на русский язык, естественно, становятся совершен­но беспредметными и опускаются.

Здесь же, по поводу этого примера, добавим и дру­гую немаловажную подробность в связи с перенесением иноязычных вкраплений из языка в язык. В то время как латиница более или менее знакома большинству носите­лей языков, использующих кириллицу, носителям язы­ков, пользующихся латиницей (иногда даже для носите­лей близкородственных славянских языков), кириллица большей частью не знакома. Из этого следует, что такие вкрапления необходимо транскрибировать; однако нель­зя упускать из виду и преднамеренно вводимые авто­ром ошибки с целью подчеркнуть необразованность или незнание того или иного персонажа, или создание коми­ческого эффекта или сообщение оттенка иронии.

Между прочим, французский переводчик «Войны и мира», дойдя до этого самого «рапъ» и не видя возмож­ности передать его понятным образом французскому чи­тателю, прибегнул к приему компенсации и подчеркнул неграмотность толстовского старосты неправильным на­писанием другого слова: «..a tout jame (j-a-m-e)», — до­вольно часто встречающейся среди французов орфогра­фической ошибкой.

Особый, частный случай — иноязычные заглавия це­лых произведений (романов, стихотворений и пр.) или от­дельных глав — явление, широко распространенное; можно было бы дать длинный перечень таких случаев. Ограничимся упоминанием только «Table-Talk» Пушки­на, стихотворения Гете «Probatum est», «Vanitas! vani-tatum vanitas», «Egalite», Мэтью Арнольда «Requiescat», Роберта Браунинга «Summum bonum», В. Хенли «Invic-tus» и пр. Очевидно, все эти заглавия должны остаться такими, как их дает автор, и единственным возможным изменением является транскрипция, причем здесь будет неизбежна утрата колорита при переводе произведения на язык самого вкрапления.

Бывают, однако, случаи, когда переводчику удается перевести такое заглавие без утраты колорита. Идеаль­ный пример — заглавие романа «Quo Vadis» Г. Сенкеви-ча, переведенное на русский и болгарский языки старо­болгарским (церковнославянским) «Камо грядеши», которое настолько же знакомо и вместе с тем обладает

272


тем же ароматом античности для русских и болгарских читателей, как и латинское заглавие — для католика-поляка. Можем упомянуть и „Totenmesse" Ст. Пшибы-шевского, написанную им по-немецки, а в автопереводе на польский язык озаглавленную «Requiem aeterna».

Очень характерен — в обратном направлении — слу­чай с книгой Джерома К. Джерома "Three Men on the Bummel", в которой автор объясняет совершенно незна­комое для англичан немецкое слово Bummel толь­ко на последней странице. Бесспорно, весь эффект этого приема автора совершенно утрачен для читателя рус­ского перевода, озаглавленного «Трое на велосипе­де»,— так, если бы хотел, мог назвать его и сам автор,— утрачено и значение последнего абзаца, содержания, вло-. женного Джеромом в концовку книги. Действительно, трудно сохранить или как-нибудь компенсировать это со­держание и при переводе книги на немецкий язык.

В заключение, говоря о вкраплениях, можно еще отметить, что взаимные отношения в рамках разных пар языков различны, что тоже не следует упускать из виду, поскольку «...если при переводе с немецкого на русский действенность этих элементов [иноязычной лексики] в случае их сохранения усиливается, подчеркивается не­соразмерно их весу в оригинале, вследствие чего в ряде переводов часть их нередко опускается, т. е. передается русскими словами, то при переводе с русского на немец­кий их формальное воспроизведение не встречает обыч­но никаких препятствий, не требует особенных техни­ческих ухищрений, окраска иноязычности сохраняется, но действенность этой категории слов в той или иной степе­ни уменьшается» 1.

Глава 7


ТЕРМИНЫ

Термин однозначен, термин не имеет коннотативных значений, термин лишен синонимов, независимо от кон­текста термин переводится термином — пол­ным и абсолютным эквивалентом, и поэтому, согласно

'Федоров А. В. Очерки общей и сопоставительной стилистики. М.: Высшая школа, 1971, с. 121—122.

273


единодушному мнению специалистов, относится к числу единиц, не затрудняющих переводчика... Почему же в таком случае, спросит пытливый читатель, вопросы о пе­реводе терминов попали в книгу о «непереводимом»? Во­прос вполне закономерен, несмотря на то, что об этом уже шла речь в первой части (гл. 1).

Во-первых, то л ь ко в идеале термин однозначен и лишен синонимов и коннотаций. А во-вторых, даже при этом «идеальном» положении говорить о его полной пере-водимости — термин термином — можно лишь в тех слу­чаях, когда элементы терминологии находятся в своем естественном окружении, т.е. в научном стиле ре­чи, в подъязыке науки; нас же интересует в первую оче­редь перевод термина в художественном тексте.

Миф о единственном значении термина и отсутствии у него синонимов нетрудно развеять простой словарной справкой — это хорошо видно в сопоставительном плане. Болгарскому термину палец в русском переводе (БРПР) соответствуют «эквиваленты» палец, кулак, кулачок, ро­тор, шкворень; рус. палец — в английской терминологии pin, cam, finger, cog; pin в переводе на французский — cheville, clavette, essieu, pivot, roupillon, а первое из французских соответствий переводится нем. Pflock, Zap-fen, Virbel, Bolzen, Knockel. Английское слово arm в не­терминологическом словаре (БАРС) представлено по меньшей мере 15 терминологическими русскими соответ­ствиями; терминологический словарь даст их гораздо больше.

Перевод термина далеко не всегда дело простой за­мены слова ИЯ словом ПЯ- Переводить термины было бы легко и просто, 1) если бы научная литература имела монопольное право на их употребление и 2) если бы каждый термин действительно имел терминологический эквивалент в любой паре языков. Но так не бывает.

Элементы терминологии (слова и словосочетания) в последнее время — чем дальше, тем больше — встречают­ся далеко за пределами научной литературы, а по суще­ству во всех жанрах: в эпоху НТР наука и техника ста­ли чуть не основными поставщиками новой лексики для современного общелитературного языка. Немало терми­нологии в научно-популярных и научно-фантастических произведениях, есть она и в общественно-публицистичес­кой литературе, не чужда терминологии и беллетристика, и даже поэзия. И это естественно: трудовая деятельность играет ведущую роль в жизни любого человека, а стало

274


быть, и персонажа художественного произведения, так что правдоподобное описание этой жизни неизбежно должно привести к использованию языка, связанного с трудом и производством. Едва ли будет преувеличени­ем сказать, что сегодня, благодаря активности средств массовой информации, общим достоянием становятся да­же узкоспециальные термины, неизбежно попадающие и в язык писателя. В результате термин становится обяза­тельной составной частью лексики любого произведения художественной литературы, отражающей состояние со­временного литературного языка1.

Однако поведение термина в научном и в художест­венном тексте неодинаково, как, соответственно, неоди­наковы и исполняемые им функции в этих различных по средствам выражения жанрах. В своей естественной среде, как компонент терминологической системы и подъязыка соответствующей науки, термин играет толь­ко назывную роль, роль знака, указывающего на точно определенное понятие, в то время как в художествен­ном произведении он исполняет прежде всего поставлен­ную ему автором стилистическую задачу, не теряя, впро­чем, и своего предметного значения. Отсюда и различия в постановке вопроса о переводе терминов в зависимости от жанра.

Прежде чем переводить, термин нужно распознать в тексте, отличить от элементов общеязыковой лексики. Затруднения возникают главным образом из-за омони­мии (между двумя терминами, между термином и не­термином), благодаря приписыванию обычной лексичес­кой или фразеологической единице — иногда «бывшему термину» — терминологического статуса, а также в свя­зи с «прозрачной» внутренней формой термина.

Омонимы2 иногда распознаются легче среди за­имствованных терминов, но нередко и они затрудняют переводчика. Например, англ, cable, кроме кабель, может значить еще и трос, якорная цепь, теле-



1 Подробнее см., например: Толикина Е. Н. Термин в литера­турном языке. — Сб. Нормы современного русского литературного словоупотребления. М.—Л.: Наука, 1966; Капанадзе Л. А. Вза­имодействие терминологической и общеупотребительной лексики. — Сб. Развитие лексики современного русского языка. М.: Наука, 1965.

2 И здесь, как в случае с реалиями, в понятие омонимии мы вклю­чаем и многозначность — с точки зрения перевода оба явления пред­ставляют трудность в связи с несоответствием плана выражения плану содержания.

275


грамма, каблограмма, швартов, кабельтов, витой орна­мент, телеграфировать (по подводному кабелю), закреп­лять канатом, украшать витым орнаментом (БАРС); нем. Kammerton — это «основной тон», а рус. камертон («упругая стальная вилка..» — Ож.) соответствует нем. Stimmgabel'. Такие термины легко могут оказаться «ложными друзьями переводчика».

Труднее обстоит дело с исконными для ИЯ терми­нами. Многие из них, будучи элементами соответствую­щей терминосистемы, имеют вместе с тем достаточно «прозрачную» внутреннюю форму, чтобы ввести перевод­чика в заблуждение.

В техническом тексте едва ли зуб, щека, корпус, па­лец, плечо, пята, кулак, а тем более головка, зубец, щечка, кулачок будут переведены в значении частей тела, да еще с ласковым оттенком; маловероятно, чтобы переводчик рус. головку передал нем. „Kopfchen", или болг. ший-ку •— фр. «сои» (не уменьшительным2 за отсутствием та­кового во французском языке), или англ, heel — нем. „Ferse", а болг. пета — рус. «пятка». Встретив термин головка рельса, он не свяжет ее «по аналогии» с «гладить по головке», так как видит в ней лишь «верхнюю часть сечения рельса., с закругленными краями» (РБТР); ножка опухоли, наверное, не направит мысль перевод­чика-медика к ребенку, прыгающему «на одной ножке», поскольку для него она только pediculus — тоненький стебелек, на котором держится опухоль.

Иное дело в художественном тексте, где плечо — прежде всего «часть туловища от шеи до руки» (Ож.), а потом уже, в анатомической номенклатуре, часть руки выше локтя (в отличие от предплечья), или в физической терминологии — часть рычага и т.д.; где опухоль в ос­новном соответствует англ, swelling, болг. «подутина», а только для медика = лат. tumor, или neoplasma; где, го­воря о соли, автор может иметь в виду не только «при­праву к пище», но также и «химическое соединение, об­разующееся при взаимодействии» и т.д. (РБТР); где



1 Готлиб К. Г. М. Немецко-русский и русско-немецкий сло­варь «ложных друзей переводчика». М.: Сов. энциклопедия, 1972; Акуленко В. В. (и др.). Англо-русский и русско-английский словарь «ложных друзей переводчика». М.: Сов. энциклопедия, 1969.

2 В русской научной литературе множество терминов имеет форму
уменьшительных общеязыковых слов: их можно было бы назвать
«лексикализованными диминютивами». ..........

276


спирт может быть камфарным или «нюхательным», ле­карством или водкой. Если к этому добавить сказанное о неоднозначности самих терминов да еще многознач­ность большинства слов любого языка, а кроме того внутри- и межъязыковую омонимию, то станет ясно: об­наружить термин в художественном тексте — дело не всегда легкое.

Приведенные примеры показали, что источником ошибок в распознавании, так же как и в переводе терми­нов в художественном тексте, может быть и их проз­рачная внутренняя форма. Если в чужом термине сравнительно редко можно спутать научное наз­вание с общеязыковым (ср. выше кабель, камертон), то «свой» для ИЯ термин гораздо легче принять за обычное слово, так как он больше сливается с окружающей его речевой тканью. В результате англ, deck-cabin может превратиться в «палубную кабину» вместо рубки, или hand окажется вдруг «рукой» вместо стрелки. Нем. Traubenkirsche в переводе на английский будет не "grape cherry", как можно предположить, — такого нет в при­роде, — a bird cherry, что, в свою очередь, не птичья вишня — русский синоним черешни, — а черемуха!' Так что здесь ни к селу ни к городу могут появляться и «шей­ки», и «губки», и любые нелепицы, порожденные фантази­ей и моментной ассоциацией, вызванной внутренней фор­мой термина.

Бывает, правда, что научное или техническое понятие названо в разных языках терминами, совпадающими и по внутренней форме: англ, tooth, фр. dent, нем. Zahn во многих значениях покрываются по предметному содер­жанию и внутренней форме рус. зуб и болг. зъб. Но беда в том, что это нельзя считать закономерностью: есть мно­жество терминов, в отношении которых такого совпаде­ния не наблюдается. Так, рус. плечо и болг. рамо — межъязыковые синонимы как в терминологическом отно­шении, так и по внутренней форме; их эквивалентами, но только как термины, являются англ, arm и фр. bras, в свою очередь покрывающиеся между собой и в отноше­нии внутренней формы; русский термин кулак переводит­ся на болгарский язык совсем далеким по внутренней форме гърбица (в переводе на русский «горб»); фр. ta-

1 В БАРС допущена ошибка в переводе bird-cherry: вместо черему-_ ха — «черешня»; и лексикографов, видимо, подвела внутренняя фор­ма английского термина.

277


Ion не «пятка», а кулачок, collet — не «ворот», а шейка, pied — не «нога» и не «ножка», а пятка (рейки) и, на­конец, bras (du segment) —не «рука», а нога (сегмент­ного затвора).

Трудность распознавания усугубляется еще тем, что термин может быть употреблен в нетерминологическом значении, и, наоборот, обычное слово может быть тер­мином.

Сам по себе перевод терминов в художествен­ном тексте подчиняется, как правило, основному принципу перевода этой категории слов: термин пе­реводится термином. Сходны и некоторые пред­посылки: для осуществления такого перевода нужно, что­бы в ПЯ существовал термин-эквивалент и переводчик знал не только факт его наличия, но и точную форму. Эти предпосылки требуют некоторого уточнения. Термин-эк­вивалент на ПЯ должен полностью соответствовать тер­мину на ИЯ в отношении его предметного содержания и употребления в том же значении в данной области науки. Переводчик не может «перевыражать» термин на ПЯ, что закономерно в отношении других лексических и фра­зеологических средств; термин ИЯ нужно заменить тер­мином ПЯ в его общепринятой, официальной, утвердив­шейся в соответствующей терминологии форме. Болг. кафяви въглшца, англ, brown coal, нем. Braunkohle в рус­ском переводе будет не «коричневый уголь» (несмотря на то, что «кафяв», brown, braun = «коричневый»), а бу­рый уголь; болг. зъбно колело — никак не «зубное коле­со», а шестерня; болг. електроинженер и англ, electrical engineer соответствуют рус. инженер-электрик, а маши-нен инженер — не «машинный инженер», а инженер-ме­ханик.

Это положение отечности формы эквивалента касается художественного текста постольку, поскольку переводимая единица употреблена в нем действительно в терминологическом значении. Однако одного лишь при­сутствия термина в тексте недостаточно. В художествен­ном произведении, скажем, с производственной темати­кой, термины — привычный строительный материал, соз­дающий у читателя впечатление правдивости, реалистич­ности повествования благодаря своему «научному коло­риту». Вот довольно характерный пример употребления терминологичного языка в художественном тексте: «Ры­баки начали погрузку орудий лова. Треска лови­лась ярусами и тралом. Поэтому на сейнеры

278

грузились сотни металлических крючков, железные дву-лапые якоря, стеклянные буйки, плоские плете­ные корзины, траловые сети»1. (Разрядка наша -— авт.) При переводе такого текста не обязательно перево­дить каждый термин термином: важно передать терми-нологичность, важно, чтобы текст «звучал профессио­нально», для чего иной раз достаточно двух-трех терми­нов. Но вместе с тем нужно постараться сохранить не одну лишь терминологию, но и «научный стиль». Напри­мер, «начали погрузку» не следует менять на «начали грузить» (как это сделал болгарский переводчик), так как сочетания с отглагольными существительными очень характерны для терминологической литературы; нельзя выражение «выпускать плавку» заменять глагольным оборотом, чем-нибудь вроде «лить сталь», или военное «развивать наступление» урезывать до лаконичного «на­ступать». Чтобы погрузить читателя в атмосферу описы­ваемой действительности — производство, морское путе­шествие, война, научные изыскания, учеба, — язык пере­вода должен быть «профессиональным» с точки зрения соответствующей области жизни — разумеется, до допу­щенного автором оригинала «профессионализма». Непра­вильно переводить на болгарский язык пристрелка «любительским» «пробна стрелба» — такого термина в военном деле нет — или чем-нибудь подобным (кстати, и по-болгарски это пристрелка).



Дело обстоит просто, если термин в ИЯ имеет экви­валент в ПЯ. А когда эквивалента нет?

Ученого, для которого делается перевод, в н а у ч -ной литературе не устроит «дерево с белыми души­стыми цветками и черными ягодами»; ему нужны не де­финиция или толкование, а точный термин, а еще луч­ше— латинское название. Так что выбор у переводчика небольшой: нужен термин; либо он заимствует его — обычно из ИЯ (транскрипция), либо «сочиняет» свой (калька, неологизм, составной термин и др.), либо обще­языковой единице присваивает статус термина.

В художественном переводе возможности шире. Основная тенденция здесь в общем та же —придер­живаться терминологических аналогов, но отнюдь не всегда и отнюдь не во что бы то ни стало. Если, скажем, черемуха фигурирует не в речи ботаника, то в болгарской

'Чаковский А. У нас уже утро. Воронеж: Воронежск. обл кн-во, 1950, с. 230.

279

переводе ее вполне можно заменить по «поэтическому об~ разу» более близкой читателю «вишней» — например, в «весеннем» тексте (см. ч. I, гл. 7). Допустимость таких отступлений от фактологической точности объясняется различием в средствах выражения между, например, рассказом и научной статьей: в последней термин — как бы определенная величина в алгебраическом уравнении, а в первом — цвет, штрих, аромат, звучащая струна ху­дожественного образа. Поэтому и «точность» термина не одна и та же в обоих случаях. Если при переводе дис­сертации наименование одной детали ло ошибке заменить другой, то это испортит перевод; а в романе хорошо проду­манная замена такого рода может быть для адекватно­го перевода обязательной. Так, если плашки в «Двенад­цати стульях» И. Ильфа и Е. Петрова (допустим, пере­водчик не нашел эквивалента) переделать на другой сле­сарный инструмент, текст не пострадает, лишь бы этот «неверный» термин был снабжен верными для него тех­ническими параметрами: плашки в романе— деталь, нужная автору исключительно для характеристики «слесаря-интеллигента» Полесова; такую же роль сы­грает и любой инструмент, лишь бы он не был слишком простым — иначе пропадет чудная фраза о том, что Еле­на Станиславовна имела «о плашках в три восьмых дюй­ма такое же представление, какое имеет о сельском хо­зяйстве слушательница хореографических курсов имени Леонардо да Винчи» 1.



При переводе художественного текста, в отличие от научного, допустимы и другие трансформации: не грех иногда видовое понятие заменить родовым, написав, на­пример, лодка вместо ялика, или гички, или даже шлюп­ки; возможны описательный перевод — общеязыковая единица вместо терминологической, приблизительная за­мена синонимом и даже нулевой перевод. И здесь, как в отношении реалий, выбор подходящего приема перево­да зависит от семантической значимости термина, от его «освещенности» в тексте (ср. ч. I, гл. 6). Но в основном зтот выбор, как в отношении любого лексического сред­ства, определяется контекстом и, в частности, стилисти­ческой ролью термина. Как правило, при отсутствии в ПЯ термина-эквивалента наименее желательны те приемы, которые присущи терминологическому переводу. Введе­ние в художественный текст нового, не существующего в

'Ильф И., П е т р о в Е. 12 стульев. М.: Худож. лит., 1975, с. 60. 280

соответствующей отрасли науки на ПЯ термина,—дело весьма рискованное. Словотворчество в области терми­нологии следовало бы предоставить специалистам — научным работникам в сотрудничестве с филологами, а переводчику беллетристики можно посоветовать прибе­гать к нему лишь в крайних случаях и непременно с бла­гословения специалистов.

Говоря о стилистической функции термина и терми­нологической или профессиональной речи в художествен­ной литературе, нужно указать и на использование тер­мина писателем в качестве элемента речевой характери­стики. Вот образец речи капитана Катля (из «Домби и сына»), наставляющего Роба: «...через двадцать четыре часа после моего исчезновения ступай на Бриг-Плейс и насвистывай эту вот песенку около моей старой при­стани [бывшей квартиры].. Если я тебе отвечу тою же песенкой, ты, приятель, отчаливай [уходи] и возвра­щайся через двадцать четыре часа; если я отвечу другой песенкой, уклонись от прямого курса [отой­ди в сторону] и держись на расстоянии..» ' (Разрядка наша — авт.) Употребленный в своем прямом значении, термин исполняет вместе с тем и стилистическую функ­цию, причем характеризуя героя не только с чисто про­фессиональной стороны, но и в отношении тех или иных качеств, а нередко и в комическом освещении (Чехов, Диккенс). Невежды-дантисты у Чехова жонглируют уче­ными словами тракция, козья ножка, ключ, комбинируя их с общеупотребительными словами и просторечием: «..сделаю тракцию и начну зуб тянуть..» («Общее образо­вание») 2, «..Раз плюнуть... Десну подрезать только... тракцию сделать по вертикальной оси... и все...» («Хи­рургия») 3; не может не вызвать улыбки это «раз плю­нуть» или «без понятия нельзя» в одном ряду с хирур­гическим инструментарием, так же как и совершенно серьезное сочетание ангела с... фрахтом — торговым и морским термином — в реплике Катля у Диккенса: «...вы знакомы с англом, и ангел вас зафрахтовал»4.

Перевод такого текста требует тщательного сохране­ния не столько терминологии, сколько этого контраста,

1 Диккенс, Чарльз. Собр. соч. в 30-ти томах. Т. 14. М.: Гос. изд-во худ. лит-ры, 1959, с. 26—27.

2 Чех о в А. П. Собр. соч. Т. 3, с. 256. 'Чехов А. П. Собр. соч. Т. 2, с. 260. 4 Диккенс, Чарльз. Собр. соч. Т. 14, с. 33.


281

10-747

'-"чего можно добиться опять-таки путем введения терми-

- нов-эквивалентов.

В прямой речи часто встречаются не отдельные тер­мины, а куски терминологического текста, имитирующие

-«профессиональный язык», и еще чаще — устойчивые

-обороты, относящиеся по своему происхождению к той или иной области науки, но получившие впоследствии

-переносные значения. В виде ФЕ они вошли в общели­тературный язык, но, подобранные автором с учетом их

-первоначального значения — внутренней формы — и

-сконцентрированные в репликах данного персонажа, они выдают в нем моряка, техника, бухгалтера и т. п. Описан­ный Чеховым сторож Игнат («Белолобый»), который «должно быть, раньше служил в механиках», употребляет по отношению к себе и своей собаке типичные для желез­нодорожника выражения: «Стоп, машина!», «полный

-ход!», «задний ход!»; а «иногда он пел и при этом сильно 'шатался и часто падал... и кричал: «Сошел с рельсов!»; у

-глупой собаки, по его словам, «пружина в мозгу лопну-'ла»; «рано еще вставать», — говорит он ночующему у не­го страннику, «давай спать полным ходом...» 1. В речи капитана Катля изобилуют морские выражения: «повер­ни на три румба», «держись носом против ветра», «сесть на мель» и «сняться с мели», «взять на буксир» и «брать на абордаж»; капитан не выходит из дому, а «снимается с якоря», не направляется куда-либо, а «берет курс», «держит курс», «меняет курс»; чтобы побеседовать с ми­стером Домби, он собирается подойти к нему «борт о борт» и т. д. Все это ФЕ, вошедшие в общелитературный .язык, но здесь, соседствуя с морскими терминами и сло-

-вами корабельного быта — у бравого капитана не комна­та, а каюта, где не моют пол, а «драят палубу», — они приобретают черты «оживших» метафор: сквозь идиома­тические значения просвечивает образ, на котором по­строена идиома.

Такое употребление «профессионального языка» уже может существенно затруднить переводчика: необходим не только термин-эквивалент и не просто удачное со­ответствие некоего фразеологического сочетания (в ином тексте хороший перевод можно обеспечить при помощи ФЕ, построенной и на основе совсем другого образа) — здесь приходится добиваться соответствия по обеим ли­ниям: терминологической и фразеологической; найти

1 Ч е х о в А. П. Собр. соч. Т. 8, ее. 26, 30. :282

нужно фразеологизм, построенный на основе бывшего терминологического сочетания. И если в переводе с анг­лийского языка на русский это часто получается удачно,, то главным образом лишь благодаря близости русской и английской морской терминологии, создавшей ФЕ, близкие по своему происхождению.

В речи того же неунывающего Катля есть пример, на котором удобно показать употребление терминов в пере­носном смысле — в виде метафор, сравнений и т.д. Ха­рактеризуя молодого Гэя, он называет его мальчиком «с прекрасной оснасткой»1 (разрядка здесь и ниже наша — авт.). Эта высшая похвала, выраженная моря­ком, заметно поблекла бы, нарушив весь стиль речи, если бы была переведена чем-нибудь вроде «прекрасный маль­чик» или «мальчик с прекрасными качествами», несмотря на незначительное отклонение от фактической верности. Удачны и «морские элементы» развернутых метафор капитана: «Если бы вы., могли увидеть Соля Джилса., вы были бы для меня более желанны, чем попутн'ый, ветер для корабля, попавшего в штиль»2 и «..думал он., и о «Красотке Пэг», этой крепко сколоченной из тикового дерева и хорошо сна­ряженной балладе, которая на летел а на скалу и разбиласьв рифмованные щепки»3.

Специальные термины подъязыка той или иной науки имеют нередко общелитературные синонимы. Таковы,- например, многие разговорные и даже просто­речные названия ряда болезней: туберкулез —чахотка имеют по паре и более соответствий в разных языках: болг. туберкулеза — охтика (от гр. fthisis «чахнуть»), англ, tuberculosis — consumption (от consume «чахнуть»), фр. tuberculose — consomption (такого же происхожде­ния), нем. Tuberkulose — Schwindsucht (или schwach auf der Brust, т. е. приблизительно «быть слабогрудым»). Любопытно, что различия между названиями данной па­ры как бы отражают различия между употреблением терминов в научном и в литературном тексте: в то вре­мя как строго медицинский термин, как термин, обозна­чает точно определенную нозологическую единицу (боль­шей частью снабженную и латинским или греческим име­нем) , ее разговорный синоним отличается не только по



1 Диккенс, Чарльз. Собр. соч. Т. 13, с. 286.

2 Там же, т. 14, с. 32.

3 Там же, т. 14, с. 45.

10*

283.


стилю, но отчасти и по содержанию, точнее, имеет менее определенные границы, а нередко и более широкий ох­ват, обозначая больше одного заболевания. Например, наименование многих болезней обозначено словом лихо­радка (болг. треска, англ, fever, фр. fievre, нем. Fieber), прежде обозначавшим главным образом «болотную ли­хорадку» — малярию, а впоследствии — лихорадочные состояния и много различных заболеваний, имеющих те­перь каждое свое название. Таким широким общеизвест­ным названием является рус. оспа, соответствующее еще более широкому болг. шарка: «едра шарка» — «натураль­ная оспа»1 (другой разговорный синоним — сипаница), «дребна шарка», или брусница— «корь», «дребна шар­ка», или лещенка — «ветряная оспа» или, точнее (разг.), ветрянка.

В научной медицинской литературе обычно избегают терминов, лишенных точно определенного содержания: натуральную оспу предпочитают называть вариолой, а ветряную оспу — варицелой. В художественной же лите­ратуре эти популярные, пусть не слишком определенные, названия представляют собой чрезвычайно удобные си­нонимы, используемые писателями — в сущности, как любые синонимы, — например, для нюансировки речи разных героев, для построения жизненно правдивых об­разов. Положение переводчика, которому приходится повторить такую нюансировку на другом языке, бывает незавидным, когда в ПЯ нет подходящего по стилю средства. Например, англ, рох или фр. verole — грубое обозначение «сифилиса», которого в других языках может не быть, на русский язык удобно перевести как дурная болезнь.

Впрочем, с развитием медицинской науки многие из народных названий болезней либо вышли из употребле­ния, либо приобрели более четкие очертания и вошли в медицинскую номенклатуру. С другой стороны, и многие сугубо научные названия стали достаточно популярны­ми,— до того, что беспрепятственный обмен латинскими названиями, такими как канцер, экзитус, тбц и т. п., уже нельзя считать безвредным для психического состояния пациентов, в присутствии которых беседуют врачи.

Такая «научная» осведомленность широких масс чи-

Противопоставление болг. едра («крупная») шарка — англ, small («мелкий») рох иногда вводит в заблуждение даже медиков при переводах в плоскости английского и болгарского языков.

284


тателей, в особенности в области медицинской, военной, экономических наук, в науках о космосе и др., допуска­ет довольно широкое употребление в художественной ли­тературе соответствующих терминов без объяснения их. Для переводчика важно, чтобы каждый раз, вводя в текст перевода, скажем, морской термин, он точно знал, будет ли это понятно читателю, дойдет ли до чеха, венгра, швейцарца, даже болгарина, имеющих в силу определен­ных географических и исторических обстоятельств срав­нительно слабое отношение к морскому делу, то, что пре­дельно ясно англичанину или греку — жителям морских стран. И если эти два читателя — подлинника и перево­да — в различной степени осведомлены по данным терми­нологическим вопросам, переводчик должен это учесть и не вводить в свой текст малознакомую терминологию.

Сказанное, конечно, не исчерпывает вопросов пере­вода терминов в художественном тексте — на нескольких страницах исчерпать такую тему нельзя. Важно отметить, что к переводу терминологических единиц не следует подходить как к делу легкому. Вопросов здесь немало, решение их требует труда, времени, опыта и сообрази­тельности, как и решение труднейших проблем перевода художественного текста. Резюмируя, приведем сказанное о терминологическом переводе в виде тезисов:

1. Основной принцип этого перевода — термин пере­дается термином.

2. В отличие от научного текста, в художественной литературе термины, в особенности исконные для ИЯ, распознаются труднее; а с предварительным выделени­ем их из общеязыковой лексики связан выбор приемов их перевода.

3. Отклонения от основного принципа перевода допу­скаются главным образом в тех случаях, когда термин в данном тексте не имеет терминологического значения, не несет значительной семантической нагрузки и, разумеет­ся, если он лишился связи с соответствующей термино-системой.

4. При отсутствии в ПЯ термина-эквивалента в н а -учном тексте его заимствуют или создают новый, или придают терминологическое значение общелитера­турной единице, а в художественном тексте предпочитают иные приемы, стараясь, тем не менее, не

285

нарушать «терминологического звучания» текста: замену другим (обычно близким по значению, а иногда даже да­леко не равнозначным) термином, компенсацию видово­го понятия родовым, синонимом различной степени бли­зости, приблизительным соответствием (обычным сло­вом) и даже нулевой перевод.



5. Внутренняя форма термина, не принимаемая во
внимание при переводе научной литературы, может иметь
значение в художественном переводе, но только в тех
случаях, когда она играет аналогичную роль в подлин­
нике. Прозрачная внутренняя форма может, с другой
стороны, стать источником переводческих неудач —
вследствие нераспознания термина или неумения совме­
стить при переводе терминологическое значение с об­
разным. 1

1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   21


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница