При переводе следует добираться до непереводимого, только тогда можно по- настоящему познать чужой народ, чужой язык



страница10/21
Дата22.04.2016
Размер4.65 Mb.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   21
Глава 11

ПЕРЕВОД СОВЕТИЗМОВ

Звучат во всех краях планеты Без перевода, как Москва, Большевики, Октябрь, Советы, Мир, Спутник — русские слова.



А. Твардовский

Советизмы, слова рожденные Великим Октябрем, представляют для переводчика с русского языка особый интерес потому, что хочется и нужно каждый из них довести до сознания и сердца иностранного читателя, а сделать это бывает иногда мучительно трудно.

Для определения этой группы реалий, о которых еще Л. Н. Соболев писал как о «советских неологизмах», «советских реалиях» ', воспользуемся дефиницией, точнее — дефинициями Г. В. Чернова. Включая в свои исследования «так называемые «советизмы», которые он причисляет к БЭЛ, автор отмечает, что это «слова и словосочетания, возникшие за годы советской власти, или старые слова и словосочетания, у которых в этот период возникли новые значения» 2. Однако это может послужить только началом дефиниции, которую мы дополним его же определением БЭЛ (родового понятия) как слов, названных «безэквивалентными, то есть не имеющими постоянного устойчивого эквивалента, приемлемого в различных контекстах»3, лишний раз подчеркнув специфическую советскую окраску этих единиц.

В рамках этого определения о советизмах писали многие авторы4, рассматривая их с разных точек зрения:

'Соболев Л. Н. Пособие по переводу с русского языка на французский, с. 287.

2 Ч е р н о в Г. В. К вопросу о передаче безэквивалентной лексики при переводе советской публицистики на английский язык, с. 226.

3 Т а м же, с. 223.

4 Приведем некоторые из работ: Верещагин Е. М., Костомаров В. Г. Указ. соч. Изд. 2-е, с. 77 и ел. [к советизмам мы бы отнесли и приведенные в п. 2 их генетической классификации «Слова нового быта»]; Акуленко В. В. Вопросы интернационализации словарного состава языка. Харьков: Изд. Харьков, ун-та, 1972, с. 180—182; Гвоздев А. Н. Указ, соч., с. 87; К а т-Ц е р Ю. М., К у н и н А. В. Письменный перевод с русского языка на английский. М.: Высшая школа, 1964, с. 89—90 и др.

141


как элементы русской лексики и, первоначально, в качестве неологизмов ', с учетом способов образования и в связи с методикой преподавания русского языка и литературы иностранцам, как международные лексические единицы и заимствования из иностранных языков, как элементы фоновых знаний о советской стране и коммунистической идеологии, наконец, как БЭЛ и объект теории перевода. Не претендуя на столь широкий охват, мы ограничимся перечислением лишь некоторых особенностей перевода советизмов, опираясь на общие закономерности перевода реалий и на работы писавших до нас. Своеобразие советизмов можно искать прежде всего в их отличиях от реалий. Просмотрев перечисленные у Е. М. Верещагина и В. Г. Костомарова советизмы, включенные в первые два пункта генетической классификации этих авторов, нетрудно убедиться, что далеко не все они обладают основными признаками реалий — национальным колоритом и отсутствием эквивалента на другом языке. А между тем характерным для них является другое качество, встречаемое не у каждой реалии. Например, такие единицы, как «очередной отпуск», «общественные фонды», «детский сад», «производственное обучение», «индустриализация», «депутат», «выполнение плана» и т. п., в отличие от реалий, имеют в других языках достаточно полноценные соответствия. Например, соответствия стипендии — болг. «стипендия», англ, scholarship, fellowship и др., фр. bourse (d'enseignement), нем. Stipendium — с виду покрываются в отношении референтов: «стипендии» есть, должно быть, во всем мире и, очевидно, везде это — «постоянное денежное пособие, выдаваемое учащимся в учебном заведении» (Ож.). Но можно ли государственную стипендию, получаемую в Советском Союзе (и социалистических странах) миллионами учащихся, поставить на одну доску с дарованными ч а стн ы м лицом илифондацией крохами пресыщенной филантропии? «Депутат» — на всех языках депутат (болг. «депутат», англ, deputy, фр. depute, нем. Deputierte), но ведь между «депутатом трудящихся» и теми, другими депутатами сравнение явно противопоказано...

1 Но уже в более поздней работе, специально посвященной неологизмам русского языка, мы находим сравнительно мало слов (в первую очередь, спутник и др. «космические» объекты), которые можно было бы отнести к советизмам (см.: Брагина А. А. Неологизмы в русском языке. М.: Просвещение, 1973).

142

Различие здесь мы видим прежде всего в фоне. Конечно, фоновые несоответствия существуют и между другими народами, даже соседними, и их языками. Здесь, однако, в основе глубоких фоновых различий лежат коренные расхождения между советским и несоветским образом жизни в целом, которые отражаются чуть не на каждой детали, на каждом слове.

«Коренная перестройка общественной жизни»1 в советскую эпоху обусловила и сдвиг в семантике русской лексики: появление слов, обозначающих новые понятия, и изменение значений многих старых слов с изменением обозначавшихся ими в прошлом понятий. Таким образом, в дополнение к коннотативному значению, к национальному колориту обычных реалий, советизмы обладают своим, специфическим только для советского строя социальным колоритом, чем они в ряде случаев и отличаются от других реалий.

Трехступенчатая, так сказать, коннотация (национальный, исторический и социальный колорит), необходимость передать при переводе характерные особенности в корне отличного образа жизни, о котором у читателей, если и имеются кое-какие, то во многих случаях не слишком ясные и объективные сведения, делают перевод советизмов чрезвычайно трудным, в частности на языки несоциалистических стран. И здесь еще одно специфическое отличие советизмов от других реалий мы видим в необходимости особого учета языка, на который делается перевод: предназначен ли он для читателей из стран социализма или для читателей стран вне нашего лагеря. Косвенно эту особенность отмечает и А. Д. Швейцер: «Наблюдается следующая закономерность: в текстах, рассчитанных на специалистов, на читателей, знако: мых с советскими реалиями, преобладают такие способы передачи «советизмов», как транслитерация и калька (например, агитпункт — agitpunkt, дружинники — dru-zhinniki, область — oblast, товарищеский суд — comradely court), тогда как в текстах, адресованных более широкой аудитории, чаще встречаются объяснительный, описательный и другие виды перевода (например, агитпункт— voter education centre, дружинники — volunteer patrols, товарищеский суд — citizen court), а транслите-

'Верещагин Е. М., К о сто м ар q в В. Г. Указ, соч. Изд.
2-е, с. 77. •'••- •' ••••••': • • •••

143


рация н калька обычно сопровождаются пояснительным комментарием»1.

А. Д. Швейцер рассматривает перевод только газет-но-информационных и публицистических текстов и только на английский язык; тем не менее, замеченная им закономерность полностью соответствует нашим наблюдениям в отношении перевода советизмов в любом тексте и на любой язык: так как советская действительность знакома среднему читателю из социалистических стран (это соответствует в цитате «специалистам» и «читателям, знакомым с советскими реалиями»), там транскрипция или калька будут наиболее привычными приемами перевода, в то время как для француза, англичанина, американца, одним словом, для любого читателя из несоциалистических стран, такой перевод окажется просто недостаточным. Часто в таких случаях, чтобы довести до сознания целостное значение реалии, потребуются иные, более действенные средства осмысления.

Это приводит нас к мысли, что перевод советизмов с точки зрения адресата зависит и от принадлежности этих единиц к 1) собственно советизмам, 2) региональным со-ветизмам или 3) интернациональным советизмам. Очень четкой границы между ними, а в особенности между последними двумя группами провести нельзя; например, Совет — как интернациональная, так и региональная реалия, но это разделение поможет переводчику не упускать в таких случаях из виду некоторую градацию в подборе способов перевода.

Собственно советизмы — реалии, характерные для Советского Союза (совхоз, неотложка, ЖЭК, целинник, стахановец), — переводят, обязательно учитывая отсутствие их референтов в стране читателя перевода, не упуская тем не менее из виду то общее положение, что читатель из социалистической страны в любом случае обладает более обширными фоновыми знаниями об СССР по сравнению с читателями из капиталистических стран.

Региональные советизмы, которые для любой социалистической страны чаще всего мало чем отличаются по существу от национальных, переводятся на языки стран социализма принятыми там эквивалентами, обычно транскрипциями или кальками: субботник, болг. съботник, чеш. subotnik; дом культуры, болг. дом на кул-

1 Швейцер А. Д. Указ, соч., с. 251. 144

турата, чеш. dum osvety; комсомолец, болг. комсомолец, чеш. komsomolec. При переводе на языки несоциалистических стран, как и в случае собственно советизмов, учитывается малая (или превратная) осведомленность читателя. Они передаются используемыми для реалий приемами, причем одной транскрипции большей частью бывает недостаточно.

Интернациональные советизмы, такие, как Совет, спутник, большевик, настолько широко известны, что их не нужно особо оговаривать и объяснять; достаточно бывает обычной транскрипции.

Авторы причисляют советизмы — во всяком случае многие из них — к терминам. «Подавляющее большинство проанализированных слов и словосочетаний носит терминологический характер. Эти слова и выражения являются общественно-политическими и экономическими терминами (небольшое число — технические термины и термины других специальных отраслей). Однако характерной особенностью, не позволяющей отнести их безоговорочно к чистому термину, является их широкое вхождение в общенародный язык, их общеупотребительность как в художественной литературе, так и в разговорном и бытовом стилях речи», — пишет Г. В. Чернов и дальше уточняет: «Любой «советизм» является термином, поскольку содержанием его является социально-экономическое понятие, имеющее строго определенные рамки...»1.

Мы бы не сказали, что к терминам можно отнести любой советизм. Но в принципе это и не имеет особого значения: признаки реалии в советизмах, по-видимому, преобладают над терминологическими, что и приводит их к переводу не термином, а приемами передачи реалий: в любом случае мы стремимся сохранить колорит. Даже если допустить, что советизмы — термины, то придется добавить, что это термины своеобразные или единицы, стоящие на границе между реалиями, терминами и общеязыковой лексикой.

Это подтверждается и переводами советизмов, которые мы находим в двуязычных словарях: большинство либо транскрибируется, либо переводится кальками, а нередки случаи и транскрипции и перевода. Транскрипции подвергается слово стахановец: болг. стахановец, чеш. stachanovec, англ, полукалька stakhanovite. Кальками и полукальками являются ударник, англ, shock-worker (на-

'Чернов Г. В. Указ, соч., с. 227.

145

ряду с транскрипцией udarnik), также фр. oudar-nik, travailleur de choc, нем. StoBarbeiter (только полукалька). Примером функциональных аналогов являются: ленинец, англ, и нем. Leninist, фр. Leniniste, чеш. Leninovec, ит. Leninista.



Если рассматривать советизмы с точки зрения фор-м ы, то окажется, что по сравнению с другими реалиями среди них больше устойчивых словосочетаний типа составных терминов, каковыми они обычно и являются, и гораздо больше аббревиатур. На переводе это отражается в том смысле, что почти все словосочетания калькируются: пятилетний план, болг. петгодишен план, англ, five-year plan, фр. plan quinquennale, нем. Funf-jahrplan; Верховный Совет СССР, болг. Върховен Съвет на СССР, англ. Supreme Soviet of the USSR, фр. Soviet Supreme de L'U. R. S. S., нем. Der Oberste Sowjet der UdSSR.

Таким же образом передаются и сложносокращенные слова: стенгазета, болг. стенвестник, англ, wall-newspaper, фр. journal mural, нем. Wandzeitung.

Отметим характерную особенность советизмов-аббревиатур: многие из них своим статусом реалий как бы обязаны именно своей сложносокращенной форме. Таковы, например, педсовет, педколлектив, партактив, пищеблок, санузел и т. п. Педагогические советы, за исключением фоновой стороны значения, о чем шла речь выше, мало чем различаются в разных странах: педагогический совет имеется в любом учебном заведении любой страны, но аббревиатура педсовет (ср. болг. педсъвет), скажем, во французской школе была бы аналоцизмом (подробнее об аббревиатурах см. ч. II, гл. 9).

Среди советизмов-аббревиатур есть немало и имен собственных таких, как СССР, КПСС, ВДНХ, МХАТ, ТАСС и т. д., которые приведены у Е. М. Верещагина, В. Г. Костомарова в общем ряду с остальными сложносокращенными словами. В переводе они передаются как соответствующая группа имен собственных (подробнее см. ч. II, гл. 2).

После Великой Октябрьской социалистической революции русский язык приобрел мировое значение, что позволило В. И. Ленину уже вскоре после победы советской власти отметить это: «Мы достигли того, что слово «Совет» стало понятным на всех языках»'. И хотелось бы

'Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 38, с. 37. 146

добавить, что возрастанию Популярности русского языка, проникновению многих русских слов и понятий в другие языки способствовали советские переводчики.

Мы изложили в этой главе только самые общие положения, некоторые наши наблюдения и замечания. Думается, что вопрос о советизмах и переводе советизмов должен стать темой самостоятельного исследования советских теоретиков перевода.

Глава 12

ОМОНИМИЯ РЕАЛИЙ В ПЕРЕВОДЕ

Классическим примером обусловленного омонимией переводческого ляпсуса является болгарский перевод фразы «в воздухе пахло сиренью и порхали бабоч-ки» — «във въздуха миришеше на сирене и пърхаха бабички». (Разрядка наша — авт.) Такие абсурдные соответствия, как «запах сирени» — «запах брынзы» и «порхающие бабочки» — «фыркающие старушки», теперь встречаются редко, но они отнюдь не отошли еще в область анекдотов. То здесь, то там наталкиваешься на вредную старушку, крепко держащую фронт, даже иной раз в неплохих переводах...

С точки зрения переводоведения . частную проблему омонимии' реалий можно рассматривать в нескольких аспектах:

1. Омонимия а) как причина ошибок в переводе (омонимия и переводчик) и б) как повод для неверных, уводящих в сторону от основного русла ассоциаций (омонимия и читатель перевода).

2. Омонимия а) в плоскости одного языка (внутри-языковая), б) в плоскости пары языков и в) в плоскости нескольких языков (межъязыковая).

3. Омонимия а) между реалиями и б) между реалиями и рядовыми словами.

4. Омонимия в плоскости а) близкородственных языков и б) разносистемных языков.

1 Наряду с омонимией — звуковым и графическим совпадением двух или нескольких лексических единиц, мы в это понятие включаем и паронимию — близость, т. е. неполное их совпадение, а также, в ряде случаев, и многозначность, с точки зрения перевода не отличающиеся качественно от внутриязыковой омонимии.

147


Рассматривать эти аспекты в отдельности нельзя: они взаимосвязаны и взаимозависимы, во многих пунктах совпадают, так что, расчленяя вопрос, пришлось бы повторять уже сказанное. Например, омонимия в качестве причины допускаемых переводчиком промахов зависит в той или иной мере от остальных аспектов: как внутри-языковая, так и межъязыковая омонимия могут подвести переводчика; одинаково опасны омонимы-реалии и омонимия между реалиями и нереалиями; наконец, особенности омонимии при близкородственных, в отличие от далеких по происхождению, языках могут касаться всех случаев и пополнят количество допущенных промахов и обманутых читателей.

Так как явления омонимии наиболее ярко выступают при сопоставлении лексики близкородственных языков, постараемся раскрыть их особенности в отношении реалий на материале переводов в плоскости русского и болгарского языков.

Хорошим началом будет не раз цитированное мнение болгарского академика Вл. Георгиева об этой лексической близости: «..от 60 до 80% русской лексики, — пишет он, — близки и понятны среднеинтеллигентному болгарину»'. Возможно, что в отношении реалий этот процент не столь велик (особых исследований мы не проводили), но все же переводческие ошибки, обусловленные омонимией, скидывать со счетов не следует. Вот характерные примеры.

Начнем с русской реалии четверть, удобной тем, что она охватывает все перечисленные нами возможности омонимических ошибок. «Один раз, помню, в день своего бывшего ангела, я четверть выкушал», — говорит у М. Зощенко2 горький пьяница, только что заявивший, что теперь больше двух бутылок ему «враз нипочем не употребить»; в болгарском переводе четверть превратилась в «четверть литра», что, разумеется, намного ниже суточной нормы «героя». Как мера жидкости рус. четверть равна 3,1 л, а такая порция, действительно, могла запомниться, тем более что совпала с «днем бывшего ангела». Меру с тем же названием встречаем у А. П. Чехова: «Не могу ли я, голубчик, купить у вас четвертей пять ов-

са»'— обращается доктор к Ивану Евсеичу, подсказывая ему таким образом «лошадиную фамилию» и... в немалой степени затрудняя переводчиков. Один из них, не поняв, о чем идет речь, или не потрудившись выяснить — все так ясно!, переводит «пет четвъртини овес», что по существу ничего не говорит болгарскому читателю: «четвъртина» = четвертая часть, четвертая доля, но чего— неизвестно. Другой переводчик понял, что имеет дело с реалией-мерой, больше того — он сумел сохранить и колорит, введя другую традиционную русскую меру — пуд, но явно переоценил потребности докторовой лошади, написав «сотню-две пудов»; тем не менее, такое решение мы считаем вполне правильным.

Если поискать слово четверть в БАС, то окажется, что в этой реалии скрыто еще немало потенциальных переводческих ошибок, так как это еще и старая русская мера длины, равная четверти аршина (17,775 см), и старая русская мера земли, равная около 1,5 десятины, а из другого источника мы вычитали еще об одном ее значении: «вощаная четверть» — весовая единица, равная 12 пудам.

Не следовало бы транскрибировать при переводе с русского языка и такие реалии, как изба и урядник: аналогичные болгарские слова — не реалии и имеют другие значения: болг. «изба» (с ударением на первом слоге) равнозначно рус. «подвал» или, чаще, «погреб», в том числе и винный, а в устарелом значении — «распивочная». Поэтому, когда в болгарском переводе находишь что-нибудь вроде*«селянинът живееше в изба» (крестьянин жил в погребе), невольно подозреваешь слабую осведомленность переводчика в области русской лексики. «Уредник» в болгарском языке имеет несколько значений, совсем далеких от «унтер-офицера в казачьих войсках царской армии» или «нижнего чина уездной полиции в царской России» (MAC), и урядник в болгарском переводе может увести мысль читателя в сторону от действительных значений.

Если расположить лексические ошибки в переводах с русского языка на болгарский по обусловливающим их причинам, то на первом месте, несомненно, будут ляпсусы, вызванные лексической близостью — омонимией (вну-триязыковой и межъязыковой). Так, в одном из своих значений — устаревшем — ряд в русском языке будет



1 Георгиев Вл. Езиково сближение на славянските народи. —• Език и литература, III, кн. 4, 1948, с. 245.

2 Зощенко М. Рассказы, с. 85. ,,.-,:

148


1 Ч е х о в А. П Собр. соч. в 12-ти томах. Т. 3. М.: Гос. изд. худ. лит.,
1961, с. 162. , . . - .

149

реалией; обычный болгарский перевод словами «ред», «редица», который можно ожидать от введенного в заблуждение близостью формы переводчика, не годится; скорее всего это будет реалия чаршия, но и она не всегда подойдет: ряды в значении «торгового здания» можно будет приблизительно передать болг. «базар» (в значении «крытый рынок», а обычный рынок, соответствующий рус. «базару», будет «пазар»; но «отивам на пазар» обычно значит не «иду на базар», а «иду за покупками»). Из значений рус. тройки только одно будет реалией, и здесь ошибка менее вероятна; скорее можно ожидать, что переводчик примет одно из рядовых слов за реалию — костюм «тройка» за «лошадей». Слово полька как танец можно считать реалией, которой соответствует болг. полка; другой омоним — женский род от слова «поляк», болг. «по-лякиня», а третий омоним (по MAC) — вид мужской стрижки («стричься под польку») — несомненная реалия, в Болгарии неизвестная, соответствий не имеет и, вероятно, не будет иметь, поскольку, будучи модной в 50-е годы, она устарела, вышла из употребления, а, кажется, и из языка (у Ож. нет).

Говоря об омонимии в плоскости русского и болгарского языков, стоит особо отметить и пласт лексики, в котором, благодаря общему происхождению слов, омонимия (во всяком случае на нашем материале) наблюдается довольно часто: это тюркизмы в русском и турцизмы — в болгарском языке. Возьмем хотя бы болгарскую реалию чардак. Первое, о чем несомненно подумает русский человек, наткнувшись на это слово, будет, конечно, соответствие «чердак». Оба слова тюркского (или персидского) происхождения, в русский и болгарский языки пришли из турецкого (по Фасмеру, в русский — от крымских татар), «в турецком языке означает: открытая беседка на четырех столбах» (СТРЯ), а в болгарском — «крытая площадка в доме перед комнатами» (БТР), иногда наподобие веранды или галереи вдоль наружной стены дома, т. е. с чердачным помещением не имеет ничего общего, кроме этимологии. Поэтому, с одной стороны, русское «поднялся на чердак» нельзя перевести болг. «качи се на чардака», а с другой, в переводе на русский язык нельзя транскрибировать болг. чардак: слишком незначительна разница между формами обоих слов и велика опасность неправильного осмысления. Такой же эффект имела бы транскрипция болгарской реалии (персидско-турецкое слово) сарай при пере-

150

воде на русский язык (несмотря на достаточную популярность среди русских Бахчисарайского фонтана); переводить следовало бы функциональным аналогом — «палаты», «дворец», даже «хоромы» или «чертог» (по совету К. И. Чуковского), хотя и имеется в виду жилище турецкого вельможи.



Опасные своей омонимией реалии тюркского происхождения приводит Вл. Россельс ': уста в значении «мастер» и ага; слова взяты из перевода с азербайджанского, но есть они и в болгарском: уста в том же значении (каждый болгарин знает крупнейшего архитектора болгарского Возрождения — Уста Колю Фичето), а ага — не хозяин, как, видимо, в Азербайджане, а турецкий администратор или, расширительно (и «почтительно»), просто «турок». Сюда добавим еще древнерус. терлик (тоже тюркского происхождения) и обычное болгарское слово— матерчатая туфля терлик; смысловая разница между ними велика, но тем не менее от ошибок никто не застрахован: и то и другое — предметы одежды.

Большие затруднения возникают при более значительной близости значения между омонимичными словами. Таратайка — рус. и болг. — при полном звуковом и фонетическом покрытии и принадлежности к одному родовому понятию (повозка) различаются отчасти семантически и совершенно не совпадают по стилю: болг. таратайка скорее соответствует «драндулету», так что между русской реалией и соответствующей ей болгарской единицей отношения такие, как между конем и Росинантом. «Татарское пиво из пшена»2, согласно объяснению Л. Толстого или по Ушакову, «легкий хмельной напиток из проса, гречи, ячменя (в Крыму, на Кавказе)» — буза, отличается от болг. и тур. (СТРЯ) бозы (произношение, между прочим, почти идентично с рус.) лишь концентрацией спирта: в последней она почти нулевая, так что это «сладковатый безалкогольный напиток» (РСБКЕ); бозу рекомендуется пить кормящим матерям и маленьким детям, а о бузе Лермонтов пишет: «[Черкесы] как напьются бузы на свадьбе или на похоронах, так и пошла рубка»3. (Разрядка наша — авт.) Положение с ее транскрибированием при переводе на болгарский



1 Россельс Вл. Перевод и национальное своеобразие подлинника, с. 168.

"Толстой Л. Н. Собр. соч. Т. 3, с. 186. 'Лермонтов М. Ю. Собр. соч. в 4-х томах. Т. 4, с. 14.

151

осложняется еще двумя обстоятельствами: наличием в русском языке другого, просторечного омонима (ср. «бузить», «бузотер»), и очень широким распространением в Болгарии упомянутого напитка. Сюда же можно добавить айран (айрян) с приблизительно одинаковым значением в обоих языках, но с большим различием в употребительности, каймак, являющийся в русском языке реалией, в болгарском — нет, со значительным различием в стиле и употребительности, и т. д.



Употребительность реалии в ИЯ и ее «знако-мость» в ПЯ как дополнительные к омонимии обстоятельства должны заставлять любого переводчика задуматься, прежде чем вводить ее в текст перевода путем транскрипции. Например, в русском языке достаточно хорошо известно английское светлое пиво эль, но, вероятно, мало кто знает, что этим же словом ale, редком и в ИЯ, обозначается «деревенский праздник в Англии» (БАРС), введение которого в той же транскрипции весьма рискованно: слишком популярно пиво-эль. С другой стороны, использование иных средств передачи реалии тоже нежелательно — реалия яркая, любое объяснение лишит ее колорита. Решений, на наш взгляд, может быть два: либо ввести в знакомой транскрипции и очень тщательно оговорить, осторожно привлекая все необходимые средства осмысления, либо перенести его в текст в фонетической форме, более близкой к оригинальной — эйл, что позволит избежать фонетической и смысловой связи с пивом. Впрочем, в любом случае последнее слово остается за контекстом.

И в заключение несколько слов о предупреждении случайных аллюзий и ассоциаций. Например, такое невольное отвлечение внимания читателя может получиться при транскрибировании в болгарском переводе рус. палаш (как военной реалии), так как болгарин примет его в первый момент за «ищейку» или «гончую». Ложную ассоциацию может вызвать и заимствование в русском переводе болгарского названия холодного супа — таратора: читателю он напомнит «тарато-ру» или «тараторку», у которого/которой мало общего с напоминающим окрошку блюдом.

Случайные аллюзии и ассоциации, вызванные такими первомоментными отклонениями внимания в неправильное русло, опасны тем, что обычно они не о д н о-моментны, а часто врезаются в память читателя, мешая правильному восприятию, заслоняя собой желаемый

152


и созданный автором образ: говорят ведь, что первое впечатление самое сильное, самое свежее; известно также, что переучивать всегда труднее, чем научить. Например, когда в болгарском переводе китайского стихотворения читатель встречает слово танци, оно неизбежно вызывает в сознании определенный образ еще прежде, чем глаза, скользнув в нижний конец страницы, прочли в сноске, что имеется в виду не множественное число от слова «танец» (болг. «танци»), а «потомки Танской династии». Или, опять-таки в переводе с китайского, в стихе «Много ли е пътят» (Много ли дороги) слово ли естественно будет воспринято в значении вопросительной частицы, как по-русски, и, уже получив это первое впечатление, читатель обращается к сноске, чтобы установить, что «ли = 0,576 км»1.

Глава 13


ПЕРЕВОД РЕАЛИЙ-МЕР

Наименования мер, обозначающих единицы веса, длины, площади, объема жидкостей (сыпучих тел) и т. д., обладают, с точки зрения перевода, некоторыми особенностями, которые заслуживают внимания. В сущности говоря, большинство наименований этих единиц — типичные для ИЯ термины, и реалиями их делает неповсеместное распространение; когда метрическую систему примут во всех странах, — а такова современная-тенденция, — реалий-мер в синхроническом плане не будет. Необходимость более пристального рассмотрения вопроса о переводе реалий-мер обусловлена и значительными различиями в подходе к нему в художественной литературе, а также слишком прямолинейным теоретическим решением в одних2 и отсутствием решения в других работах по теории перевода.



1 Примеры взяты из журнала «Септември», 1959, № 10, ее. 116 и 120. Кстати, можно было избежать этих «уводящих помех»; например, в первом случае вместо танци можно было бы несколько изменить графическую форму при сохранении фонетики: тантси, а во втором— заменить реалию-меру функциональным аналогом, например, «Дълъг беше пътят», «Пътят е безкраен» или «Нелегка дорога», «Нет конца дороге» и т. п.

2 Ср., например: Л е в ы и И. Указ, соч., с. 134; Л е в и ц к а я Т. Р,. Фитерман А. М. Теория и практика перевода с английского языка на русский, с. 115.

153

6—747

Рассмотрим здесь некоторые основные положения.

1. Единицы мер, связанные с числительными или другими количественными словами, являются в любом тексте носителями информации об определенном расстоянии, весе, объеме и т. д. Чтобы воспринять эту информацию, читатель должен знать реальные величины этих мер или хотя бы иметь приблизительное представление о них. Отсюда прямой вывод, что значения соответствующих единиц должны быть так или иначе указаны и в переводе или, во всяком случае, поданы таким образом, чтобы читатель мог догадаться о них.

Точные цифры всех единиц физических величин указаны в специальных справочниках и энциклопедиях; принадлежащие данному народу меры приводятся нередко в соответствующих двуязычных словарях (см., например, «Таблицу перевода англо-американских единиц измерения в метрическую систему» в конце 2-го тома БАРС). Тем не менее, переводчику и самому полезно иметь некоторые общие сведения в этой области.

Хороший переводчик знает все о переводимой им книге, об отраженной в ней жизни народа, его культуре и быте, и, разумеется, о системе мер, как действующих, так и тех, которые использовались прежде. Но знать или уметь узнать нужно еще больше. Например, некоторые исторические данные о метрической системе позволят переводчику избежать досадных анахронизмов.

Метрическая система — наиболее распространенная из подобных систем — принята как официально действующая во многих странах. Впервые она была введена во Франции декретом от 7 апреля 1795 г.; в России система «метр, килограмм, секунда» используется наряду с национальными мерами с 1875 г., а введена официально законом уже после Великой Октябрьской социалистической революции (в 1918 г.); в Болгарии она действует с 1889 г., уже десять лет спустя после освобождения от Османского ига. В США метры, килограммы, литры и пр. употребляются факультативно (но не в речи), параллельно с традиционными мерами, а в ряде других стран они либо вводятся в настоящее время, либо будут введены.

Все эти данные — о странах и датах — приведены не просто потому, что переводчику это нужно для общей культуры, а чтобы предупредить вполне реальную опасность введения в текст анахронизмов и знало-ц и з м о в (см. гл. 8) — употребления в такой-то стране

154


и в такое-то время мер, которых тогда там и быть не могло.

Другие полезные сведения касаются наименований различных мер и их фактического содержания. Есть, например, единицы с одинаковым названием, нос различным содержанием у разных народов. Приведем характерный случай с путевой мерой миля (от лат. milia раззит = тысяча шагов): в различные эпохи и в разных странах она обозначала и сейчас обозначает свыше 25 неодинаковых расстояний в границах от 580 до 11293 современных метров. Вот некоторые из этих величин:



580 м

1388 м


1481 м (уКийе 1482)

1524 м


1609,344м

1852 м(= 10 кабельтовых) 1853,184м 1920 м 7420,44 м 7467,60 м



: 10000 М : 11200 М

Величины меры-реалии миля (данные взяты из 3-го изд. БСЭ, ЭС, КБЕ, ACD)

Египетская м. Древнегреческая м. Старая римская м. Английская (обыкновенная) м. Сухопутная уставная м.

(в Англии и США) Морская международная м.

(в большинстве стран) Морская м. в Великобритании Древнеарабская м. Географическая (немецкая) м. Русская старая м. Шведская м. Старочешская м.

Миля, конечно, не единичный случай в этом отношении. «Не так давно, всего два-три столетия назад, в Европе насчитывалось около сотни футов различной длины и двадцать разных по весу фунтов»'. Известно также, что англ, бушель отличается по емкости от ам., что в англ. кварте 1,136 л., а в ам. — 0,946 л (сведения, небезразличные, например, для автомобилистов, употребляющих зарубежный антифриз и вынужденных учитывать эти цифры при его разбавлении), что не каждый центнер равен 100 кг, и т. д.

Одинаковые по названию, но разные по содержанию



1 Матушкин Б. Удивительная жизнь мер. — «Неделя», 1971, № 35.
6* 155

меры бывают и в границах одной страны. Версту в XVII— XVIII вв., например, «определяли в 500, и в 700, и в 1000 саженей, причем сажень могла колебаться от 1,95 до 2,13 м»'. Локоть, если не считать его разновидностей («неполный локоть», или «кольцо», «иванский локоть», «любский локоть» и т. д.), обозначал минимум два размера. Своеобразная китайская мера ли, в зависимости от случая (неодинаковые иероглифы), может быть единицей как веса золота и серебра, так и длины, равной 0,33 мм или 576 м.

И больше того — не только в одной стране, но и в части страны бывали одинаковые по названию и разные по содержанию меры. «В Нью-Йорке, — продолжает цитировавшийся выше Б. Матушкин, — в XX веке применяли четыре разных фута: нью-йоркский, бумвинский, вильмс-бургский и фут 26-го района города».

2. Единицы мер как термины присущи точным наукам, «изобразительными средствами» которых они являются, наряду с цифрами и знаками; языком же искусств, в том числе и художественной литературы, являются образы. Так что попадая в язык образов, меры-реалии служат не столько для передачи точной информации, сколько для создания в воображении читателя зримого представления об описываемом фрагменте действительности.

Например, вместо того чтобы говорить о необыкновенной высоте пальмы, В. М. Гаршин рисует ее образ языком цифр: «На пять сажен (разрядка наша — авт.) возвышалась она над верхушками всех других растений..»2. Точно так же, когда герой «Олеси» А. И. Куприна сетует на то, что живет очень далеко от города, эта отдаленность становится гораздо более осязаемой благодаря употреблению соответствующей меры: «в сотнях верст (разрядка наша — авт.) от городской жизни»3.

К таким «цифровым описаниям» писатели нередко прибегают, чтобы передать те или иные черты своих персонажей. Описывая героя «Анафемы», А. И. Куприн говорит, что в дьяконе было «около девяти с половиной пудов (разрядов наша — авт.) чистого веса»4. Сам по



1 И, 7.VI.1977.

2 Гаршин В. М. Сочинения. М.-Л.: Гос. изд-во худ. лит-ры, 1960,

с. 91. 3Куприн А. И. Собр. соч. в 9-ти томах. Т. 2. М.: Изд-во Худож.

лит-ра, 1971, с. 316. 4 К у п р и н А. И. Собр. соч. в 9-ти томах. Т. 5, с. 455.

156 *'i

себе вес отца Олимпия, конечно, мало интересует читателя, но благодаря использованному автором приему характеристики он получает довольно верное представление о могучем телосложении дьякона, что в свою очередь связано с важным для этого рассказа не менее могучим его голосом.

Приведенные примеры позволяют установить некоторые закономерности в применении такого оформления литературных образов. Точность цифровых показателей, как и следует ожидать, не играет той решающей роли, которую она имеет в научно-техническом тексте; закономерной будет скорее приблизительность. Поэтому в художественном тексте так часто можно встретить и не отличающиеся высокой точностью обозначения, вроде «фунта три», «на аршин и более», «чуть не на полсажени», «една-две оки», «до седем лакти», a span or so, more than two pounds, etwa zwei Morgen, fast drei Ellen lang, environs dix arpents и т. д.

Даже там, где приблизительность не обозначена соответствующим оборотом, размеры, вес, расстояние, объем не воспринимаются как точные, а закономерно округляются. Кроме того, бросается в глаза очень тесная семантическая спаянность реалий-мер с их непосредственным окружением и, в частности, с числительными: «в сотнях верст» = очень далеко, «на пять сажен выше» = намного выше, «целых двести десятин» = очень большая площадь и т. д.

И, наконец, еще один вывод, уже непосредственно касающийся перевода реалий-мер: приблизительное их значение чаще, чем при других реалиях, можно вывести из узкого контекста, т. е. нередко художественный образ бывает более или менее понятным и без знания точных величин соответствующих единиц. Прочтя: «Мы обрабатываем целых 14 танов земли», читатель может не знать, сколько составляет 1 тан, чья это единица и на каком языке, но из контекста ему ясно, что речь идет о мере поверхности и что «целых 14 танов» должно быть очень много. Точно так же, если о самой высокой точке на острове пишут: «всего пятьдесят футов над уровнем моря», то это, вероятно, очень мало.

Сравнительно реже в художественном тексте реалии-меры могут обозначать и точные количества и размеры. «Они прошли в докторский кабинет; больной сам встал на платформу небольших десятичных весов: фельдшер, свесив его, отметил в книге против его имени

157

109 фунтов. На другой день было 107, на третий 106» Ч Вес больного, в отличие от веса дьякона Олимпия у А. И. Куприна, указан точно, что опять же соответствует художественному замыслу автора. Вполне естественно, что, когда в оригинале использованы привычные для научной или технической литературы средства — термины, цифровой материал, четкие сухие формулировки и т. п., автор перевода должен использовать те же или такие же приемы: здесь не подойдут вполне допустимые при обычной передаче реалий-мер приблизительные или произвольно взятые величины.



3. Итак, бывает, что, когда читателю из контекста понятно значение чужой реалии-меры только в общих чертах, более или менее, этого не всегда достаточно для реалистического перевода. Осмысление незнакомой реалии-меры в узком контексте происходит в его сознании главным образом за счет числительного, а также и некоторых «наводящих» слов — «всего», «целых», «не больше» и т. п.; что же касается значения самой реалии, то очень часто наблюдается как бы неосознанное приравнивание его к величине собственной меры того же ранга. Таким образом, при всей «понятности» получается некоторое смещение («пять сажен» можно невольно приравнять к «пяти метрам») и недостаточная четкость образа. Поэтому в ряде случаев художественный образ при переводе намного выигрывает в яркости и четкости, если читатель вместо непонятной чужой реалии встретит реалию знакомую, привычную, которая создает в его воображении требуемый образ. В самом деле, если колорит произведения не зависит в значительной степени от окрашенности данной реалии-меры, зачем навязывать русскому или другому не англоговорящему читателю бушели — меру, не создающую у него количественного представления, когда целесообразнее перевести ее в килограммы, центнеры, тонны (конечно, со всей необходимой осторожностью) ?

Когда, допустим, англичанин, автор исторического романа, приводит в англ, милях расстояние, пройденное Александром Македонским от Греции до Персии, переводчик мог бы, видимо, перевести мили в «километры»: национальный колорит от этого не пострадает, поскольку обе меры — в равной степени аналоцизмы для Древней Греции и для Персии, но зато читатель перевода получит



1 Гаршин В. М. Указ, соч., с. 190. : 'О , '* •'.••.•.•••••• ,'•/

158


о походе великого полководца такое же впечатление, что и читатель подлинника. Миля, однако (не английская, конечно), имеет немаловажное преимущество перед «километром»: как путевая мера, она существовала в те времена — правда, не у греков, а у римлян, — но при ее употреблении не получится, по крайней мере, анахронизма. Вот почему «километр» употреблять здесь не стоит; миля будет меньшим злом, которое остается на совести автора, а более подходящим, хотя и спорным, приемом в смысле правомерности (переводчик делается в некоторой степени соавтором) было бы дать это расстояние в приблизительном пересчете на стадии или парасанги (1 парасан-га = 30 стадий). Мы касаемся лишь конкретного эпизода, который нужно увязать с текстом в целом.

Вообще прибегать к замене одних мер другими нужно осторожно во избежание нарушения колорита, исторической правды, общего тона. Можно посоветовать несколько решительнее производить такие замены в области термометрии, но, конечно, и здесь, всегда опираясь на контекст. Например, жалуясь на нестерпимую жару в одном месте своих очерков «Фрегат «Паллада», И. А. Гончаров указывает температуру 20 или 23°. Если переводчик механически перенесет это в свой текст, то читатель перевода на любой язык будет немало удивлен: какая же это жара? Между тем И. А. Гончаров везде дает температуру по почти незнакомой — вообще забытой — шкале Реомюра, упоминая об этом только в одном месте; так что 23° — это уже без малого 30°С. С другой стороны, читая северные рассказы Джека Лондона и встречая выражения вроде «5° мороза», любой европеец (за исключением англичанина) пожмет недоуменно плечами. Но это — читатель, а переводчик должен знать, что «по-нашему», по шкале Цельсия, это в самом деле холодно —15° мороза, так как Дж. Лондон пользуется действующей и поныне в Англии и Америке шкалой Фаренгейта. Поэтому в его южных рассказах можно встретить жару, примерно, в 85°, что будет не выше тех же 30° по Цельсию. Так что здесь затруднение для переводчика несколько иного характера. Замена одной шкалы другой (с соответствующим пересчетом) большей частью не вызывает серьезного смещения колорита: 15° мороза — это очень низкая температура, и читатель, получив это впечатление сильного холода, вряд ли будет доискиваться, в каких градусах он измерен. Но чтобы добиться этого «эффекта нейтральности», переводчик должен, во-первых, твердо знать,

:..•-•••£ • - ?-, • 159

что 100°C = 80°R = 212; но О°С и R = 32°F; во-вторых, учитывать, когда, где, по какой шкале измеряли (измеряют) температуру; в-третьих, быть уверенным, что контекст позволяет такую замену; в-четвертых, если позволяет, то достаточно последовательно и точно произвести ее; отступления в отношении последовательности допустимы лишь за счет каких-нибудь функциональных аналогов.

В таких случаях, когда самой реалии как лексической единицы в тексте нет, когда только подразумевается то или иное понятие, как при употреблении данной температурной шкалы, мы иногда говорим о «с к р ы т ы х реалиях» (см. также гл. 9).

4. Несколько ослабленный колорит многих реалий-мер, их приблизительные, «округленные» значения, а также участие в построении художественного образа, т. е. тот факт, что они действуют не столько на рассудок, сколько на воображение читателя, позволяет в ряде случаев наиболее удачным считать перевод при помощи именно функционального аналога. При таком решении можно обеспечить полную нейтральность замены, где это необходимо, а в случае надобности — и передачу соответствующей национальной и/или исторической окраски. Тот же герой «Олеси», чтобы задобрить ворчливую Мануйлиху, «захватил с собою полфунта чаю и несколько пригоршен кусков сахару»1. Переносить в перевод фунты не имеет смысла: контекст мало что выиграет в отношении колорита; передавать вес чая в граммах — 206,75 г, даже округлив их до 200 г, тоже не особенно удачно, так как герой явно захватил его в уже расфасованном виде; поэтому наиболее осмысленным, видимо, будет перевод нейтральной «пачкой чая» или «пакетиком (коробкой) чая». Переводчик должен, разумеется, заранее справиться о том, в каком виде в то время продавали чай, а это, может быть, позволит ему одним уже названием упаковки передать тот же колорит (конечно, не злоупотребляя какими-нибудь необычайными реалиями).

В аналогичных случаях, когда удобнее всего давать лишенный национальной окраски перевод, можно с успехом заменять фут — полушагом, а в болгарском — даже лучше пядью («педя»), аршин — шагом, сажень — двумя-тремя шагами и т. д. Допустим, когда раненый Иванов из «Четырех дней» В. М. Гаршина прикидывает, что

до убитого турка «сажени две», переводчик может свободно представить это расстояние в шагах, несмотря на то, что Иванов шагать не может, а будет ползти.

5. Есть, однако, некоторые положения, в которых переводчику приходится сохранять исходные цифровые данные или меры, и в таком случае наиболее подходящим приемом передачи реалий-мер — явных и скрытых — останется транскрипция.

Переносить реалию-меру в текст нужно, как и другие реалии, в тех случаях, когда она является организующим фактором, — стоит в центре внимания в данном узком контексте. Например, когда автор, говоря о выставке, пишет, что ему надолго запомнится «набор бронзовых эталонов от двух фунтов до двух пудов... образцовый аршин, питейные меры.., китайские лент ы, египетские р о т л и» ! (разрядка наша — авт.) и т. д., меры-реалии, конечно, сохранятся и в переводе.

О транскрипции можно подумать и в контексте, где название соответствующей национальной меры употреблено в прямой речи. «В прошлый понедельник я вытащил пескаря весом в восемнадцать фунтов и длиной в три фута от головы до хвоста»2 (разрядка наша — авт.),передает Джером К- Джером слова рыболова, в которых размеры и вес рыбы — немаловажная деталь повествования. И несмотря на то, что от приведения достаточно понятных для читателя цифровых данных описание несомненно бы выиграло (метровый пескарь!), вкладывать в уста английского рыболова-любителя сантиметры и килограммы, на наш взгляд, довольно рискованно: чувствительным окажется нарушение национального колорита. Так что, пожалуй, лучше уж дать читателю возможность самому вывести для себя из контекста заключение о действительных размерах выуженной рыбы, чем допустить нотку фальши в такой реплике.

Согласно нашим наблюдениям, так и поступает большинство переводчиков на русский язык даже в тех случаях, когда это книги не строго художественные. Например, в книгах о путешествиях мы обычно находим множество транскрибированных мер, оговоренных в сносках. В принципе такое решение, как будто, правильно, поскольку колорит в этих книгах играет важную роль, и тем не менее нам кажется, что существует некоторое увлече-

'Куприн А. И. Собр. соч. в 9-ти томах. Т. 2, с. 329. 160

1 Л Г, 9.IV.1975.

2 Джером Дж. К. Трое в одной лодке, с. 188.



161



ние в этом отношении. Если в современном тексте с начала и до конца переводчик будет переводить меры, привычные для автора, на привычные для читателя, то такой текст едва ли можно считать «обесцвеченным», тем более что колорит компенсируется обычно другими реалиями (например, географическими названиями), присущими уже не автору как носителю соответствующего языка, а описываемым им народам и странам. Введение непереведенных реалий-мер затрудняет чтение и восприятие написанного; читатель поминутно обращается к сноскам и, чтобы получить более или менее ясное представление об описываемой действительности, вынужден постоянно производить необходимые выкладки: ведь значение единичной меры, а не всей величины («Феддан = 0,4 гектара»), переводчик приводит в сноске только раз — когда встретил ее впервые; дальше уже считайте, дорогие читатели, сами: 200 федданов земли — это 200X0,4 = 80 га.

В других случаях желательность транскрипции зависит от величины реалии-меры и характера контекста. Вот одна из таких ситуаций. В свое время в болгарских газетах сообщалось об ультиматуме Англии и Франции Египту и Израилю о немедленном прекращении сражений и отводе войск «на расстояние около 16 километров от Суэцкого канала». Спрашивается, почему же именно 16, а не 17 или, круглым счетом, 15 км? Быть может, на то имелись какие-либо стратегические или политические соображения? Оказалось, что «около» — допущенная переводчиком отсебятина: расстояние было указано точно (и это естественно для такого рода документа) и составляло 16 км 9 м и 34 см, поскольку в ультиматуме говорилось о 10 английских милях. Мы считаем, что, если в оригинале по той или иной причине указывается «круглое число», в интересах именно этой «круглости» желательно и в переводе сохранить оригинальную меру. Так, когда в спортивной информации сообщается, что спортсмен впервые одолел высоту 7 ф у -т о в, смешно было бы говорить о прыжке в 2м 13 см 6 мм; точно так же смешно было бы в переводе на английский язык читать о том, что другой спортсмен взял высоту 6 футов 6 инчей с половиной вместо 2 метров. Такие тексты, однако, менее характерны для художественной литературы.

Заключая сказанное о транскрипции реалий-мер, нужно отметить, что и здесь в силе общие положения о транскрипции реалий вообще: 1) в принципе не рекомендуется

162


вводить — в текст перевода и в язык — новое слово экзотики ради, т. е. там, где можно дать полноценный перевод, лучше не транскрибировать, и 2) более или менее знакомые, часто встречаемые в переводах реалии-меры (миля, фут, фунт, унция, верста, аршин), величины которых хотя бы приблизительно известны читателю, большей частью не нуждаются в особых объяснениях.

6. При употреблении в подлиннике, так сказать, не по прямому назначению — в виде метафор, сравнений, в составе ФЕ и т. д. — реалии-меры, являясь стертыми реалиями, передаются предпочтительно средствами нейтральными или, по меньшей мере, лишенными национальной (по отношению к ПЯ) окраски (см. гл. 7 и ч. II, гл. 1).

7. Будучи реалиями, единицы мер относятся к БЭЛ и, как было сказано, при переводе либо транскрибируются, либо передаются теми или иными заменами. Однако, как любопытное исключение, есть такие названия мер, которые, не переставая быть реалиями, имеют эквиваленты в ПЯ. К ним относятся названия некоторых, в настоящее время немногих, традиционных мер, наличие эквивалента у которых обусловлено, например, их происхождением от антропометрических измерений, схожих или близких у разных народов.

Часть этих реалий имеет эквиваленты только в лингвистическом плане: это лексические единицы, референты которых у разных народов обычно неодинаковы. Так, англ, меру длины фут раньше переводили болгарским словом «стъпка» (рус. «стопа» — тоже старинная мера длины = 28,8 см), независимо от различий в фактических размерах этой меры. Тот же локоть, о котором уже была речь, существовал (и существует) у многих народов и имеет на каждом языке свое название — англ, cubit и ell, фр. aune, нем. ЕПе, ит. braccio, чеш. loket, болг. лакът — и свои размеры. Несмотря на заметные, с точки зрения численного содержания, различия — между 45 и 120 см, — все эти названия мы считаем эквивалентами: в художественной литературе упомянутые фактические расхождения не мешают переводческой эквивалентности.

Вряд ли есть советский юноша, не читавший роман Жюля Верна... как же будет «Vingt mille lieue sous les mers»? В поисках верного перевода мы набрели на три заглавия: «20 000 лье под водой» (БСЭ, изд. 3-е, но слова «лье» найти не удалось; ЭС и КЛЭ), «80000 километров подводой» (БСЭ, изд. 2-е) и «80000 верст под

163


водой» (в старых изд.) (Разрядка наша — авт.) Справки в других справочниках и словарях показали, что лье — это древнекельтская «мера пути», обозначающая расстояния (от 4444,44 до 6172,78 м); нашлось еще одно название — лига, и еще одно — галльская миля; англичане знают ее как league (БАРС), а немцы (RDW) сохраняют фр. lieue, но, по-видимому, предпочитают заменять ее милей (meile) —„20000 Meilen unter dem Meer"; болгарским же мальчикам эта мера была известна по заглавию того же жюльверновского романа как левга — явно транскрибированное, скорее даже транслитерированное, латинское leuca или leuga (теперь роман в болгарском переводе известен под заглавием «Капитан Немо»).

Иначе обстоит дело с интересной английской мерой длины инч. Словари предлагают следующие эквиваленты: рус. дюйм, нем. Zoll, фр. роисе, болг. цол (в словарях указан и дюйм). В отличие от предыдущих, здесь, пожалуй, термин преобладает над реалией. В самом деле, в болгарском языке цол употребляется только в технике, причем только для измерения диаметров труб. И если в английском подлиннике эта мера употреблена не в техническом значении, а, скажем, для обозначения роста человека, то для болгарского перевода цол не годится — придется, очевидно, транскрибировать инч.

Однако для передачи на болгарском языке нем. Zoll и фр. роисе транскрипция не подойдет: болгары, мы сказали, цолами измеряют другие объекты, а пус не поймет абсолютно никто; вводить инчи значит «англифициро-вать» текст. При этом положении остается либо описательный перевод, либо, быть может, лучше использовать дюйм — получится, по меньшей мере, налет чуждости, имитирующий колорит. На русский язык инч в любом случае переводится дюймом.

8. Правило последовательного употребления раз принятой лексической единицы в тексте, которое касается в первую очередь терминов (от начала до конца текста для одного понятия употребляется один термин), действительно большей частью в отношении реалий, а в особенности тех из них, которые являются названиями мер. В принципе нельзя смешивать версты с километрами и килограммы с фунтами. Но и здесь, как в отношении других реалий, «правило» не может иметь абсолютной силы: если переводчик сумеет употребить единицы мер разных систем так, чтобы это не бросалось в глаза, чтобы читатель не спотыкался и не удивлялся, и,,

164 '

с другой стороны, если ему удастся подчеркнуть реалию как элемент колорита там, где это необходимо, — перевод следует признать адекватным.



9. В заключение следует подчеркнуть, что реалии-меры, обладающие ярким историческим и национальным колоритом, рассматриваются как обычные реалии, как носители колорита. Таковы старые народные меры, перевод которых чаще всего осуществляется путем транскрипции или функционального аналога.

1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   21


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница