При переводе следует добираться до непереводимого, только тогда можно по- настоящему познать чужой народ, чужой язык



страница14/21
Дата22.04.2016
Размер4.65 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   21

204

или добавляет компоненты, заменяя их синонимами или антонимами, переставляет их местами, освежает, ожив­ляет тем или иным путем стертые или полустертые обра­зы, на которых построено сочетание, перифразируя его, или «скрещивает» одни единицы с другими, одним сло­вом, употребляет ФЕ не в их «нормативном виде»'.

Существует множество путей авторизации фразеоло­гической единицы, которые так или иначе приводят к ее разрушению как устойчивого сочетания слов. Вместе с тем ФЕ непременно продолжает существовать в языковом сознании читателя2, приобретая новые связи, создавая новые, часто совсем неожиданные эффекты, на которых обычно строится каламбур.

Вопрос об индивидуально-авторском использовании ФЕ привлекает, в особенности в последнее время, внима­ние многих ученых3, в том числе и теоретиков перевода4. Некоторые рассматривают такие образования как разно-



1 Рассматривая вопрос о «ненормативном» употреблении ФЕ, авторы используют такие термины, как «авторизация», «фразеологическая трансформация», «индивидуально-авторское преобразование», «мо­дификация», «дефразеологизация», в более узком смысле — «осве­жение» и «обновление» ФЕ, «расщепление», «разложение», «двой­ная актуализация» и т. д.

2 Это свидетельствует о необычайной «живучести» ФЕ, выдерживаю­щей такое «испытание на прочность» (Абрамович И. М. Об индивидуально-авторских преобразованиях фразеологизмов и от­ношении к ним фразеологического словаря. — Сб. Проблемы фразео­логии. М.—Л.: Наука, 1964, с. 213), как изменение формы и содер­жания, причем иногда настолько основательное, что от ФЕ остается всего лишь одно слово.

3 Г е п н е р Ю. Р. Об основных признаках фразеологических еди­ниц и о типах их видоизменения. — Сб. Проблемы фразеологии. М.—Л.: Наука, 1964; Попова Л. В. О дефразеологизации устой­чивых сочетаний слов. — Сб. Проблемы устойчивости и вариатив­ности ФЕ. Тула: Гос. пед. ин-т, 1968; Рогинский В. М. Транс­формирование и обновление фразеологических оборотов. Тула: Гос. пед. ин-т, 1968; Леонидова М. Индивидуално използуване на фразеологичните единици в езика на писателя. — Известия на И-та за бълг. език. XIX. София, 1970; МежжеринаС. А. Вза­имодействие фразеологического оборота и контекста в художествен­ной речи. — РЯШ. 1971, № 3; Сальникова О. Г., Шулеж-к о в а С. Г. Приемы преобразования фразеологизмов в произведе­ниях А. Н. Толстого.— РЯШ, 1975, № 1, и др.

'Левицкая Т. Р., ФитерманА. М. Обновление фразеоло­гических единиц и передача этого приема при переводе.—ТП, 1968, № 5; М о с я к о в А. К вопросу о связи стилистической функции фразеологизмов с переводом.—ТП, 1970, № 7; Разложение фразео­логизмов и перевод. — ТП, 1976, № 13; Кузьмин С. С. Смех как переводческая проблема (На примере фразеологизмов).— ТП, 1976, № 13, и др.

20S

видность фразеологизмов; другие посвящают им самосто­ятельные разделы и статьи. Тем не менее, общего иссле­дования пока нет, и будущим авторам придется немало поработать над более полным освещением этой пробле­мы, чрезвычайно важной для практики перевода (авто­ризация фразеологии — излюбленный стилистический прием всех мастеров) и интересной с точки зрения теоре­тической (литературоведческой и лингвистической).



Для начала нас интересует сравнительно второстепен­ный с точки зрения переводческой практики вопрос, на который не удалось найти ответа в просмотренной нами литературе. Некоторые авторы считают, что ФЕ разру­шается «при малейшем изменении в ее формальной и смысловой структуре» '; другие оспаривают это, говоря, что «не всякая трансформация ФЕ приводит к созданию каламбура»2, что «многие ФЕ являются часто потен­циальными каламбурами»3, что иногда обновле­ние ФЕ «пр и б ли ж а ет с я к игре слов»4. Однако не удалось обнаружить той границы, перейдя которую авторизованный (трансформированный, переосмыслен­ный) фразеологизм превращается в каламбур, т. е. сколь­ко и каких признаков будет достаточно, чтобы количест­венные изменения перешли в новое качество?

Отвечать на этот вопрос не входит в нашу задачу, но установление такой границы представляло бы для нас и чисто практический интерес — выделение в главу 8 мате­риала, касающегося перевода каламбуров. Поэтому в ка­честве рабочей гипотезы позволяем себе считать каламбу­рами такие ФЕ, трансформация которых приводит 1) к двуплановому восприятию и 2) к возникновению юморис­тического эффекта, обычно связанного с эффектом неожи­данности.

Это позволяет предположить, что необразные ФЕ при авторизации могут «оживляться», «освежаться», не пре­вращаясь при этом в каламбуры, а действительно приоб­ретая новые качества. Так, введенный в состав глаголь-но-именного сочетания «эпитет — определение или одно­родный член к привычному компоненту — придает вес по­следнему, а у самой фразеологической единицы оживает

1 Щербина А. А. Сущность и искусство словесной остроты (ка­ламбура). Киев: Изд. АН УССР, 1958, с. 58.

2 Н а у м о в Э Б. Модифицированные фразеологизмы как основа каламбура. — РЯНШ, 1973, № 2, с. 73.

3 Т а м ж е.

4 Левицкая Т. Р., Фитерман А. М. Указ, соч., с. 44.

206


внутренняя форма» * (принять твердое решение, произвес­ти ошеломляющее впечатление). Перевод таких сочета­ний особой трудности не представляет, так как всегда остается возможность то же (с минимальными потерями) выразить глаголом и наречием (твердо решить).

Такие добавления — определения, распространяющие тот или иной из компонентов ФЕ, — можно допустить и в ряде образных фразеологизмов, не превращая их в ка­ламбуры, а лишь уточняя, привлекая к ним, когда нужно, внимание читателя. Т. Р. Левицкая и А. М. Фитерман при­водят пример безболезненного перевода такого «ожив­ляющего» добавления: The adulation has not gone to his fair, curly head, где фразеологизм to go to one's head, со­ответствующий рус. вскружить голову, нетрудно воссоз­дать: «не вскружили его белокурую, кудрявую голову» 2.

В заключение нужно отметить, что даже в тех случа­ях, когда авторизованная ФЕ не является каламбуром, перевод ее иной раз ставит перед переводчиком задачи аналогичного характера. Поэтому мы предпочитаем здесь отослать читателя к главе 8, где рассматриваются вопро­сы перевода каламбуров.

Глава 2


ИМЕНА СОБСТВЕННЫЕ

Представление о переводе имени собственного, с чис­то практической точки зрения, может показаться стран­ным: ведь Шекспир будет Шекспиром на всех языках ми­ра— что в нем переводить? А перевести можно: shake+ + spear = «потрясать копьем»; контекст может даже по­требовать такого перевода, и переводчик должен быть готов к этому.

Имя собственное — объект ономастики, самостоятель­ной лингвистической науки; о нем существует огромная литература. Немало написано и о передаче имен собст­венных при переводе, что значительно облегчает нашу за­дачу: не стараясь «объять необъятное», мы приведем лишь некоторые общие установки и частные случаи, глав-

'Сальникова О. Г., Шулежкова С. Г. Указ, соч., с. 61. 2Левицкая Т. Р., Фитерман А. М. Указ, соч., с. 49.

207

ным образом те, которые касаются основной тематики — вопросов безэквивалентности и передачи колорита, т. е. речь пойдет, в сущности, о возможностях и приемах п е-редачи (или перенесения) имен собственных в текст перевода.



Из сказанного до сих пор уже следует, что имя соб­ственное, как правило, при переводе заимствуется, транскрибируется, но как исключение, может под­вергаться переводу; иногда оно терпит и большие на себя посягательства. Поэтому здесь, в еще большей степени, чем в отношении реалий, в самом начале ставится вопрос: транскрибировать данное имя в данном контексте или искать иных путей его введения в перевод?

Прежде чем обсуждать предпосылки обоснованного ответа на этот вопрос, нужно уточнить термин «транскрипция», отграничив его вместе с тем от термина «транслитерация». В советской литературе они нередко употребляются как синонимы; эта практика на­шла отчасти отражение и в СЛТ, где 4-е значение тран­скрипции— «то же, что транслитерация», а тран­слитерация получила несколько расплывчатую дефи­ницию: «Передача текста, написанного при помощи од­ной алфавитной системы, средствами другой алфавитной системы». Мы принимаем дефиниции С-СЛТ: транскрип­ция— это «передача звуков иноязычного слова (обычно собственного имени, географического названия, научного термина) при помощи букв русского алфавита», а транс­литерация—«передача букв иноязычного слова при по­мощи букв русского алфавита», разумеется, с соответст­вующей поправкой на любой ПЯ- При транскрипции обычно стремятся к максимальной фонетической близо­сти, с таким расчетом, чтобы имя претерпело минималь­ные потери при перенесении в другую языковую среду.

Вопросы транскрипции тесно связаны с алфавитными системами и фонетическими законами соответствующих языков: латиница — кириллица ', фонетическое — этимо­логическое письмо. Соответственно, неодинаковым будет выбор решения — транскрибировать или переводить — при переводе с любого языка на любой. «Из латиницы в латиницу» имя собственное обычно переносится без графических изменений, т. е. транскрипции не производят. Вследствие фонетических различий в большинстве язы­ков соотношение «буква-звук» не идентично, и такое ме-

1 Других алфавитных систем в нашей работе мы не касаемся. 208

ханическое перенесение из языка в язык приводит к иска­жению имен. Так, пересаженные на французскую почву, скажем, немец Моцарт (Mozart) и англичанин Шепэрд (Shepherd) автоматически превращаются в полноправ­ных французов Мозара и Шефёра (с ударением на по­следнем слоге).

При разных алфавитах, а также при переводе «с кириллицы на кириллицу» транскрипция осуществляется по всем правилам, т. е. с учетом фонети­ческих особенностей имени и на основе произносительных норм ИЯ и ПЯ-

Разные языки по-разному относятся к транскрипции: одни стремятся транскрибировать максимально близко к подлинному звучанию имени, другие вводят ряд ограни­чений фонетического принципа за счет этимологического, морфологического и т. д. В некоторых языках определен­ные категории имен (например, фамилии) транскрибиру­ются по особым правилам — ср. в чешском традиционное добавление -ова в фамилиях женского рода, в том числе и иноязычного происхождения: Грета Гарбова, Марлена Дитрихова (это — известные в прошлом актрисы кино Грета Гарбо и Марлен Дитрих); в других языках неко­торые буквы и буквенные сочетания заменяются другими, традиционным — ср. русские транскрипции лат. h = «r» (a ch = «x»), нем. ei = «efi» или «эй», вместо «ай» (транс­литерируется вместо того, чтобы транскрибироваться) и т. п.. Но все это относится к частной теории перевода, т. е. касается главным образом той или иной пары язы­ков, и останавливаться на этих вопросах мы не будем.

К транскрипции встреченного в тексте имени собствен­ного переводчик подходит по-разному в зависимости от того, 1) имеет ли оно уже утвердившийся в ПЯ графиче­ский облик, или же 2) его только предстоит транскри­бировать. В первом случае имя обычно берется в уже готовом виде, который в принципе не подлежит измене­нию даже в тех случаях, когда приобретший гражданство фонетический облик не соответствует современным требо­ваниям ].

1 Изменение утвержденных в данном языке привычных транскрип­ций имен собственных — особый вопрос, которого в специальной ли­тературе касаются всегда с опаской: менять традиционное написа­ние и произношение, в самом деле, очень трудно, но не невозмож­но. Мы присоединяемся здесь к высказанной более 15 лет тому назад мысли Вл. Россельса о необходимости более последова­тельного транскрибирования (Подспорья и преграды — МП, 1962,

209


Во втором—переводчик транскрибирует имя, ста­раясь максимально приблизить его произношение к ори­гинальному, не насилуя вместе с тем фонетики и графи­ки ПЯ.

Нужно особо подчеркнуть важность и трудность о б-наружения уже существующих транскрип­ций, а в связи с этим — и упорядочения практической работы над переводом. Между прочим, эта работа требу­ет немало настойчивости, сообразительности, культуры: ведь речь идет о множестве разных по характеру и на­циональной принадлежности собственных имен, относя­щихся к разным эпохам, претерпевших с годами у тех или иных народов те или иные изменения, дошедших до переводимого текста, может быть, через несколько язы­ков, иногда в результате многих изменившихся до неузна­ваемости транскрипций. И переводчику не раз приходит­ся прослеживать этот путь имени, стараясь выяснить, к какой национальности принадлежит его действительный носитель.

Это одно из основных правил современной транскрип­ции: имя передается с учетом национальной при­надлежности его референта — человека, географи­ческого объекта и т. д. У героя «Летучей мыши» Штрау­са и у крупного советского кинорежиссера — с виду оди­наковая немецкая фамилия: Эйзенштейн. Но, транскри­бируя ее, болгарский переводчик должен выяснить, о ком идет речь: если это Сергей Михайлович, то нужно сохра­нить русское звучание (болг. Ейзенщейн), а если ав­стриец или немец — немецкое (болг. Лйзенщайн). Не­сколько сложнее обстоит дело с транскрипцией имени и отчества такого персонажа, как Марья Генриховна, эпи­зодическая героиня из «Войны и мира» — «полная бело­курая немочка», которую, однако, величают по имени и отчеству, привычным только для русской жизни; поэтому онемечивание ее имени в болгарском переводе внесло бы фальшивую нотку в описание этой жизни.

2, с. 173), но хотелось бы несколько острее поставить вопрос о необходимости постепенного изменения самых неудачных транс­крипций; хотелось бы, например, чтобы по-русски Гейне и Гюго по­лучили свои собственные фамилии — Хайне и Юго, чтобы различной национальности короли — английские, французские, немецкие, швед­ские и т. д. — не подводились под общий латинский знаменатель

Карлов, а были бы Чарлз, Шарль, Карл, Карлос, Карло и т. д., что­бы хоть современные Уильямы не превращались по-русски в Вилья­мов, Хельмуты — в Гельмутов. Намеки на такой процесс заметны, но очень уж они робки И непоследовательны.

210

Ответ на основной вопрос — транскрибировать или переводить — зависит от самого имени, от свя­занной с ним и его референтом традиции и от контекста.

«Для имени собственного основное — это соотнесен­ность с предметом», — пишет А. В. Суперанская ', подска­зывая, таким образом, с чего нужно начинать. В лингви­стических классификациях референты имен собственных рассмотрены главным образом в двух разрезах: а) как одушевленные и неодушевленные и в рамках этих разде­лов— б) по существу самого предмета: к одушевлен­ным относятся, например, имена людей и клички живот­ных, а к неодушевленным — названия географи­ческих и космических объектов, названия средств пере­движения, фирменные названия и т. п. По существу, нео­душевленными являются и имена комплексных объек­тов 2, таких как органы печати, предприятия и учрежде­ния, произведения литературы и искусства и т. п.

С точки зрения теории перевода, т. е. для решения воп­роса «транскрибировать или переводить?», эта классифи­кация не так удобна хотя бы уже потому, что в рамках того или иного деления есть имена, которые преимущест­венно транскрибируются, а есть имена, которые перево­дятся. Таково, например, положение с антропонимами — именами (отчествами, фамилиями, прозвищами людей), входящими в группу одушевленных объектов: если имя, отчество и фамилия обычно транскрибируются, то про­звище, напротив, мы стремимся перевести или передать иным путем с учетом его смыслового содержания; да и фамилии приходится иной раз переводить («говорящие имена».).

Так как основные требования к языковым единицам при переводе сводятся, за редкими исключениями, к пе­редаче плана содержания, то и деление имен собствен­ных следует вести в первую очередь по линии их семан­тики. Это позволяет рассматривать 1) имена-знаки, имена-метки, не обладающие собственным содержанием, а только называющие объект, 2) имена, обладающие определенным семантическим содержанием, и 3) имена, которые в зависимости от контекста меняют свою отне­сенность к одной из первых двух групп.

'Суперанская А. В. Общая теория имени собственного. М.:

Наука, 1973, с. 263. 2 Термин этот не особенно удачен, а само по себе выделение этих

объектов — важно и нужно, только не как противопоставление

одушевленным и неодушевленным объектам.

211

Единицы первой группы «в чистом виде» всегда транскрибируются; вопрос об их передаче при переводе— это вопрос знания правил транскрипции. Как исключение, имя собственное, точная транскрипция которого почему-либо неудобна (например, омонимия со смешным, непе­чатным и т. п. нарицательным ПЯ), передается с неко­торыми фонетическими отклонениями, приобретающими со временем традиционный, связанный с данным именем

облик.

Единицы второй группы обладают определен­ным содержанием, которое обусловливает возможность их перевода. Однако среди них намечаются имена, кото­рые по традиции а) только транскрибируются, и другие, б) которые только переводятся. К первым относятся на­звания периодических изданий, органов печати и т. п. (фр. «Юманше», «Ви увриер», англ. «Тайме», «Файнэн-шал джорнал», нем. «Нойе цайт», порт. «Нотисиаш», кит. «Жэньминь жибао»). Не меняют своего оригинального звучания даже совсем близкие к переводному названия: болг. «Литературен фронт» при переводе на русский не должен превращаться в «Литературный фронт»: первое— название болгарской газеты, а второе — два слова, имею­щих только нарицательное значение.



Логику и целесообразность этого традиционного прие­ма нельзя считать бесспорной. Даже если принять объ­яснение А. В. Федорова, что таким образом «подчерки­вается их связь с определенной страной»1, т. е. что они выступают в роли своеобразных реалий с точки зрения перевода, значения имен, совершенно ясные для читателя оригинала, желательно довести и до сознания читателя перевода; иначе вся информация, которую он получает, заключается лишь в том, что перед ним газета или жур­нал. А ведь досадно, когда иностранец читает «Pravda», не понимая смысла слова «правда». В названии любого периодического издания содержатся данные о его идео­логии, тематике, политической окраске и многое другое, что небезразлично для читателя. Это особенно важно в тех случаях, когда имя, которое может оказаться и вы­мышленным (например, названия органов печати в ро­мане Э. Синклера «Нефть»), тесно связано с текстом ху­дожественного произведения. Поэтому, нам кажется, добавление в скобках перевода соответствующего назва­ния (или даже прямой перевод его в случае надобности)

'Федоров А. В. Указ, соч., с. 189. 212

будет полезной коррекцией к традиционной транскрип­ции.

Отыменные прилагательные (от имен соб­ственных) большей частью транскрибируются, подчиня­ясь вместе с тем морфологическим правилам ПЯ; при этом обычно (в зависимости от языка) теряется и харак­терная орфографическая особенность имени собственно­го— они пишутся со строчной буквы: «лукулловский обед», «рейнское вино», «дамасская сталь», «а р-хангельская порода». В силу традиции такие прила­гательные сохраняют свой первоначальный вид даже при изменении соответствующего имени собственного: Карл-сбад давно вернул себе исконное чешское имя «Карлови-Вари», а вода и соль продолжают оставаться карлсбад-скими, Персия переменила свое имя на исторически более верное, но ковер от этого не стал иранским. Впрочем, это обусловлено, конечно, и тем, что такие прилагательные уже стали компонентами ФЕ.

Перевод этих отыменных прилагательных затрудните­лен потому, что связь между именем существительным и его производным нередко обрывается, т. е. последнее те­ряет часть своей семантики, а найти его в словарях мож­но не всегда. Например, болгарского переводчика затруд­нила мацестинская вода: в толковых и переводных слова­рях этого прилагательного нет, а чтобы заглянуть в энци­клопедию, нужно догадаться о происхождении его от Мацесты. Каждый болгарин знает Сочи, но названия источников ему неизвестны, а контекст ничем не намекает на них.

Ко вторым, т. е. переводным именам той же вто­рой группы, относятся названия произведений литера­туры и, в особенности, искусств. Исключение составляют некоторые иноязычные названия (см. гл. 6), а также за­главия произведений научной литературы; обычно — при цитировании, в ссылках — они сохраняют свое оригиналь­ное написание, в особенности в тех случаях, когда оно не переведено на ПЯ.

Эта предпосылка — имеется ли данное произведение в переводе или нет — касается всех заглавий. В зависимо­сти от нее переводчик будет а) переводить его или б) ис­кать, как оно переведено до него. Например, в русской литературе "The Merchant of Venice" Шекспира известно как «Венецианский купец» — не торговец, не коммерсант или негоциант, а именно купец, хотя «торговец», пожа­луй, нейтральнее («купец» все же обладает некоторой



213

национальной окраской). Памятник средневековой араб­ской литературы, известный в англоговорящих странах как "Arabian Nights", русские и болгарские читатели зна­ют под заглавием «Тысяча и одна ночь». Изменение раз принятого заглавия, в том числе и улучшение его, нельзя считать невозможным, но любое совершенствование нуж­но делать умело, так, чтобы его не приняли за заглавие другого произведения.

К третьей группе относятся имена собственные, транскрипция или перевод которых зави­сят от контекста. Как правило, все они подлежат транскрипции; перевод, подстановка или любое отступле­ние от этого правила допустимы лишь когда необходимо показать и внутреннюю форму, т. е. когда имя собствен­ное должно в той или иной степени приобрести и черты имени нарицательного.

Это подводит нас вплотную к «говорящим и м е -н а м». О них существует огромная литература ', что ука­зывает на важность вопроса в связи с широким распрост­ранением таких единиц в художественных произведени­ях: «..у Лу Синя нет ни одного рассказа, где бы фамилия или имя героя не имели значения»2, «имена у Кэрролла не случайные, произвольно выбранные сочетания, а зна­ки, за которыми угадываются либо живые люди, либо целые пласты национальной истории и национального сознания»3, «имя для характеристики героев широко ис­пользуется М. Горьким, который охотно возрождает в собственном имени связь с тем, что обозначено данным словом, при этом значение имени отражает некоторые черты образа»4; цитаты можно было бы продолжить.



1 См., например: Андреев В. Д. Некоторые вопросы перевода на русский язык болгарской художественной литературы; Боло­тов В. И. К. вопросу о значении имен собственных. — Сб. Вос­точно-славянская ономастика. М.: Наука, 1972; Каухчишви-л и Н. О художественных функциях личных собственных имен. — РЯзР, 1974, № 1; Коларов Р. Звуковата метафора и семанти-ката на собственото име в художествената реч. — Български език, 1976, №3; Реформатский А. А. Перевод или транскрип­ция?— Сб. Восточно-славянская ономастика. М.: Наука, 1972; Ро-ганова 3. Е. Указ, соч.; Соболев Л. Н. Перевод образа образом. Художественный перевод и собственные имена.

2 Г а т о в Аг. Художественный образ и воплощение его в переводе (некоторые соображения к изданию русского перевода Л у Синя).— МП, 1959, 1, с. 181.

3Демурова Н. Голос и скрипка (К переводу эксцентрических сказок Льюиса Кэрролла). — МП, 1970, 7, с. 160.

4Шаталова В. М. Имя и характер. — РР, 1973, № 5, с. 38.

214


Вопрос перевода «говорящих имен» еще не разрешен, не­смотря на то, что ему посвящено много страниц не толь­ко в теоретической литературе, но и в любом пособии по переводу.

Начнем с малоисследованной (и, пожалуй, спорной в отношении ее места в классификации) группы «крыла­тых имен» или, как их очень удачно называет В. С. Ви­ноградов, «аллюзивных имен», которые «у носите­лей языка ассоциируются с определенным словом из фольклорных, литературных и фразеологических источ­ников» '. Они нередко бывают крылатыми словами или компонентами крылатых выражений. Некоторые — Иуда Искариот, Дон Кихот, Дон Жуан и др. — превратились в нарицательные (иуда, донкихот, донжуан), освободив нас от необходимости обсуждать их; другие, оставаясь по форме именами собственными, утратили в значитель­ной мере признаки этой категории, являясь символами тех или иных качеств и представлений. Например, лидий­ский царь Крез был богатейший человек древности, и «богатство сделало его имя нарицательным» (ЭС); имя Луция Лициния Лукулла связано с понятием об изыскан­ной роскоши, в особенности в отношении гастрономии (Лукуллов пир); Иов — символ страданий («многостра­дальный Иов»), Плюшкин, Гарпагон (точнее — Арпагон) и Шейлок символизируют скупость, Отелло — ревность, Тартюф — лицемерие и ханжество, Обломов — умствен­ную лень и бездеятельность; Рубикон—это граница, пере­ход через которую требует смелости, означает оконча­тельно принятое решение, два Аякса и Кастор и Пол-луке— неразлучные друзья, Голиаф — гигантский рост и сила, Кассандра — пророк, которому не верят, Репети-лов — бездельник и болтун, Аркадия — счастливая, без­заботная жизнь (аркадская идиллия) и т. д. Эти имена-символы, имена-ярлыки при переводе транскрибируются с учетом формы, в которой они известны носителям ПЯ. А те, которые неизвестны? Маловероятно, например, что­бы французы были знакомы, скажем, со Скотининым, или Маниловым, или даже Плюшкиным. А ведь в каждой литературе есть свои Плюшкины, о которых в других странах могли и не слышать. Многие ли, к примеру, за пределами Болгарии знают Бай Ганю или Хитрого Пет­ра? Но все это — тематика скорее лингвострановедения.

'Виноградов В. С. Лексические вопросы перевода художе­ственной прозы. Автореф. докт. дисс. М.: Изд. МГУ, 1975, с. 59.

215


Термином «говорящие имена» («значащие имена», в частности «характеристические имена», «смысловые фа­милии»1) можно обозначить все имена собственные с бо­лее или менее уловимой внутренней формой. Мы разли-чаем такие, которые 1) обычно не подлежат переводу, так как их назывная функция все же преобладает над комму­никативной (план выражения заслоняет план содержа­ния), 2) подлежат переводу в зависимости от контекста, который может «высветлить» их содержание, и 3) требу­ют такого перевода или такой постановки, при которых можно было бы воспринять как назывное, так и семанти­ческое значение (каламбуры).

Художественная литература воздействует образами. Поэтому и имя собственное в рассказе или романе неред­ко включается в образную систему произведения. И если для ономастики исследование семантики имен собствен­ных кажется, пожалуй, немного странным, необычным2, то для теории художественного перевода изучение их се­мантики и участия в построении образов представляет первостепенный интерес.

Семантическим значением обладают если не все, то подавляющее большинство имен собственных, только у одних оно забыто и теперь не воспринимается без осо­бого объяснения (Нил, Касьян, Петр, ср. болг. Камен как перевод «Петра»), у других лежит на поверхности, легко улавливается (рус. Кузнецов, болг. Ковачев, укр. Кова­ленко), у третьих полностью совпадает с соответствую­щими нарицательными (англ. Smith «кузнец», Bucket «ведро», нем. Richter «судья», Schmied «кузнец», рус. Борщ, Кисель, укр. Коваль). Но все, даже самые необыч­ные, фамилии в контексте очень быстро перестают вос­приниматься в нарицательном значении и не отличаются по воздействию от самых обычных Петровых и Ивановых.

Известно, что в произведениях крупнейших писателей нет мелочей: все продумано, каждое слово стоит на своем месте и исполняет определенные ему автором функции. Не составляют исключения и имена собственные. Нередко им отводится роль своеобразных, очень лаконичных — в одном слове — характеристик. Так, в переводе «К новому берегу» В. Лациса мы находим два топонима — «Озеро

•Щербина А. А. Указ. соч.

2 См. у А. В. Суперанской (указ, соч., с. 255): «Многие счита­ют имена собственные категорией, лежащей вне понятия, а се­мантика всегда понятийна», и «сомневаются в правомерности вы­деления семантики в качестве особого аспекта имени собственного».

216

илистое» и «Змеиное болото», прилагательные, компонен­ты которых явно переведены с латышского; у Дж. Лондо­на есть «Лунная долина» и «Сын Волка», но есть и ничего не говорящие нам «Джис-ук» и «Чугэнгат»— индейские имена, несомненно осмысленные в языке соответствующе­го племени; мы переводим «Скалистые горы», но сохраня­ем Оксфорд («Воловий брод») и Голливуд («Священный лес»). Рассказы А. П. Чехова населены невероятным мно­жеством персонажей, и большая часть их фамилий и про­звищ обладают совсем прозрачной внутренней формой. Открываем наугад т. Зсобр. соч. и читаем «подполковник Требьен» (фр. «очень хорошо»), «Клюшкин», «Перега-рин», «Зельтерский», «Бленский» ! — из пяти фамилий четыре «говорящих» на одном только развороте книги...

Что же нужно переводить, что транскрибировать?

В отношении названий действительно сущест­вующих географических объектов (топонимов) строго установленного правила нет. По традиции одни топонимы передаются путем транскрипции, независимо от достаточ­но ясного содержания (мы говорим Шварцвальд, а не «Черный лес», Стара планина, а не «Старая гора»), дру­гие переводятся — «остров Святой Елены (в оригинале Saint Helena Island), Берег Нокса (в оригинале Кпох Coast).

Но переводчика интересуют прежде всего встречаю­щиеся в художественном произведении вымышлен­ные имена. В рассказе А. П. Чехова «Экзамен на чин» все фамилии персонажей можно причислить к смысло­вым: главный герой Фендриков, учитель географии Гал­кин, учитель русского языка Пивомедов, смотритель уезд­ного училища Хамов, законоучитель Змиежалов, инспек­тор народных училищ Ахахов. Экзаменуемый Фендриков, «приемщик X-го почтового отделения» — «седой, борода­тый человек с почтенной лысиной и солидным животом», а устаревшее шутливое слово фендрик значит «молодой человек с претензиями» (MAC) или «фатоватый молодой человек» (Уш.); можно было бы предположить, что автор подтрунивает над своими героями, но рассказ не дает почвы и для такого вывода. Нет видимой причины толко­вать характеры или поведение и остальных персонажей исходя из значений их фамилий; Хамов только раз упо­мянут: «Через переднюю пробежал на улицу штатный



1 Чехов А. П. Собр. соч., в 12-ти томах. Т. 2. М.: Гос. изд-во худ. лит-ры, 1961, с. 194—195.

217

8-747

смотритель уездного училища Хамов», и это все, что ав­тор сообщает о нем.

При этом положении едва ли будет оправданным стремление во что бы то ни стало осмысливать все эти не то что говорящие, а прямо-таки кричащие имена, коль скоро они не имеют подчеркнутой опоры в тексте. Потери, конечно, будут: нередко веселое, смешное имя создает атмосферу, но перевод или подстановка могут оказаться большим из двух зол. Если есть основания для «перево­да» фамилии дьячка Вонмигласова («Хирургия») —очень уж «духовное» у нее содержание, то его партнер, фельд­шер Курятин, вероятно, сохранит свою и в переводе, так как ни с профессией, ни с характером, ни с поведением его в рассказе она не связана. Переводя «Хамелеона», английский переводчик счел нужным объяснить в сноске значения фамилий Очумелова (from the word "ochume-li" — crazed) и Хрюкина (khryu-khryu — pig's grunt); в сноске раскрыто внутреннее содержание фамилии Червя-кова из «Смерти чиновника». Вряд ли А. П. Чехов связы­вал фамилии первых двух с какими-нибудь чертами их характеров; так что переводчик своим подстрочным объ­яснением только отвлекает внимание английского читате­ля от действительной характеристики героев. А что каса­ется Червякова, то осмысление фамилии, если считать ее столь тесно связанной с образом чиновника (вопрос не бесспорный), можно было, пожалуй, достигнуть иным пу­тем— например, заменив рус. червяка англ, worm (а, мо­жет быть, и добавив характерное для русских фамилий окончание -ин или -ский).

В других случаях намерения автора совершенно ясны, когда имя, как говорил Золя, «становится в наших глазах как бы душой персонажа»1. Б. А. Старостин приводит несколько таких имен с их переводами из «Моникинов» Купера: Lord Chatterino — Лорд Балаболо, John Jaw — Джон Брех (букв. Джон Челюсть), Island of Leap-high— остров Высокопрыгия. Такие имена-ярлыки, встречаю­щиеся гораздо чаще у старых авторов, насыщают текст всевозможными символами. К материалам о переводе подобного рода говорящих имен у Н. Галь, А. Арго, Н. Любимова2 и др. можно добавить хотя бы примеры из

Марка Твена — прозвище придворного остряка-самоучки сэра Дайнадена-шутника, имя, которое жена героя дает новорожденной дочке — Алло-Центральная, из «Пет­ра I» — «Федька Умойся Грязью», заглавие книги А. Реб-манна «Странствования Ганса Глазей-на-мир (Kiekindie-welt) по всем частям света и по Луне». Из русской лите­ратуры достаточно упомянуть хотя бы «Недоросля» и любое произведение М. Е. Салтыкова-Щедрина.

По существу это, конечно, не столько фамилии, сколь­ко клички, прозвища, т. е. названия, даваемые помимо имени, обычно указывающие на какую-либо примечатель­ную черту характера, наружности, деятельности (БАС), что и обусловлено их более тесной связью с контекстом. Так как в них обычно содержание преобладает над фор­мой, т. е. форма «подогнана под содержание», выбор приема сделать, в общем, легче. Тем не менее между про­звищами (кличками) и другими говорящими именами людей нет качественной разницы: их смысл выявляет только контекст, и только при таком осмыслении перевод­чик обязан довести до сознания своего читателя их вну­треннее содержание. Иначе каждого Рыжика (мальчик) и каждую Буренку (корова) придется переводить. Мы, ко­нечно, не хотим сказать, что если можно безболезненно сохранить в переводе бурую масть Буренки, то этого де­лать не надо. Напротив: это всегда желательно, так как при транскрипции прозвища потери неизбежны; но если ее нарицательное значение не связано с контекстом, если из последнего не видно, что она была действительно бу­рая, то меньшей потерей будет транскрипция, чем какое-нибудь режущее глаз английское имя, сочиненное на ос­нове этого цвета, типа Browny.

В качестве иллюстрации различного типа связей гово­рящего имени с контекстом приведем несколько приме­ров. «В шутку его (Лос-Анджелес) называют Роудсвил-лем — Дорогоградом» '. До этого автор освещает вопросы дорожного строительства в этом городе, подробно описы­вает дороги, так что шутливая кличка как бы резюмирует сказанное; если оставить ее непереведенной, она повиснет в воздухе, почему в самом тексте и дается перевод. «Ули­ца, где живет Сережа, называется Дальняя. Просто



1 См.: Старостин Б. А. Нормы практической транскрипции.— РР, 1969, № 5, с. 53.

2 Г а л ь Н. Слово живое и мертвое. Из опыта переводчика и ре­дактора. М.: Книга, 1972, с. 130—134; Арго А. Факты и выводы.—

218

8*
МП, 1959, 1, с. 297—299; Любимов Н. Перевод — искусство -МП, 1963, 3. 1 Кондратов С. Н. Свидание с Калифорнией, с. 27.

219


называется: от нее всюду близко»1 — пример другого типа: противопоставляя внутреннему содержанию назва­ния улицы антоним «близко», автор сосредоточивает на нем внимание читателя, и, следовательно, если не пере­дать и в переводе значение этого имени, смысл второго предложения остается непонятным; транскрипция имени здесь явно противопоказана.

Обычно, как в приведенных примерах, на необходи­мость осмысления указывает узкий контекст. Возможны однако и случаи, когда переводчику приходится при ре­шении этого вопроса опираться на широкий контекст и даже на произведение в целом. Приведем здесь два близ­ких по решению переводческой проблемы примера: «Ло­шадиная фамилия» и «Кому на Руси жить хорошо».

В рассказе на трех с половиной страницах — свыше 40 «лошадиных» (-{-одна «собачья») фамилий! И все под­лежит переводу, ни одну нельзя передать путем транс­крипции. Но это почти не связано с затруднениями пере­водческого характера, так как переводчик имеет свободу действия: он не обязан осмысливать каждую фамилию по оригиналу — достаточно того, 1) чтобы она была «лоша­диной», 2) чтобы по форме напоминала русскую фами­лию (суффиксы, окончания) и 3) чтобы соответствовала правилам ассоциации в отношении последовательности появления этих фамилий в подлиннике: Д'обылицын — /(обылятников — К,обелев («собачья» фамилия, по ассо­циации с другими), /(оренной— /(оремников— Пристяж-кин—*/ерезседельников— Засупонин; и, разумеется, в конце связь между овсом и «настоящей» лошадиной фа­милией Овсов.

Затруднения, вероятно, вызовет перевод рассказа на неславянские языки, но трудность будет заключаться не в семантике отдельных имен, а в передаче формы.

Примерно так же обстоит дело с переводом начала пролога «Кому на Руси жить хорошо»; необходимость подстановок и здесь обусловлена всем содержанием поэ­мы, и здесь точность семантики не связывает руки пере­водчику; достаточно передать признаки крайней нищеты и бесправия, но, конечно, чем ближе к подлиннику, тем лучше. Приведем несколько строк с перечислением этих имен и, соответственно, болгарский перевод (разрядка наша — авт.):

'Панова В. Ф. Сережа. М.: Госуд. изд. худ. лит-ры, 1958, с. 4. 220





«Седмина полукрепостни от Стегната губерния, от Страдала околия, отПустопразна об­щина,

из близките села: Закръпково, Окъсанко, Босяков о, Треперково, Горелов о, Гладничево, и още Недород...»



«Семь временнообязанных, Подтянутой губернии Уезда Терпигорева, Пустопорожней во­лости

Из смежных деревень — 3 а_п л а т о в а, Д ы р я в и н а, Ра'зутова, Знобишина, Горелова, Н'е е л о в а, Неурожайка тож...»1

В этих примерах как семантика имен, так и намерения авторов совершенно ясны. Бывают, однако, случаи, когда автор вкладывает в данное имя смысл, рассчитанный на более «тонкую сообразительность», даже на качества чи­тателей выше среднего уровня. Приведем два примера из журнала «Крокодил». В фельетоне, озаглавленном «Хо­роший урожай — это плохо», интервьюированный «по­просил, чтобы его имя не упоминалось, и мы будем назы­вать его в интервью вымышленным именем, например, Эгри Калчер»2. Нигде не указано значение этого англий­ского «имени» — «Земле Делив»: всюду оно дается ини­циалами «Э. К.», но, поскольку речь идет о сельском хо­зяйстве и «говоритель» — фермер, имя это не случайно придумано. И второй пример: «Экзаменационная комис­сия,— сказал мистер Кобрин г. — Прошу: мисс Эда Асфиксия, Сеньор Джан-Мария дела Пиранья и мистер Роббер»3 (разрядка наша — авт.). В данном случае все имена являются выразителями роли зловещей комиссии: Кобринг— от «кобры», Асфиксия — от «уду­шья», «душительница», Пиранья — намек на хищную ры­бу и Роббер — «разбойник». Но все эти значения настоль­ко зашифрованы английским «шифром», что не могут дойти до сознания читателя оригинала. Подобные име­на есть в романе А. Р. Беляева «Человек-амфибия»: Их-тиандр («рыбочеловек»), доктор Салватор («спаситель») и много других.

Что делать переводчику с такими именами, значение которых не всегда понятно и читателю подлинника? Вряд

'Некрасовы. А. Сочинения в 2-х томах. Т. П. М.: Худ. лит­ра, 1976, с. 153.

2 Кр., 1977, № 23, с. 12.

3 Кр., 1975, № 27, с. 12.

221

ли можно дать однозначный ответ, так как решения будут приниматься в каждом отдельном случае с учетом особен­ностей текста. Желательно, в общем, найти средство, если не раскрыть внутреннюю форму такого имени, то хотя бы ненавязчиво подсказать ее наличие.

Намного сложнее передавать такие имена, в которых , за совсем будничной формой кроется глубокое содержа­ние. Ряд исследователей отмечает, что тот или иной писа- . тель дает своим героям символические имена '. Думается, i что, поскольку подавляющее большинство читателей под- » линника не ощущает этих символов, нельзя вменять в ви- i ну и переводчику, если он не отразит их символичность. •

Непереводимость имен собственных, их отнесенность -к безэквивалентной лексике обусловлена присущей боль- -шинству из них связи с определенным народом, с нацио- .-нальными традициями и культурой, что и роднит их с j? реалиями (см. ч. I, гл. 1). Рус. или болг. Иван потеряет;* свою национальную принадлежность, если его «перево- * дить» фр. Жан, англ. Джон, исп. Хуан («Жуан» и «Гу- . ан» — плоды неудачной транскрипции), серб. Яоеан, | венгр. Янош, нем. Йохан, ит. Джованни, чеш. и пол. Ян, |; фин. и эст. Юхан, арм. Ованес. И не только потеряет свое, •• а хуже того — приобретет чужое, не присущее ему кон- ' нотативное значение, искажающее национальный, а иног­да и исторический колорит соответствующего текста. .:

П. А. Дмитриев и Г. И. Сафронов, рассматривая груп­пу славянских имен, фамилий и прозвищ, указывают между прочим и на их «способность... выражать опреде­ленную национальную или иноязычную специфичность»2, признак, который при переводе должен непременно сохра­ниться. Того же мы требовали и от реалий. Коннотацией обладают прежде всего личные имена, несмотря на пос­тоянно растущее «смешение языков» в современном об-

1 Например, имена братьев Карамазовых (Дмитрий — от богини зем­ли Деметры) и др. См.: Белов С. В. Имена и фамилии у Ф. М. Достоевского. — РР, 1976, № 5; Неслучайные слова и дета­ли в «Преступлении и наказании». — РР, 1975, № 1; Магаза-н и к Э. Б. Имена собственные в художественной литературе. — РР, 1968, J$> 3; Шаталова В. М. Указ, соч.; Громова В. В. Фамилии в романе М. Шолохова «Тихий Дон». — РР, 1977, № 1.

2Дмитриев П. А., Сафронов Г. И. Передача славянских имен при переводах. — ТКП, с. 150.

222


ществе. Каждая нация стремится сохранить свой фонд национальных имен, ограничить проникновение иноязыч­ных; в результате Игорь и Олег, Татьяна и Валентина — это русские имена, а Альфреды, Жанетты и Жоржетты составляют нежелательные исключения.

Сохранение при переводе собственных имен в их пер­возданном виде связано с некоторыми особенностями транскрипции в плоскости каждой пары языков; на них мы останавливаться не можем. Подчеркнем опять-таки лишь основную тенденцию: передавать звучание имени настолько близко к оригинальному, насколько это позво­ляет графическая система ПЯ.

Частным вопросом при передаче личных имен являет­ся «перевод» суффиксов субъективной оцен-к и. Трудность здесь заключается не в том, что одни язы­ки богаты уменьшительными, увеличительными, уничи­жительными, ласкательными и другими формами, в то время как в других языках их почти нет; в отношении имен собственных это особого значения не имеет, посколь­ку мы не можем болг. Петърчо передать рус. Петенька, или рус. Оленьку — болг. Оленце: оказалось, что эти суф­фиксы также являются носителями некоторого отблеска национального колорита. Затрудняет в основном необхо­димость довести до сознания читателя значение суффик­са. Если рус. Верунька оставить как есть в болгарском переводе, то маловероятно, чтобы читатель догадался об оттенке, который придают этому имени суффиксы — лас­ковом и вместе с тем шутливо-уничижительном. И еще: нередко в тексте одного произведения встречается целый ряд вариантов одного и того же имени: Андрей, Андрю-ша, Андрюха, Андрюшенька, Андрюшка; тут уж чита­тель не только не сумеет различить оттенки, но может подумать, что речь идет о разных персонажах. Выйти из этого положения без потерь почти невозможно. Видимо, придется ограничиться несколькими наиболее популяр­ными из суффиксов, понятных читателю перевода из его прежнего читательского опыта, и отбросить все остальные или контекстуальными средствами дать понять, каков ха­рактер эмоциональной оценки, вносимой тем или иным суффиксом.

Есть, однако, еще одно затруднение, в частности при переводе на близкородственные языки: омонимия суффиксов субъективной оценки. Суффикс -к- в бол­гарском языке имеет только уменьшительно-ласкательное значение (Яна — Янка), а в русском — в ряде случаев

223

пренебрежительное (Соня — Сонька); и того хуже — в болгарском он может употребляться и в отношении муж­ских имен: болг. Васка может быть ласкательным от Ба­сил, но также и самостоятельным женским именем, Бан­ка— только ласкательное от Иван, а Ваня —только жен­ское имя.



Суффиксы эмоциональной оценки — национально ок­рашенные— нельзя смешивать со словообразовательны­ми суффиксами, которые являются лишь элементами грамматики и передаче на другой язык не подлежат. По­этому болг. Иваница, т. е. жена Ивана, мы совершенно . свободно переводим рус. Иваниха. При переводе на дру­гие языки, где аналогичной формы нет, в случае надоб­ности это имя собственное можно передать описательно — «жена Ивана», если, конечно, это не обращение.

Сложно обстоит дело и с передачей на некоторые язы­ки, так сказать, «семейного» имени: Ивановы, Джонсы.-Например, фамилия в «Саге о Форсайтах» (в подлиннике The Forsyte Saga) в болгарском переводе фигурирует как Форсайтови, т. е. она приобрела славянский притяжатель­ный суффикс -ов, точно так же, как и Буденброкови; на наш взгляд, это приводит к некоторой болгаризации фа­милии и едва ли является лучшим выходом. Может быть, лучше в ряде случаев сохранить фамилию в ее исходной форме.

Определенными национальными чертами обладают у разных народов и фамилии. С известной приблизитель­ностью по фамилии можно угадать национальность ее носителя: если Джонс — это скорее всего англичанин или американец, то Иванов — вероятнее всего, русский или болгарин, Йованович— серб, Иваненко — украинец, Пет­реску— румын, Петропулос — грек, а Ованесян — навер­няка, армянин или, по меньшей мере, лицо армянского происхождения. Все это, однако, несколько условно: Май-ер — вероятнее всего, немец или австриец, но с тем же успехом он может быть и американцем, и русским, и евре­ем, и даже французом; Флотов и Бюлов при характерно славянском суффиксе являются немцами, а лейтенант Шмидт Петр Петрович — русским; впрочем, исключения не отменяют правил. Важно здесь подчеркнуть, что и фа­милии транскрибируются с максимальной тщательностью, чтобы сохранить их национальный колорит.

Нам не пристало рассказывать русским читателям об особенностях русских фамилий, но с точки зрения болгар­ского переводчика отметим только, что огромное их раз-

224

нообразие в добавление к падежным изменениям создает иногда серьезные трудности. Даже и сейчас иной раз родительный падеж принимают за именительный, смеши­вают мужские имена с женскими, не различают иностран­ную фамилию русских в отношении рода (переведено Бауэром — переведено Бауэр) и т. д.



В романских, германских, скандинавских языках спе­циальные формы для фамилий типа Джонсон, Эриксен, Коллинз, Адамз относительно редки по сравнению, напри­мер, со славянскими языками. Однако с точки зрения пе­ревода важнее, что в последних женские фамилии четко отличаются от мужских. Так как у англичан и французов этого нет, то естественные для каждого русского разли­чия часто оказываются для них недоступными. А при пе­реводе на русский, наоборот, придется, быть может, до­полнительно пояснять, кто говорит: господин или госпожа Уайт?

Вопреки всему сказанному, немалую роль в «перево­де» имен собственных играет и традиция. О географиче­ских названиях мы уже говорили. А в антропонимах так­же существуют свои привычные несообразности. Так, Лев Николаевич Толстой во французской транскрипции будет Leon Nlkolaievitch Tolstoi, Алексей Толстой — Alexis то­же Николаевич, Николай Васильевич Гоголь также пере­менил имя на французское — Nicolas, Илья Мечников — на ЕНе; великий болгарин Георги Димитров известен во Франции как George Dimitrov и т. д. М. М. Морозов' отмечает англифицированные имена персонажей басен И. А. Крылова: «Демьянова уха» превращается в soup of master John, «сосед Фока» — в Thomas, «Тришкин каф­тан»— в Sammy's coat и т. д. Думается, что если фран­цузская транскрипция — давно укрепившаяся традиция, то англификация персонажей Крылова — просто само­управство.

В отношении приемов передачи собственных имен при переводе мы уже не первое десятилетие настаиваем на том, что в интересах передачи национального колорита нельзя пренебрегать ни малейшей возможностью сохра­нения их максимально близкого к оригинальному звуча­ния в любом языке, куда бы они ни попали. Того же мне­ния, к нашему большому удовлетворению, придерживает­ся и А. А. Реформатский. Мысль эта выражена ясно и

'Морозов М. М. Пособие по переводу. М.: Изд. лит. на иностр. яз., 1956, с. 17.

225

образно, что и заставило нас привести всю цитату из его прекрасной статьи: «Если я вижу «одну и ту же» фами­лию, допустим, в русском тексте — Яблонская, а в иных текстах передо мною: Яблоньска, Яблонска, Я б-лонськая,то мне ясно, что 1) это польская фамилия, 2) это чешская фамилия, 3) это украинская фамилия. Информация о «национальном колорите» дана в написа­нии, и это хорошо! Многих пугает вопрос, «а как же скло­нять», если Яблоньска или Яблонска (для муж­чин: Яблоньски, Яблонски)? Во-первых, это уже второй вопрос. Надо различать' исходную форму и вопрос о том, как с ней поступать в синтаксически связанном тексте. А разве нас пугают такие «несклоняемые» гру­зинские фамилии, как Орджоникидзе, Бадридзе или Палиашвили, Яшвили? Ничего страшного для русского текста нет. Кроме того, можно установить, если уж так хочется склонять, «супплетивное правило»: в именительном падеже (исходная форма!) Яблоньска, Яблоньски, а в косвенных — по русскому образцу: Яблоньской, Яблоньскую, Яблоньского, Яблоньскому... Но 6 для польских извольте беречь! Это «национальная метка», пусть она будет цела»1.



В литературе немало данных о «переводе» чешских, литовских, латвийских, польских, венгерских имен2, на которых мы останавливаться не будем. Переводчику нуж­но постараться уточнить, что относится к области грам­матики и не подлежит транскрипции (например, инверсия имени и фамилии в венгерских именах — мы говорим не Лист Ференц, а Ференц Лист), а что составляет «нацио­нальный костюм»3 и должно быть передано при переводе (например, суффикс -увна — -owna в польских девичьих именах).

И имя-отчество в русских именах, уникальная особен­ность, не имеющая подобной ни в одном языке, в том числе и славянских: Петр Иванович и Ирина Георгиевна могут быть в принципе только русскими, и если можно говорить о «национальном костюме» в ономастике, то это

'Реформатский А. А. Указ, соч., с. 329—330.

2 Реформатский А. А. Указ, соч.; Левый И. Указ соч.; Россельс Вл. Перевод и национальное своеобразие подлинника; Молочковский Ю. Легче или труднее? — МП, 1962, 2; Кундзич О. Переводческий блокнот. — МП, 1966, 5.

3Кундзич О. Переводческая мысль и переводческое недомыс­лие.— Сб. Вопросы художественного перевода. М.: Сов. писатель, 1955, с. 235.

226


самый яркий пример. И здесь еще небольшая деталь: рус­ское отчество часто соответствует по форме югославским фамилиям, а кроме того, ту же форму нередко имеют и русские фамильные имена, но тогда обычно с другим ударением (Петр Максимович — имя и отчество, а Макси­мович, с ударением на предпоследнем слоге, — фамилия); и еще: нередко в разговорной речи отчество используется в качестве обращения. Важно здесь то, что все эти дета­ли — тоже детали «национального костюма», который следует перевоплотить в ПЯ.

От умного, тактичного введения в текст перевода чу­жих имен собственных в значительной степени зависит и успех в деле сохранения национального колорита всего произведения. А для этого требуется, помимо владения языками, еще и широкая переводческая культура. Полез­но также помнить, что, например, топонимы с течением времени меняются: сегодня столица Болгарии называется София (с ударением на первом слоге), прежде называ­лась Средец, а еще раньше — Сердика, что древний Царь-град (болг. Цариград) стал впоследствии у русских Кон­стантинополем, а теперь известен под своим турецким именем — Стамбул (болг. Истамбул); что болгарский го­род Плевен во время русско-турецкой войны 1877— 1878 гг. русские называли Плевной и т. д.

Впрочем, это уже исторический колорит. Здесь же, в заключение, мы только пожелаем еще раз переводчикам тщательнее присматриваться к именам собственным, ста­раясь путем транскрипции «сохранить «чужое», исполь­зуя средства своего» (Гердер), но не называя Байрона Георгием или Нойштадт Новгородом.

1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   21


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница