Презентация вот этой книги: «Аэропорт». «Главная книга о войне, которой не должно было быть, и о героях, которые хотели жить, но умирали»



страница1/8
Дата27.10.2016
Размер1.2 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8

Савік Шустер

Здравствуйте. Кровавый понедельник: причины и последствия – это главная тема нашей программы. Но начнём мы с другого события. Вы помните: 22-го января 2015-го года вооружённые силы Украины покинули донецкий аэропорт. Вчера, 3-го сентября, состоялась в Киеве презентация вот этой книги: «Аэропорт». «Главная книга о войне, которой не должно было быть, и о героях, которые хотели жить, но умирали». Автор книги – Сергей Лойко. Сергей… Сергей – вот вы видите его фотографии – он был в аэропорту, он всё это видел своими глазами. Это художественное произведение, конечно же, основанное на реальных событиях, на судьбах реальных людей. До сих пор мы не знаем, сколько людей погибло в донецком аэропорту. Я считаю, что мы должны почтить минутой молчания всех погибших на этой войне… (минута молчания)… Спасибо. Сергей, вы… Спасибо. Вы репортёр, вы журналист, теперь уже писатель. Мы попросили вас выбрать два отрывка из вашей книги, чтобы не обсуждать то, что мы не читали пока ещё. Пожалуйста…

Лойко

Первый отрывок начинается с того, что в аэропорту скопилось много раненых, убитых, их надо вывозить, а транспорта никакого у бригады, которая защищает аэропорт, не осталось: всё сожжено. И тогда командир бригады посылает своего лучшего комбата в соседнюю часть мотопехоты, чтобы выторговать у них технику вместе с механиками-водителями, на которой и совершить этот подвиг. «Медведь был лысый, крепко сложенный мужик с огромными, волосатыми, как у Кинг Конга, лапами вместо рук. При этом среди своих и штабных он имел репутацию офицера, способного уговорить кого угодно на что угодно. И без применения физической силы, одним только словом. Ну, практически. На локальные тёрки с сепарами по перемирию от украинцев ходил исключительно Медведь. Он стал легендой после того, как в августе первым пошёл на прорыв котла под Иловайском и вывел оттуда пешком более 100-та человек. Сам шёл с ними рядом шесть дней, расстреляли весь БК, пили воду из луж, но шли, шли и вышли к своим, и раненых донесли. Тех, что в дороге не умерли. Медведь сразу же договорился с командиром соседей за две «бэхи» и одну «мотолыгу». Но тут возникла непредвиденная и, похоже, непреодолимая сложность: механики или механы наотрез отказывались ехать в КАП. А чего туда ехать, если это билет в один конец? Они прекрасно знали, что на этом проклятом маршруте следования колонны в последнее время сгорает всё, что движется. Формально Украина не находилась в состоянии войны с Россией, высшее руководство на всех форумах, встречах и конференциях твердило о прямом вторжении российских войск, что было чистой правдой и очевидным фактом, но с другой стороны, по причинам, не подлежащим обсуждению, не объявляло в стране военное положение и продолжало именовать войну в Донбассе застенчиво-бюрократической аббревиатурой АТО: антитеррористическая операция. В результате солдат, водитель-механик… да кто угодно мог отказаться даже в боевых условиях выполнять приказ, и максимум, что ему за это грозило, – это выговор. Никакого военного трибунала, никакого штрафбата. «Да, героизм и любовь к Родине, как и отсутствие их, – дело, конечно, добровольное, но не до такой же степени!» – в который раз подумал Медведь перед разговором с маленькой группкой механиков-водителей из соседней бригады, которые наотрез отказывались ехать на смерть в КАП. «Хлопцы, значит, так… Чтобы вы не ссали кипятком во время этого приключения, я поеду вместе с вами. Вот сяду в «мотолыгу» рядом с тобой», – Медведь указал на худого долговязого парня, это был водитель МТ-ЛБ в грязной, замасленной синей матерчатой курточке с драным, облезшим меховым воротничком. Такие курточки носят ремонтники-подёнщики на дешёвых придорожных автостанциях. «Понятно? Там всё равно стрелок не особо нужен. Калибр не тот. Ребята, правда, ну чего вы ссыте? С вами поедет сам Медведь. Вы обо мне слышали?» Три водителя угрюмо закивали головами, глядя себе под ноги и топчась при этом на 23-х своих бычках. «Со мной отовсюду все выходят живыми, даже из самой жопы». – «Мы-то не выходим, а типа входим вместе с вами в эту самую…» – попытался сострить один из троицы. «Короче, вы всё знаете и поняли, – не обращая внимания на этот военно-боевой сарказм, продолжил Медведь, – хлопцев надо вытаскивать. Кто, если не вы? И я похлопочу перед вашим командованием об отпуске, о наградах, если что». И тут Медведь понял, что переборщил с этим «если что». Похоже, всё испортил. Однако в этот раз, к счастью или, как оказалось позже, к несчастью, он был не прав. «Да… с ними, с вашими наградами. С них сала не нарежешь, – неожиданно заговорил самый старший из троицы, с большим размазанным по впалой небритой щеке пятном машинного масла, со взбившимися в сальные клоки седыми висками на давно не мытой и не чёсанной голове, – короче, мы… мы это… ну, мы… мы… мы того… поедем. Потому что… потому что это, значится, с вами, ну, товарищ Медведь». Медведь улыбнулся, переводя дух, и чуть не сострил типа «тамбовский волк тебе товарищ, товарищ ссыкун», но вовремя прикусил себе язык. В диспетчерской башне КАПа отряд меньше взвода уже три дня отбивал танковые и пехотные атаки сепаров. От самой вышки осталась одна треть рваного железа и искромсанного бетона. Позицию держать больше не имело смысла. Как будто был какой-то смысл держать в аэропорту всё остальное. Маршрут был простой и в то же время сложный. Задача была поставлена предельно ясно: забрать всех раненых, живых и мёртвых с башни, потом проехать мимо никем не занятой, по последним данным разведки, пожарки к новому терминалу, оставить боеспособный личный состав для усиления терминала, забрать всех раненых и убитых – и домой, на базу. Всего-то и делов, проще пареной репы. Механики почесали ещё раз эти самые много раз пареные и перепаренные репы и пошли готовить машины. Выезд был назначен на 05:00. Все сверили свои часы. Двое из них только при этом поняли, что часы-то у них стоят: так долго на них не смотрели. «Почему мы всё время должны выезжать на этом героизме?» – думал Медведь, пока шёл домой, в часть, по быстро замерзающей, уже не хлюпающей, а потрескивающей под ногами грязи. «Почему мы сами всё время загоняем себя в эти котлы и окружения, ничего не делаем, пока жареный петух не клюнет? А потом на героизме выезжаем с такими адскими потерями. Зачем так долго держали этот бессмысленный КАП? Ради какой стратегической цели? А теперь, Медведь, бери людей, которых нет, бери машины, которых нет, и разруливай этот грёбаный ад. Да? Так получается? Так?» Рядом просвистела шальная, похоже, мина. Медведь грохнулся в грязную лужу у опрокинутого, пробитого сотнями осколков жестяного забора. Мина шлёпнулась в лужу размером побольше метров за 30 от той, в которой он лежал лицом вниз. Сначала он даже не расслышал звук взрыва, словно эта лужа на секунду засосала мину в свою тонну грязи, но вот на второй секунде – как растягивается военное время, пока его уже больше нет для тебя – вроде как взорвалась, подняв цунами густой грязи и опустив всё это на спину офицеру. «Теперь я со всех сторон замаскирован, как снайпер», – подумал Медведь, поднялся, подобрал автомат и продолжил путь, даже не пытаясь стряхнуть грязь ни с себя, ни с оружия. В эту минуту он вдруг попал в зону действия сети и услышал сигнал прибывшего сообщения: «Ты не забыл? Сегодня ДР: день рождения – у Сашеньки. Мы тебя любим и ждём», – написала жена. Его младшему из троих сыновей – а после войны он обещал ей девочку – исполнилось три года. Тот ещё толком не говорил, но уже рисовал танки и самолёты, и папу с ружьём. «Как я мог забыть?» Медведь сразу попытался набрать Настю, но зона исчезла. Тогда он набрал и отправил сообщение: «Поздравляю, целую, люблю, скоро приеду». СМС уйдёт само, когда снова появится призрачная зона. В последний раз они виделись около месяца назад дома, в Харькове, в первый раз с конца августа, когда он вышел из окружения, и батальон формировали практически заново: 56 убитых, почти все ранены из 200-т человек, что были в аду под Иловайском. Тогда Медведь провёл целых три дня дома. А вот в крайние, как тут все говорили они, в последний раз успел домой только на ночь, когда его послали за двумя новыми БМП-2. Пять часов он был с ней – целых пять часов – и со спящими мальчишками. Когда утром уезжал, они не стали их будить. Настя плакала так, что и без детей слёз хватало. Здоровенный мужик весь в липкой, медленно стекающей грязи, словно замерев, стоял посреди разрушенной деревни, посреди бесконечной войны. Плечи у него опустились, голова поникла, он сам весь как-то сжался. И никто не видел его слёз, рядом никого не было. А если бы и были, всё равно бы не заметили из-за грязи».

Савік Шустер

Это первый отрывок. Иван Трембовецкий, вот вы слушали, вы были там, вы были защитником аэропорта…

Трембовецький

Ну, есть доля правды… Вот все думают, что самые герои – это кто в аэропорту был, но на самом деле совсем не так. Ты себя там комфортно чувствовал… Ну как? Работал. Там нельзя быть комфортно. Но если ты знал, что у тебя постоянно водители есть и тебя заберут, воды привезут, БК привезут, раненых эвакуируют, погибших тоже, тебе спокойнее. Водители – там это были на весь золота. Они мчались, прорывались со своими пулемётчиками. Два человека в БТРе ехали. Везли всё, везли смену. Их никто не видит, не ценит. Но сколько пытались их награждать, это так… Но на самом деле у меня водитель один подорвался на фугасе перед этим, всё равно ездил каждый раз, зная, что его будут простреливать БТР. Прострелили БТР, пулемётчику попал… ну, получил ранение в лёгкое. Калибр 12.7. Зашили, всё равно потом… всё равно ездил. Они знали это. И когда ты знаешь, что за тобой приедут, тебе там легче. Была проблема с техникой очень серьёзная. Простреляны колёса все, горели… Но если бы не волонтёры, там бы и остались. Потому что как-то туго было в бригадах вообще с колёсами для 80-х БТРов. Привозили волонтёры, меняли и тут же ездили. Вот. У нас… ну, есть что вспомнить, да? Там, Пески те же самые, кто находился… Там находились миномётные расчёты, которые решали всё. Если бы не миномётчики, аэропорт бы столько не простоял. Наши миномётные, там, наши бригады и 79-я бригада работали очень чётко, слаженно. Ты им говоришь координаты, они просто ложат. И из-за этого стоял аэропорт. Связь налажена, командиры постоянно были на связи. Кто-то заменял, потому что надо было поспать. Если ты стоишь, там, на блоке, на посту своём и ждёшь… ну, готов, то всё было чётко. У нас проблем в этом не было. Да, бывали некоторые люди… не справлялись, потому что у каждого свой порог. Ну, как-то отбивались. Наша бригада там была два месяца. Всё.

Савік Шустер

Алексей Мочанов, вы и водитель-гонщик, и в аэропорту бывали…

Мочанов

Я действительно видел ситуацию с четырёх сторон, потому что оборона донецкого аэропорта – это были Пески, где было ближайшее подразделение, которое находилось возле аэропорта. Это были старый и новый терминалы, пока старый не разбомбили. Это была дорога от Песок до терминала и обратно. Это действительно было самое страшное из испытаний, которое можно было пройти, потому что каждая звенящая по броне пуля могла оказаться большего калибра и бронебойной, и оказаться твоей, как это случилось с Серёгой Гризли, который и недели не пробыл в Песках и практически в первом же выезде погиб. Безусловно, самым важным местом, когда мы были в октябре, – это было в Тоненьком. Сейчас там уже нет базы – поэтому про это можно говорить. Оборона вся велась от радиостанции, где находился Майк… Майк и Редут. И как раз работали артиллеристы, потому что, в принципе, вся эта война артиллерии. И грамотно работающая артиллерия давала возможность как раз совершать выезды в аэропорт и обратно. БТРщики – помнишь, Ванька, да? – поездку на башню даже не считали как боевой выезд, потому что страшно было добираться до вот этих двух крайних рукавов, которые Серёжа фотографировал, через которые я тоже выгружался. Я кусочек книжки прочитал, потому что был вчера на презентации, получил в подарок себе. Ну как, «в подарок»?.. За небольшие деньги. И за определённое количество денег купил ещё восемь книг, чтобы раздать ребятам, чтобы посмотрели. Маршал передавал привет. Говорит: «Передай привет Серёге от парня, который водил его из нового терминала в старый». Потому что Лойко – человек гражданский, умный, мудрый, добрый, ищущий, вот. Но когда повели от нового терминала в старый, Серёжа отключил фонарик, чтобы видеть, куда наступать, ну, и услышал несколько тех вот слов, которые потом в итоге в книге заменил троеточиями. По поводу того, что здесь лучше идти на ощупь. Вся… проблема вся в том, что никто из нас не учился жить во время войны и вести себя во время войны. Книги и фильмы об этом учат очень героически, но на самом деле война не пахнет так, как книжки. Она пахнет потом, кровью, дерьмом, грязью. В любом виде, какая бы она ни была суперосвободительная. И всё, что ребёнок получает информацию в жизни, – сначала это происходит ушами. Мы не знаем, что едет машина, мы слышим, что едет машина, и предполагаем, что вот это мотоцикл, это, там, мощная какая-то иномарка, а вот это БТР. И в терминале самая большая проблема была… Ночь длится неделю, ну, какую-то вечность абсолютно. И ни один из звуков, которые издаёт вот этот вот безжизненный остов, стоящий посреди чистого поля, тебе не знаком, и поиск соответствия в голове не находит, что происходит. Что, может, там подул ветер, вырвал кусочек стёкол, уронил это всё на пол, где накиданы кусочки вентиляции, там закапала вода… И у тебя такое ощущение, что ты находишься на… в Китае, где все говорят по-китайски, а ты слышишь речь, но приблизительно даже не понимаешь, о чём речь. Потом помаленечку привыкаешь. И я думаю, что с Ваней можно согласиться: донецкий терминал… вообще аэропорт не был самой тяжёлой операцией украинской армии за время этой войны. Из него сделали такую Брестскую крепость, да? Нужен был символ, и этот символ работал вовсю. Люди задавались вопросом, находясь в терминале: «Почему мы здесь? Почему мы защищаем вот этот вот кусочек земли? Что происходит? Что будет дальше? Куда мы можем двинуться?» А ответа не получали, потому что ответ не знали и командиры. И судя по всему, ответ не знали даже самые высшие командиры. Тем не менее для пацанов это был такой… по ротации была неделя… Вы… у вас, по-моему, максимум 19 суток – да? – вы провели.

Трембовецький

У некоторых было по 20 дней там.

Мочанов

Да. Мы только никогда не знали, сколько там времени проводят «правосеки», потому что у них ротации свои. Их десантники привезли, и парни занимались работой. Возможно, они ротировались значительно реже. Но там вообще никто не делил кого-то на десантников, журналистов… Лойко не даст соврать. Ты попадал туда – и у тебя есть совершенно чёткое, жёсткое расписание, внутри которого ты можешь делать свою работу. И мы были в октябре в терминале, когда вроде бы было перемирие. После первого Минска за сутки 11 боёв – это абсолютно нормальная история. Там мы понимали, когда прилетала пуля в банку кильки в томате, которую мы называли красной рыбой. Ну, потому что рыба и потому что красная. И когда банку разрывало на куски, все кричали: «Они нашу кильку убили. Надо что-то делать». Спасало какое-то абсолютно нормальное, человеческое отношение друг с другом. И приезд таких людей, как Лойко, – это большой плюс пацанам сейчас, потому что каждый из них, кто прочитает эту книжку, с первого раза, наверное, будет искать несоответствия и художественные придумки, но со второго раза все поймут: раз уже это было в нашей истории, очень хорошо, что это описано именно так, хотя Медведь и не был мохнатым дядькой с руками, как у Кинг Конга.

Савік Шустер

Буквально несколько минут паузы – и Сергей нам прочитает второй отрывок из своей книги.




(РЕКЛАМА).

Савік Шустер

«Аэропорт»: главная книга о войне, которой не должно было быть, и о героях, которые хотели жить, но умирали. Автор Сергей Лойко у микрофона. Сергей, второй отрывок…

Лойко

Я хотел бы сначала напомнить, что это роман, это художественное произведение, это вымысел. Все герои вымышленные, все позывные вымышленные, совпадения случайны. Перед началом этого куска один из трёх бронетранспортёров достигает аэропорта. К сожалению, Медведь попадает в плен. И вот среди всей разгрузки всего два бойца пытаются найти и отправить домой кусок ноги разорванного миной танкиста. «Пока разгружают всё необходимое и пытаются разместить раненых внутри МТ-ЛБ, Тритон и Профессор бегут по взлётке, прыгая через препятствия и уворачиваясь по наитию от пуль, ведь в запасе у них не так много жизней, как в компьютерной стрелялке. «Стой, это где-то здесь!» – кричит профессор, и они замирают, присев за обгорелым остовом танка Т-64, переводя дыхание. «Вот он, танкист, как живой», – профессор показывает рукой в сторону тёмного закопченного предмета, из которого торчит толстая обломанная жёлтая кость. На вид, как сильно пережаренный грязный окорок. Тритон кладёт на землю деревянный ящик от РПГ-26, открывает его, Профессор в матерчатых перчатках подхватывает бедро танкиста и бросает в ящик. Они закрывают ящик, хватаются за железные ручки по бокам и на раз-два-три бегут назад. Пуля проходит сквозь левое предплечье Профессора. Тот выпускает ящик, падает на бетон, стонет, матерится. Тритон уже ползёт к нему, оставив ящик позади. «Мишка… Мишка, как ты? Куда тебя?» – «В левую. Придётся ручками поменяться». Миша поднимается. Они, пригибаясь, подхватывают ящик, теперь поменявшись сторонами, и снова бегут к своим. Левый рукав Миши уже весь чёрный от крови. Он, как пробитый радиатор, оставляет на взлётке свой тёмный мокрый след. Добежав до машины, они роняют ящик. Миша падает рядом лицом вверх, дышит громко, со стонами. Тритон наклоняется над ним: «Давай я посмотрю». – «Потом, Тритон, потом. Вяжи танкиста, а то зря помру». Тритон ищет свободную раму на МТ-ЛБ, двигает в разные стороны руки и ноги убитых, привязанных к другим рамам, находит, с трудом поднимает ящик, приматывает его припасённой для этого дела проволокой. Теперь танкист поедет домой к маме или к жене, или к кому он там должен ехать: этот кусок ноги никому не известного мёртвого солдата. Профессор поднимается, чтобы ему помочь, и получает шальную пулю в висок, прямо под каску, наповал. «Миша! Миша!» – кричит Тритон, колдует над ним, зовёт Сергеевича. Сергеевич подбегает, снимает с него каску, качает головой. Миша Профессор умер, спасая ногу мёртвого танкиста. В это время Степан Бандер: их командир – поднимает… понимает, что всех раненых в МТ-ЛБ уже не запихнуть. Понимает также, что это, может быть, последняя «чайка» на материк. Считает оставшихся снаружи: ещё шестеро. Стрельба с обеих сторон не стихает. «Так, мужики, это ваш единственный шанс выжить. Пойдёте на броне. Укладывайтесь аккуратно. Саша, тащи из каптёрки броники «200-х», по одному бронику на ноги, до пояса. Держитесь за рамы. Пойдёте, как катафалк. Снимаем мешки с «200-х», чтобы лучше было видно, кого везём». Бойцы раненные и целые отматывают мешки от рам, вытаскивают мертвецов и приматывают их кое-как назад к рамам и друг к другу. Тритон плачет, приматывает Мишку. Мишкина тёплая кровь стекает по его лицу, по открытым глазам на руки Тритону. Тритон падает на колени, срывает с себя каску, с силой бросает её на бетон, срывает с себя автомат, со всей силы шмякает им о каску, запрокидывает голову и кричит, срывая голос: «Война! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!» У него истерика. На войне это может случиться с каждым в любой момент, даже у «киборга» одна жизнь, и запасной головы у него нет. Сергеевич обнимает одной рукой бьющегося в истерике Тритона, надевает на него каску и подносит к его губам свою фляжку со спиртом, потом сам делает быстрый глоток и вытирает свои мокрые глаза тыльной стороной ладони. Механик стоит рядом, жадно пьёт горячий кофе из жестяной кружки. Лицо чёрно, глаза… глаза… даже не сказать какие. Не человеческие. «Казак, короче, вызывай мне 50-го русских, на их частоте. Будем тереть за перемирие – другого выхода нема». Бандер хочет поговорить напрямую с командиром Прстовской десантной бригады русских, которая окопалась по периметру, отсекает транспорт и поддерживает огнём вылазки сепаров и чеченцев. Через пару минут помощник командира: здоровенный чубатый хлопец с позывным Казак – докладывает, что связи нет. «Так, ясно, перешились уже. Айболит, кончай стрельбу, снимай свою куртку, сдаваться будем». Сзади на куртке доктора Сергеевича: позывной Айболит – большой белый круг с красным крестом в середине. Бандер сам разрезает куртку Сергеевича, приматываем жёлтым «свой-чужой» скотчем к кривоватому, но длинному куску железной оконной рамы от аэропорта, используя его, как древко… Древко устанавливает в отверстие пулемётной башни. Один из раненых на броне должен поддерживать его рукой. Ну вот, как-то разместились. Живые на броне изображают трупов среди трупов настоящих. Зрелище апокалиптическое. Последний инструктаж механу, которого зовут Семёнович: «Смотри, Семёнович, никаких рывков, медленно дрейфуешь на первой. Уже светает. Они должны разглядеть, что у нас за машина, если флаг не увидят. Если дёрнешься, они вас сожгут, и тебя тоже. Понял меня, герой?» – «Понял». Лёгкой рысью, как на параде, механ исчезает в люке, машина с рывком трогается с места, так, что некоторые раненые чуть не слетают вниз, на взлётку. Остающиеся провожают взглядами самую удивительную машину, которую они когда-либо видели на войне: МТ-ЛБ, обвешанный шевелящейся бронёй из живых и мёртвых, медленно ползёт в туман, который быстро рассеивается. О чём думает каждый из раненых на броне, приникших к холодному металлу машины или к холодной плоти мертвецов?.. Страшно даже представить, что у них в голове, какие молитвы шепчут их губы. Туман полностью рассеивается, когда они выезжают из второго посадочного рукава на взлётку. Знамя с красным крестом держат на правильной стороне, стрельба затихает. «20-й! 20-й, что у вас? Почему не работаешь по объекту? Мне докладывают движение», – подполковник Сивко: командир Прстовской десантно-штурмовой бригады, родом из украинского Херсона, – вызывает командира батальона. «Товарищ 50-й, ну сами посмотрите. От вас объект сейчас тоже виден. Им ещё 500 метров пилить. Я жду приказа», – нарушает устав комбат майор Конников. Приказ у него давно имеется вполне ясный: стрелять во всё, что движется и не движется по взлётке в терминал и обратно. Подполковник поднимается на брустер КПП, берёт у наблюдателей бинокль, настраивает резкость, опускает бинокль: «Что за… твою мать?» Такой техники военной он ещё не встречал. «Так, 20-й… 20-й, по цели не работать. Один-два предупредительных в воздух, чтобы знали, что мы здесь. Выполнять». Сивко опускает рацию, выходит наружу, садится в свой «ГАЗ 2330 Тигр» и говорит водителю два слова: «В город». Пока машина прыгает по ухабам прифронтовой полосы, поднимая волны грязи и рыча, подполковник достаёт из кармашка сиденья перед ним заветную фляжку и, не поморщившись, делает пару глотков: «Война, будь она проклята… Ненавижу». Немного успокоившись, он достаёт мобильник, читает последнее сообщение: «Ты опять недоступен. Дети так забудут отца. Ну что же это без конца такие учения у тебя? Люблю, целую, жду». Он делает ещё глоток и не успевает настучать ответ: на подъезде к городу две ракеты «Ураган» одна за другой из пристреливаемых пяти превращают «Тигр» полковника в груду дымящегося искорёженного металла. Подполковник погиб на учениях на полигоне в Ростовской области. Через неделю грузовик так называемого гуманитарного конвоя доставит в Красный Камень боеприпасы и провизию для фронта и заберёт на Родину изуродованное, наполовину сгоревшее тело подполковника и ещё 90 тел российских военнослужащих. В гумконвое будет семь грузовиков, три из них – с морозильными камерами. Тем временем по взлётке МТ-ЛБ со скоростью катафалка везёт к своим на броне и под бронёй 14 – нет, уже 15 – убитых и 18 раненых. Это последняя «чайка», больше не будет. Русские десантники встают в полных рост в своих окопах и дают кто один, кто два выстрела, а кто и очередь в воздух из всех видов оружия. Механик Семёнович, не переставая, крестится внутри «мотолыги» свободной рукой. Он не знает, что это салют».
  1   2   3   4   5   6   7   8


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница