Посвящается Патрисии Блэйк, ставшей моим близким другом с момента моего возвращения в США и моей путеводной звездой в написании этой книги. "За тех, кто в море"… Предисловие переводчика Эта замечательная книга



страница1/28
Дата30.10.2016
Размер6.51 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28
Американец в ГУЛАГе
Автобиографическая повесть. Александр Долган (Alexander Dolgun) в соавторстве с Патриком Уотсоном (Patrick Watson).

Впервые опубликовано в издательстве Ballantine Books, Нью-Йорк, 1975 г.


Посвящается Патрисии Блэйк, ставшей моим близким другом с момента моего возвращения в США и моей путеводной звездой в написании этой книги.
“За тех, кто в море”…
Предисловие переводчика

Эта замечательная книга случайно попалась мне давным-давно в какой-то школьной библиотеке в Канаде. Она никогда не была переведена на русский. В то время я начал читать ее запоем и не мог остановиться. С тех пор перечитал несколько раз, рассказывал фрагменты друзьям, оставлял ссылки на английский вариант. Не было человека пока, которого прочтение этой книги оставило бы равнодушным. Кто-то скажет - "А... Это ГУЛАГовская тематика... Ничего нового, по ней уже сотни книг есть, да и то время давно ушло, это не актуально и не интересно..." Конечно, универсальных книг и тем нет, но что касается этой книги - она выделяется на фоне всего сказанного и написанного. Почему?

Это не о ГУЛАГе как таковом (хотя он описан в мельчайших подробностях - у автора феноменальная память, и он восстанавливает все детали своего "путешествия в Ад" с потрясающей правдивостью и точностью в самых мелких деталях). Эта книга - о человеке. Александре Долгане (Alexander Dolgun). Человеке потрясающего жизнелюбия, стойкости и оптимизма. Единственном из тех, кого знал Солженицын как прошедшего через самую страшную тюрьму сталинщины - Сухановку - и вышедшем оттуда с неповрежденным рассудком (причем он был там дважды!). Герой этой книги - молодой человек (на день ареста ему было всего 22 года) - успешный в карьере, любящий жизнь, девушек, веселое времяпрепровождение. Этот человек – не советского покроя, он - американец, исповедующий западные ценности и образ жизни. По своим взглядам, образу жизни и мышления, это – наш современник, типичный молодой человек нашего времени, только без мобильника в кармане. В рассказанной им автобиографической истории есть и веселые приключения, и поездки на машине с девушкой по Москве, и увлечения, вполне понятные и близкие любому молодому человеку наших дней (бодибилдинг, военные корабли, приключенческие кинофильмы и детективные истории)... Поэтому рассказ Алекса о пережитом - это словно современное "кино 3D", погружающее нас, сегодняшних, в наше же прошлое - где "лица, имена, запахи и звуки" приходят к нам "с потрясающей ясностью – словно старые знакомые, которых вы не видели очень-очень давно – и вот они снова стоят на пороге вашего дома".

К сожалению, эта книга, в том числе, не только о нашем прошлом, но и о настоящем. В рассказе Алекса о подавляющей любые проявления свободы личности системе государства, о жуткой машине госбезопасности, перемалывающей человеческие судьбы, мы узнаем современную нам Россию, в которой вновь запущен и скрипит шестеренками старый знакомый ГУЛАГовский механизм - пусть пока не в тех же масштабах, но не изменивший ни своей сути, ни методов "работы". Как написал в предисловии к своей книге Алекс Долган, "спускаться назад в преисподнюю в своих воспоминаниях с целью написать эту книгу не было для меня таким уж радостным занятием. Это путешествие стало для меня актом катарсиса и исполнения долга перед теми, кто все еще находится в преисподней". Не будем и мы забывать, читая эту книгу, что сегодня в российских тюрьмах и лагерях томятся тысячи ни в чем неповинных людей, закатанных в бетон катком современного российского ГУЛАГа, а методы следствия и условия отбывания наказания изменились совсем не сильно...

Несмотря на тяжелый и подчас страшный материал, это очень оптимистичная и светлая книга. Она – о величии человеческого духа, способного преодолеть самые немыслимые испытания и не согнуться. Иллюстрацией к ней могла бы служить расхожая картинка, на которой уже почти проглоченный цаплей лягушонок пытается душить ее за шею – «никогда, никогда, никогда не сдавайся!». Автор почти не уделяет внимания своей жизненной философии - он просто тщательно, документально описывает все то, что происходило с ним - свои чувства, эмоции, слова, действия. И эта наглядность гораздо лучше любых теоретических построений говорит за себя сама.

P.S. Эпиграф автора - "За тех, кто в море" - никак не связан с морской тематикой. Это старый ГУЛАГовский тост - за тех, кто еще находится ТАМ - в бескрайнем и жестоком море российских тюрем и лагерей...

Меламед Станислав

Глава 1
Однажды, в конце 1948 года, молодой американец, безмятежно шагающий по московским улицам, был остановлен оперативником из МГБ – советской тайной полиции. Если бы молодой человек был проворнее и успел добежать до американского посольства, находившегося всего через два дома от этого места, он бы, возможно, сумел спастись. Однако вместо того, чтобы побежать, он замешкался и дипломатично ответил на вопрос оперативника. Этот момент стал для него судьбоносным. За эти несколько секунд молодой человек превратился в заключенного советских карательных органов, в тени которых ему пришлось прожить в течение последующих двадцати трех лет.


Начало всей этой истории было достаточно прозаичным. В начале 30-х гг, когда в Америке свирепствовала безработица, множество американских технических специалистов приняли предложение работы от советского государства и подписали контракт сроком на один год. Одним из таких специалистов был Майкл Долган1, проживающий в Нью-Йорке польский эмигрант. В 1933 году он приступил к работе на Московском Автомобильном заводе. Ему платили неплохую зарплату в долларах, но ему было сложно находиться в Москве без своей семьи – оставшихся в Нью-Йорке жены и двух маленьких детей, которым он отсылал большую часть заработанных денег. Поэтому, когда работодатели Майкла предложили ему перевезти жену и детей в Москву при условии подписания контракта на следующий год, он согласился. Хотя Майклу совсем не нравилась жизнь в Москве, он решил, что сможет продержаться здесь еще год, если семья будет рядом. К тому же положение в Америке все еще было достаточно тяжелым. Но этот год растянулся на два, затем на четыре, а затем пришел год 1939, а вместе с ним – война.
Майкл сказал советским чиновникам о своем желании вернуться со своей семьей домой, в Америку. Его жена Анна и дети уже устали от жизни в маленькой и неуютной московской квартире. Но советская бюрократическая машина начала создавать все новые и новые препоны для их возвращения. Майкл не был достаточно политически грамотным человеком. Даже если бы он узнал в свое время о существовании в Москве американского посольства, ему вряд ли пришло бы в голову обратиться туда за помощью. Ведь в течение шести лет он имел дело с одними и теми же советскими чиновниками – именно они были для него пропуском в мир паспортов, денег и документов, необходимых для переезда.
Еще ничего не было сделано для возвращения Майкла на родину, как в Россию пришла война, и Майкл Долган обнаружил, что в глазах советского правительства он стал советским гражданином – без какого бы то ни было согласия с его стороны или даже предварительного уведомления. Таким образом, он был призван в Красную армию и практически до конца войны не видел свою семью, которая оставалась голодать в осажденной Москве. Анна и ее дети, Стелла и Александр, в то время подростки, мечтали о возращении домой, в Нью-Йорк – но об этом, конечно, не могло быть и речи.
Алекс воспитывался в католической вере и в свое время слышал немало рассказов об аде. Но по сравнению со страшными картинами реальности из той преисподней, в которой он проведет большую часть своей молодости, те рассказы покажутся ему сущей безделицей.
Я знаю все это, потому что я – тот самый Алекс Долган. Спускаться назад в преисподнюю в своих воспоминаниях с целью написания этой книги было для меня не таким уж радостным занятием. Это путешествие явилось для меня актом катарсиса и исполнения долга перед теми, кто все еще находится в преисподней.
Большая часть написанного – это то, что я действительно помню, но некоторая часть представляет собой то, что должно было происходить. Многие эпизоды, лица, слова и ощущения так прочно врезались в мою память, что время бессильно их уничтожить. Но были и периоды, когда я был настолько измучен – потому что меня лишали сна, или из-за голода, или по причине побоев, или когда я лежал в горячке, или, наоборот, коченел от холода – что в этих временных отрезках я находился словно в тумане, и потому сейчас могу связать их с теми событиями, которые помню вполне ясно, только достроив необходимые связующие звенья между ними.
Например, я знаю, что весной 1950 года я был упакован, словно кусок человеческого мяса, в один из переполненных людьми печально известных столыпинских вагонов и отправлен из московской тюрьмы, в которой меня истязали на допросах, в лагерь принудительного труда в Казахстане. Я был изнурен и пребывал в горячке. После полутора лет вынужденного отсутствия нормального сна мое сознание поблекло. Я был единственным американцем в человеческой массе, состоящей из русских, украинцев, татар и людей других национальностей в этом вагоне. Я отчетливо помню некоторые сцены, имевшие место в перевалочных тюрьмах по дороге в лагерь. Я вспоминаю вагон, заваленный трупами, перед воротами джезказганского лагеря, куда мы прибыли в четыре часа утра, и я знаю, что был слишком слаб на тот момент, чтобы передвигаться самостоятельно.

Однако следующий момент, который я помню – это марш в колонне по пути на работу в каменоломню. Между этими событиями должен был быть период отдыха, или так называемый карантин – только потом мне должны были назначить рабочее задание. Я знаю в подробностях все, что происходит в этот период, потому что это происходит со всеми заключенными, и поэтому могу с достоверностью описывать все эти события как те события, что происходили со мной. Но у меня не осталось абсолютно никаких воспоминаний об этом двухнедельном периоде, он был словно стерт из моей памяти.

У меня чрезвычайно цепкая память. Я могу увидеть сегодня лица тех, кто пытал меня в московских тюрьмах, в Лефортово и Сухановке. Я помню номера всех камер, в которых я был заключен, количество дней, проведенное в карцерах, имена сотен товарищей по заключению. Во время работы над этой книгой лица, имена, запахи и звуки вернулись ко мне после двадцати лет небытия, и они вернулись с потрясающей ясностью – словно старые знакомые, которых вы не видели очень-очень давно и вот они снова стоят на пороге вашего дома.

Работа над этой книгой была для меня подчас захватывающим занятием – прежде всего в том, как моя память откликалась на мои изыскания. Однако не все эти воспоминания были достаточно приятными. Я знаю, что к некоторым из них я сознательно избегал обращаться в течение двадцати лет, потому что они были непереносимыми. Однако сейчас, когда этот рассказ стал потребностью всей моей жизни, а также по причине того, что достоверный рассказ должен содержать подробности, фактуру и быть максимально полным, даже боль от ужасных воспоминаний приносит чувство удовлетворения от простого осознания того факта, что я способен ПОМНИТЬ.

Глава 2
Однажды, в конце 1948 года, молодой американец, безмятежно шагающий по московским улицам, был остановлен оперативником из МГБ. С этого начинается моя история, и я вновь возвращусь в тот день – в самое его начало, между первым и вторым часом ночи, когда я стоял во дворе дома моей девушки, Мери Като, собираясь сказать ей “спокойной ночи”. Я был влюблен в Мери Като. Она работала в британском посольстве, я – в американском. И я, и она работали тогда на младших должностях, но мы были жизнерадостной и легкой на подъем парой, и у нас было много друзей в сообществе находившихся в Москве дипломатов. Поэтому нас часто приглашали на всевозможные приемы, обеды, в театры – везде, куда, как правило, такого двадцатидвухлетнего человека, как я, вряд ли бы пригласили – даже несмотря на то, что я в это время работал уже главным клерком отдела хранения документации при посольстве.

Окружающие знали, что мы с Мери были влюблены друг в друга, и часто по-дружески посмеивались над разницей в нашем произношении, называя нас мистер и мисс Хафф-и-Хауфф («половинка» - с англ). В тот вечер мы с Мери слишком припозднились. Мы были очень близки и сильно любили друг друга, но мы еще ни разу не проводили ночь вместе – это могло подождать до свадьбы. Тот вечер был одним из тех вечеров, когда почти невозможно сказать «Прощай». Мы стояли в дверях ее дома, обнявшись – счастливые, мечтательные и совершенно отстраненные от всего того, что нас окружало.

Помню, что на меня нахлынуло желание как-то драматизировать этот момент – я был без ума от Мери, и мне требовалось выразить это чувство с наибольшей силой. Я сказал ей: “Любимая, если вдруг что-то случится со мной, и я пропаду на несколько месяцев…”. На ее лице промелькнула неподдельная тревога. В душе я радовался, как ребенок – это означало, что я действительно был важен для нее. Она могла подумать, что меня посылают на некое задание от посольства, о котором я не могу говорить – во всяком случае, именно это я и пытался изобразить. Но она ничего не спрашивала, а только очень сосредоточенно смотрела на меня.

Я спросил: “Ты будешь меня ждать?”

“Я буду ждать тебя вечно, Алекс, - ответила она. – Я люблю тебя, и я буду тебя ждать. Ты это серьезно?”

“Послушай, - рассмеялся я, - забудь про это. Завтра вечером – нет, уже сегодня вечером – мы идем в Большой, и мне нужно немного выспаться. Мне просто хотелось узнать, насколько я важен для тебя”. Мери обняла меня, крепко-крепко – и, наверное, прошло еще с добрых полчаса, прежде чем я, погруженный в романтические мечты, оставил ее и направился обратно в резиденцию при посольстве.

И хотя я не склонен к мистике и суевериям, но и этот вопрос, заданный Мери по поводу моего исчезновения, как и сон, приснившийся мне той ночью, оказались пророческими…

…Я ехал в автобусе, возвращаясь в посольство с какого-то мероприятия, и тут заметил мужчину, пристально следящего за мной. В действительности посол Бедел Смит1 незадолго до этого предупреждал нас о том, что появились признаки усиления третирования американского персонала. Это было время начала создания НАТО и жесткого ответа со стороны Запада на советский захват Чехословакии, и, как нам казалось, все это должно было негативным образом отразиться на нас, американцах, находившихся в Москве. Так или иначе, но мы уже привыкли к слежке со стороны МГБ, и в своем сне я понял, что за мной – хвост, но что все это серьезнее, чем обычно. По мере приближения к посольству я осознал, что за мной наблюдает сразу несколько человек. Когда мы подъехали к остановке перед посольством я, стараясь вести себя безмятежно, встал перед дверью и нажал на кнопку выхода. Трое мужчин поднялись со своих мест и встали позади меня. Я нырнул в открывшуюся дверь и что есть мочи побежал к дверям главного входа в посольство. Они кинулись за мной. Я вырвался вперед, но что-то странное случилось с моими коленями. Внезапно я почувствовал в них слабость, и мои ноги стали подкашиваться. Те трое сзади нагоняли меня. Я споткнулся и упал, заставил себя подняться и упал снова, и тут они набросились на меня. В этот момент я, кажется, проснулся – потому что это все, что я помню из того сна. Он меня немного расстроил, но не очень сильно. Я знал, что в городе меня всегда подстерегает опасность. Посол Смит строго наказывал нам никогда не выходить поодиночке на улицу ночью, и, возможно, этот сон был реакцией на мою ночную прогулку – кто знает…

Но этот сон никак не выходил у меня из головы, и я рассказал о нем девчонкам на работе, когда пришел туда утром. Одна из них сказала мне, что утром в посольство приходила, о чем-то прося, еще одна русская женщина. Я говорю “еще одна”, потому что незадолго до этого некая бедная отчаявшаяся русская женщина с поврежденным рассудком пришла в посольство и заявила, что она – жена Эдварда Стеттиниуса2, последнего госсекретаря президента Рузвельта, и что в Ленинграде ее ждет корабль, чтобы увезти домой, и почему мы ничего для нее не делаем. И точно так же, как и в случае с той женщиной, этим декабрьским утром 13-го числа мы наблюдали из окна, как вышла из посольства эта “еще одна” женщина, а советский караульный у ворот кивнул человеку на улице, который сразу же пошел за ней следом.

Они заберут ее, мы знали это. За нами всеми тоже следили, хотя и ни разу не входили в прямой контакт. Я даже развил недюжинную способность к уходу от слежки, и в то утро со смехом сказал одной из девушек на работе: “Знаете, эти мгбешники буквально повсюду. А вот я – сам по себе!” И все посмеялись над моей шуткой.


В то утро перед тем, как пойти на работу, я взял с собой один из моих пистолетов. Я всегда обожал пистолеты, и в то время в моей коллекции находилось три из них: 9-миллиметровый Вальтер, японский револьвер 22-го калибра, такой компактный, что мог поместиться в ладони, и замечательный испанский довоенный пистолет-автомат 32-го калибра. У него была красивая костяная рукоять коричневого оттенка с прорезью, в которой находился скользящий указатель, показывающий, сколько выстрелов из возможных девяти было произведено. Именно этот пистолет я взял с собой в то утро на работу, чтобы смазать маслом от печатной машинки, потому как дома у меня подходящего масла не было.

У меня был также пневматический пистолет, стреляющий дротиками для дартс, он и стал потом предметом разбирательств. Хорошо, что я вынул испанский пистолет из кармана и оставил его в закрытом ящике письменного стола перед тем, как выйти на ланч – в ином случае, я уверен, это бы мне очень дорого стоило.

Ланч я собирался провести в компании с капитаном Нортсом, помощником военного атташе при дипломатической миссии Австралии. Берт Нортс1 был из той категории друзей, которых заводишь только после драки с ними. Перед тем, как мы с Мери начали встречаться, за ней ухаживал Берт, а потом она оставила его и стала встречаться со мной. Берт ужасно ревновал, замкнулся в себе, и вот однажды, годом ранее, мы встретились с ним на одном из приемов при британском посольстве. Берт тогда сильно надрался и пригласил меня выйти с ним на лестницу. Мы начали, и тут он потерял равновесие, упал и поранил голову. Я дотащил его до туалета и стал смывать кровь, а он принялся обнимать меня со словами, что я его лучший друг, что он вовсе не хотел меня обидеть и так далее, что обычно говорят люди в таком состоянии. После этого случая мы с ним стали частенько видеться и стали хорошими друзьями, а соперничество из-за Мери осталось в прошлом.

В Москве не так-то просто найти ресторан с хорошей едой, но к этому времени я уже стал специалистом, как и Нортс, и мы договорились встретиться в «Арагви», действительно хорошем грузинском ресторане на улице Горького. Чтобы дойти туда пешком от посольства, мне требовалось около двадцати минут. Когда я вышел из посольства, на часах было несколько минут второго. Проходя мимо караульного у ворот, я подмигнул ему и спросил: “Ну, как, поймал еще одного шпиона с утра?” Тот ответил мне непроницаемым взглядом и отвернулся.

День был солнечный и яркий. Американское посольство в то время располагалось прямо напротив северной стены Кремля2, и, перейдя улицу Горького, я взглянул направо и увидел очередь к мавзолею Ленина и множество людей, прогуливающихся по Красной площади в этот обеденный час. Приближалось Рождество, но на улицах еще совсем не было снега. Раскрашенные купола храма Василия Блаженного сияли на солнце.
Я повернул налево и зашагал вдоль по улице Горького, пробираясь сквозь толпу людей перед зданием Совета Министров, потом пересек небольшой переулок и пошел вдоль магазина “Диета”. Когда я был еще мальчишкой, шныряющим по московским улицам во время войны, одна из бомб упала рядом с этим магазином – и вокруг лежали мертвые люди, почти без признаков повреждений, в основном женщины, а их веревочные сумки, авоськи, были разбросаны по дороге вместе с картошкой и помидорами. Женщина-кассир сидела, выпрямившись, за кассой, но ее голова лежала в открытом ящике кассового аппарата. Я часто вспоминал эту неприятную картину, проходя мимо магазина “Диета”, припомнилась она мне и тем утром. Но только на краткий миг, так как в следующий миг, как только я прошел магазин, я услышал громкий голос сзади, окликающий меня по имени.

Я осознал, что этот кто-то уже крикнул мне несколько раз и теперь почти бежал за мной. Но он называл меня “Александр Михайлович”, исключительно русским по форме обращением, которым меня никто не называл раньше, поэтому я в начале и не обратил на это никакого внимания. Теперь этот человек бежал на меня, раскинув руки, словно собираясь обнять. “Кирюха! (старый приятель) – сказал он громко, гораздо громче, чем это имело смысл, стоя всего в полуметре от меня. - Как я рад тебя видеть, сколько лет, сколько зим!”

Я был чрезвычайно озадачен. Мне казалось, что это какой-то розыгрыш. Никогда раньше я не видел этого высокого, ухмыляющегося, импозантного мужчину – в этом я был уверен.

Он продолжал что-то громко говорить и, взяв меня под руку, отвел к обочине дороги. “Вот так сюрприз, вот это да! Как здорово, что мы снова встретились! Давай отойдем в сторонку, а то здесь люди мешают, поговорим!”

Я подумал, не сумасшедший ли это, судя по его странной ухмылке и манере громко разговаривать. Я сказал: “Послушайте, вы ошибаетесь. Я вас никогда раньше в своей жизни не видел”. Я пытался высвободить свою руку, не прибегая к грубости. “Пожалуйста, вы меня с кем-то спутали”.

К этому моменту мы стояли уже на краю тротуара. Он понизил свой голос и сказал: “Нет, я так не думаю. Вас зовут Александр Должин, верно?”

Многие русские произносили мое имя именно так, делая ударение на втором слоге, как в слове “джин”.

Я сказал: “Да, а вы кто?” Мне стало немного не по себе. До сих пор я не могу понять, почему тогда я не сообразил все быстрее и не бросился бежать. Особенно после того сна.

Высокий опустил руку в карман и достал оттуда удостоверение с корочкой синего и красного цвета. Я открыл его. Внутри была фотокарточка и подпись – Харитонов С.И., майор, оперативное управление, МГБ.

Я похолодел. Но его манера была абсолютно располагающей к себе. “Да вы не волнуйтесь, ничего серьезного, просто нам хотелось бы поговорить с вами в управлении, всего пять минут”.

Мне захотелось поскорее убраться отсюда. Я вынул свое удостоверение и жестко произнес: “Послушайте, я сотрудник посольства Соединенных Штатов. Мне не позволено разговаривать с кем-либо из советских официальных лиц без предварительного разрешения. Прошу меня извинить”. Харитонов взял мою карточку. “А ты мужик”, - сказал он вполголоса. Я протянул руку за своей карточкой. Он молча посмотрел на меня и медленно опустил руку с удостоверением в свой боковой карман. Я окаменел. Спектакль окончился. В этот судьбоносный момент я замешкался на какую-то долю секунды, и первой мыслью было – “лучше бы мне вернуть мою карточку”. Затем я осознал, что не смогу этого сделать и приготовился бежать. Я взглянул налево, на дорогу, по которой проезжали машины. Мне подумалось - он не осмелится стрелять при таком скоплении людей. Но уже в следующий миг я почувствовал, как две пары рук крепко взяли меня сзади под локти, и те двое, кому принадлежали эти руки, придвинулись вплотную ко мне. Я оказался в ловушке.

Харитонов опять повысил голос и громко произнес, как я теперь понимал, разыгрывая спектакль перед прохожими на улице: “Какая удача – а вот и мой приятель на машине! Давай немного прокатимся и поговорим”.

Рядом со мной остановилась бежевая “Победа” с уже открытой задней дверью. Тот, что стоял справа, сказал мне на ухо: “Ведите себя тихо. Пожалуйста, никакого шума”. И прежде, чем я успел что-то подумать, не говоря о том, чтобы как-то среагировать, я уже был зажат между двумя мужчинами на заднем сидении “Победы”.

Я обернулся и посмотрел на улицу за окном. Эта сцена осталась запечатленной в моей памяти, словно фотография. Огромные часы на здании центрального телеграфа показывали десять минут второго. Сбоку от себя я видел нижнюю часть женского тела, приближающуюся со стороны магазина “Диета”, а также веревочную сумку с картошкой, которую несла эта женщина. Такие сумки называются в России авоськами. Слово авоська происходит от слова “авось”, или “возможно”. В то время, да и сейчас тоже, многие люди в России носят с собой авоськи – потому что, возможно, им случится встретить по пути очередь за продуктами и, возможно, купить немного картошки, капусты или хлеба. Никогда не угадаешь – “возможно”. Когда я вспоминаю тот момент, то эта женщина кажется мне застывшей, без движения, хотя, конечно, она двигалась, а я мог видеть только ее ноги из окна машины. Голубое платье-полька с белыми кружочками. Авоська, полная картошки, и пара женских туфель с торчащими из них пальцами. Эта картина показалась мне забавной, и в тот момент, когда машина трогалась с места, я давился от смеха.

И в этот же самый момент я необычайно остро почувствовал, что моей жизни пришел конец.
Харитонов сидел спереди и, обернувшись ко мне, продолжил успокаивать меня, что мы, мол, просто заедем в управление на короткую беседу. “Не волнуйтесь, - повторял он, - пять минут, только и всего”.

Его поведение, и правда, успокаивало. В какой-то момент я перестал волноваться и подумал – “Господи, да они просто хотят меня завербовать. Деньги, женщины и так далее. Они хотят сделать меня своим агентом. Это просто предложение работы”. Такое объяснение всего происходящего было единственным, имевшим хоть какой-то смысл.

“Ну, вот и приехали, - провозгласил Харитонов. Вы знаете, что это такое?”

Наша машина оставила позади Кузнецкий Мост, мы проехали вдоль по Пушечной и выехали на площадь Дзержинского, огибая ее с юго-западной стороны. Я взглянул в окно – мимо тянулась громада здания из серого камня. Это была Лубянка – городская тюрьма и главное управление МГБ.

“Конечно, - ответил я. – Это ГосУжас. Место, где люди сходят с ума”.

Харитонов добродушно рассмеялся.

Незадолго до революции в этом здании располагалось государственное страховое общество, или Госстрах1. “Страхкасса” означает страховую контору. Но слово “страх” означает по-русски также “ужас”, поэтому некоторое время тюрьма именовалась “государственным страхом”. Затем, после начала масштабных репрессий, когда это здание стало постоянно заглатывать людей, уже не выходивших назад, его стали называть “ГосУжас”. Это массивное здание действительно впечатляет, полностью заполняя собой одну из сторон Дзержинской площади. Я часто проходил мимо – оно находилось всего в нескольких минутах ходьбы от посольства. Огромные стальные ворота всегда были закрыты. Однако сейчас, при приближении нашей машины, они начали открываться, разъезжаясь в стороны. Это было словно в кино. Я подумал – вот подождите, вот будет история, чтобы рассказать ребятам в посольстве!

Ворота были на рельсах и разъехались в стороны, в проемы в стене, а потом со скрежетом закрылись за нами. Двери машины открылись, и мы оказались в центре большого внутреннего двора, где не было никого кроме меня с Харитоновым. “Пожалуйста, не волнуйтесь, это займет всего пару минут, сюда, пожалуйста”, - продолжал Харитонов в своей успокаивающей и обнадеживающей манере. В дверях он вежливо пропустил меня первым, а затем проскользнул вперед, указывая дорогу. Вокруг никого не было, те двое куда-то исчезли. Мысли одна за другой проносились у меня в голове. Если это какая-то грязная ловушка, думалось мне, то этот Харитонов слишком обходителен для этого. Да, конечно – они собираются что-то мне предложить. “Немного информации, мистер Долган, это все, что нам нужно. Это никак не повредит вам, а мы будем чрезвычайно признательны вам за это”.

Мы свернули в узкий боковой коридор. Вдоль стен тянулись двери, странно близко расположенные друг к другу. Все еще продолжая движение, не замедляя взятого темпа, Харитонов открыл дверь и учтиво пригласил меня внутрь – “Сюда, пожалуйста”. Я вошел, продолжая двигаться все в том же заданном темпе, в котором мы проходили по коридору, и затем внезапно остановился. Я был в каменном мешке размером полтора на два с половиной метра. Пустая комнатка со скамьей. Я резко обернулся – “Что за черт!” Я был взбешен, но сказал я это уже двери, тяжело захлопнувшейся за мной. Обитая железом дверь с глазком посередине. Она закрылась за мной со звуком клацающего замка. “Не нравится мне этот звук!” – подумалось мне.
Глазок сразу же приоткрылся. Я приблизился вплотную к двери и произнес: “Майор, откройте. Это не смешно!” Глазок снова закрылся – но перед этим я сумел разглядеть за ним чей-то темный зрачок и темную бровь – они определенно не принадлежали светлокожему майору. Я ждал звука открывающегося замка. Затем я предположил, что человек за дверью ищет ключ или еще что-то. Я решил подождать, пока мое терпение не кончится. Ожидание это было не очень долгим. Но более долгим, чем это могло бы показаться оправданным.

Я был очень возбужден. В моей голове проносились самые разные мысли, но все они означали только одно – необыкновенное приключение и шикарную историю для рассказа ребятам в посольстве. Я и в самом деле находился внутри печально знаменитой Лубянки! Многие рассказывали о ней всякие истории, еще больше делились разными слухами. Я же мог видеть ее изнутри, этот бастион советской тайной полиции, чего никто из тех, кого я встречал до сих пор, сказать о себе не мог. От возбуждения у меня почти кружилась голова. В своем воображении я рисовал перед собой яркие картинки того, что и как я скажу в ответ на их предложения завербовать меня в качестве агента, и как я раскрою перед всем миром зловещие планы МГБ по подкупу американцев. Может, я даже стану героем и отправлюсь в тур по Штатам, снова увижу Нью-Йорк, вернусь домой… Тогда мне даже в голову не приходило, что все происходящее – это начало моего заключения, которое вполне могло бы окончиться моей смертью. Меня совсем не одолевали мрачные мысли, хотя, конечно, мое сердце колотилось, и я был, безусловно, испуган. Но это был скорее тот страх, что появляется перед большой игрой – ну-ка, посмотрим, как ты себя покажешь?

Я сказал себе: “Что ж, приехали”.

Единственное, в чем я мог тогда отдавать себе отчет, это в том, что что-то большое и важное происходит в моей жизни.

Я решил, что охранник с темными бровями пошел за Харитоновым. Я обернулся и осмотрел тот ящик, в котором находился. У него был высокий потолок, около трех метров в высоту. Стены до уровня плеч окрашены в коричневый цвет, выше была побелка. В углублении над дверью размещалась лампочка, закрытая сеткой из толстой проволоки. Я взглянул на дверь – глазок открылся и закрылся вновь. Вот и они, подумалось мне, и я ждал, что дверь сейчас откроется. Ничего. Тишина. Затем где-то поблизости я услышал легкий стук и приглушенный жалобный голос. Глазок закрылся. В камере было невыносимо душно. Ничего так и не произошло, и во мне вскипала ярость. Я забарабанил кулаками в дверь и закричал: “Выпустите меня отсюда, черт побери! Я – американский гражданин! Я заявляю о нарушении своих прав! Что тут, черт возьми, происходит!?”

Засов моментально открылся. В камеру быстро проскользнул человек, замеченный мной в коридоре перед тем, как меня заперли – мужчина с синюшным подбородком, темными бровями и дряблой фигурой, одетый в синеватую робу, наподобие лабораторного халата, накинутую поверх униформы. “Тише, пожалуйста, тише! – прошептал он мне. – Здесь не положено кричать. Там другие”, - и он качнул головой в сторону коридора, но я не понял, что бы это значило.

Однако его манера была настолько вежливой и подкупающей, что мой пыл сразу угас. Он продолжал говорить шепотом, почти доверительно, словно уважая чью-то потребность в абсолютной тишине – “Не волнуйтесь, пожалуйста. Все скоро разрешится”.

Он напоминал секретаря на приеме у врача – пожалуйста, не волнуйтесь, доктор скоро вас примет.

Но затем в дальнем конце коридора снова послышался стук, а также женский крик: “Но там никого нет с моим ребенком! Что будет с моим ребенком?! Пожалуйста! Пожалуйста!” Вновь закрывшаяся передо мной дверь заглушила звук женского голоса. Этот крик заставил меня похолодеть изнутри, несмотря на жару в камере. Я собрался было стучать и кричать дальше, но тут дверь открылась, и человек с синюшным подбородком вежливо произнес: ”Пожалуйста, пройдемте”.

Я подумал – ну вот, мне жаль эту бедную женщину, но теперь все то, что касается меня, должно разрешиться. Они поймут, что сделали ошибку, я в милой беседе за минуту покончу с этим предложением о вербовке и, может быть, еще даже успею добраться до “Арагви” - прежде, чем Нортс решит, что его подставили.

Я помню лицо этого тюремщика чрезвычайно отчетливо. Я увидел его снова через несколько лет, когда меня привезли из лагеря на новый допрос, но он тогда не узнал меня. Теперь он вел меня по коридору – мы завернули за угол, и он указал на другую дверь – “Входите”. Размеры этой комнаты были два на четыре метра, окна не было, те же коричневые стены с побелкой, а также стол и стул с прямой спинкой. Манера тюремщика изменилась. Он все еще был вежлив, но в его голосе явно чувствовалась абсолютная и не допускающая возражений властность. Дверь за нами закрылась. Мне подумалось было о том, чтобы завалить его, но в дверной глазок наблюдали и, к тому же, мы были заперты.

“Что это все значит? Вы не знаете, что имеете дело с гражданином Соединенных Штатов Америки? Я хочу знать, что происходит!”

“Не шумите, - был ответ. – Не волнуйтесь, скоро вы все узнаете. А сейчас выньте все из карманов и положите на стол”.

Я подумал было снова протестовать, но одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять бесполезность этой затеи. Очень спокойно, пока я снимал часы и клал на стол деньги, сигареты, зажигалку, ручку и все остальное, я объяснил ему, что все происходящее является нарушением международных соглашений и очень серьезной дипломатической ошибкой, способной иметь самые серьезные последствия в отношениях с сильнейшей мировой державой. Но затем я остановился, так как понял, что передо мной только исполнитель, который к тому же не обращает на мои слова никакого внимания, и мне следует сберечь весь свой пыл до встречи с тем, кто действительно принимает решения.

Он собрал со стола все мои вещи и затем коротко бросил: “Снимите всю одежду и положите на стол”.

Я лизал губы от бешенства. Я знал, что мне придется это сделать, но все еще пытался протестовать ему вслед – но он, так и не обернувшись ко мне, вышел из камеры, и дверь снова закрылась.

“Ну, подожди!” – сквозь зубы проговаривал я, снимая ботинки, носки, рубашку и брюки. – Ты только подожди у меня!». Наконец я остался стоять посреди жаркой комнаты в одних трусах.

Мне кажется, я находился там около часа перед тем, как дверь снова открылась. Окошко дверного глазка периодически подымалось, и я решил вести себя так, как будто и не замечаю этого. Может быть, времени прошло и меньше, но мой желудок уже начинал урчать, к тому же жара в комнате выматывала, и мне казалось, что время тянулось очень медленно. Затем дверь открылась, и в нее вошел смуглый человек с синюшным подбородком в халате и мужчина в форме полковника МГБ. У полковника в руках был лист бумаги.

«Это список ваших вещей, взятых на хранение», - сказал он. «Я полковник Миронов, комендант внутренней тюрьмы. Если вам понадобится сходить в туалет или захочется воды, позовите охранника». Он развернулся было, чтобы уходить, но я ухватил его за руку. Полковник вырвал руку и жестко взглянул на меня. Прежде, чем я успел задать все те вопросы, что роились в моей голове, он коротко отрезал: «Не волнуйтесь, - их любимая фраза. – Вас вскоре обо всем проинформируют».

Смуглый указал на трусы: «Все снять». Было ясно, что следует подчиниться. Я сел на стул и стал их снимать. Когда я поднял глаза, то увидел, что он разложил на столе мой пиджак и вспарывает швы ножом. Я просто смотрел на это. Я знал, что возражать бессмысленно, но произнес: «Эй, парень, погоди. Это мой лучший пиджак». Он продолжил вспарывать швы, как ни в чем не бывало, и я знал, что он продолжит это делать. Он прощупал изнутри подкладку и отвороты, потом оторвал набивку на плечах.

Затем он взял мои ботинки и стал вспарывать подошву ножом. Он вытащил из нее стальную укрепляющую пластину и положил ботинки обратно на пол, с болтающимися подошвами. Затем он взял со стола мой галстук, ремень и шнурки от ботинок и постучал в дверь. «Теперь я могу одеться?» - спросил я. «Не сейчас», - был ответ.

Я сел на стул и сказал себе: «Да, парень, это надолго. В какое же замешательство они придут, когда эта ошибка обнаружится!»

Затем дверь снова открылась и в нее вошла приятной наружности женщина в докторском халате поверх униформы. Смуглый в это время встал в дверях, загородив собой проход и посматривая в коридор. У женщины было непроницаемое выражение лица. Я пытался закрыться руками, и был ужасно смущен. В руках женщина держала планшет и карандаш. Она спросила, был ли я болен туберкулезом, корью, малярией, скарлатиной, сифилисом или гонореей (я все еще был способен почувствовать себя оскорбленным такими вопросами), а также диабетом или психическими заболеваниями. Затем она подошла вплотную ко мне и приказала открыть рот. Она проинспектировала мои зубы и посмотрела под языком. Потом повернула мою голову и посмотрела в уши и ноздри. Заглянула под веки. Потом попросила вытянуть руки вперед и растопырить пальцы, затем перевернуть ладони. Затем посмотрела у меня подмышками. Она заставила меня оттянуть крайнюю плоть, затем поднять мой пенис и мошонку, чтобы она могла осмотреть их, хоть она и не дотрагивалась до меня там. Затем мне пришлось повернуться, нагнуться и раздвинуть ягодицы.

Внутренний осмотр она делать не стала. «Можете одеться», - произнесла она безразлично и покинула комнату.

Затем меня отвели в ярко освещенную комнату и сфотографировали с трех сторон при помощи старой фотокамеры, в которой фотограф снимал крышку с линзы, используя ее вместо затвора. Затем у меня сняли отпечатки пальцев. Потом отвели в комнату, которая показалась мне кабинетом зубного врача, и оказалась таковым к моему изумлению. С двух сторон встали два охранника, и по выражениям их лиц было абсолютно понятно, зачем они здесь находятся. Человек в белом халате открыл мой рот и, не говоря ни слова, просверлил большое отверстие в моем коренном зубе.

К этому моменту я был уже в достаточной мере унижен всеми этими событиями в череде обыска и дальнейшей моей обработки. Я пылал от негодования, но сдерживал свою ярость, потому что прекрасно понимал, что никто из этих людей не ответит на мои жалобы, а если я осмелюсь сопротивляться, они остановят меня силой. Я знал, что вскоре мне предстоит встреча с Ним. Я понятия не имел, кто это будет, но я знал, что сразу пойму, что это именно Тот человек. И я копил в себе всю ту ярость, желчь, презрение и остальной спектр всех тех чувств, которые я намеревался вылить на этого бедолагу, который не усидит долго на своем месте вскоре после того, как обнаружит, какую ошибку он совершил.

Затем был душ, очень горячий. Сделать немного прохладнее было невозможно, и для него мне выдали маленький кусочек мыла с неприятным и едким запахом. Каким-то чутьем я понимал, что отнестись к этой процедуре следует серьезно, и использовал почти весь дурно пахнущий кусок, тщательно вымыв свое тело, хотя вода была настолько горячей, что я задыхался. В то время я был в очень хорошей физической форме. Я весил 84 кг при росте 177 см, был подтянутым, с широкой грудью 80 см в обхвате. Благодаря упражнениям мышцы пресса были твердыми, а плечи и бицепсы еще тверже. Я занимался акробатикой и довольно прилично ходил на руках, увлекался спортом – немного боксировал, и в течение нескольких лет занимался по программе наращивания мускулатуры по Чарльзу Атласу1 – хотя, конечно, я и ранее никогда не походил на тщедушного 44-килограммового персонажа из комиксов.

Когда я вновь оделся после душа, то обнаружил, что мне оставили только ботинки с частично отрезанными подошвами, болтающимися при ходьбе, светло-серые флотские брюки из хорошей грубой суконной ткани, моя флотская рубашка с эполетами и окантованной прорезью в одном из двух карманов, две пачки сигарет «Честерфилд» и пятьдесят две деревянные спички. Моя расческа исчезла, хотя здесь в ней все равно не было нужды – в душе не было зеркала, как и в туалете, куда я позже попросил себя отвести. Все то время, что я провел в московской тюрьме, я ни разу не видел зеркала. Однажды, намного позднее, меня отвели в офицерский туалет Лубянки, и там, на стене, висело большое зеркало, занавешенное темной тканью.

После душа ко мне приставили другого охранника. Я проследовал за его черными сапогами вдоль по устланным ковром коридорам, которые вывели нас к старой клетке лифта. Дребезжащий и скрипящий на все лады лифт поднял нас на три этажа. Затем я помню толстую железную дверь с зарешеченным окошком, и офицера, у которого уже имелась папка с делом на меня. Этот офицер назначил мне номер камеры, и мы вновь двинулись в путь по коридорам. Во время этого своего первого путешествия, из душа в свою первую камеру, я понял, что нахожусь в огромной тюрьме. По пути я видел длинные темные коридоры, по обе стороны которых тянулись двери, каждая с дверным глазком и окошком для еды с металлической задвижкой. Все коридоры были устланы ковровой дорожкой, поэтому единственным звуком при нашей ходьбе было цоканье языком охранника – сигнал, используемый на Лубянке для того, чтобы дать знать, что ведут заключенного. Между цоканьем слышалось тяжелое дыханье охранника через заложенный нос. Все эти железные двери были серыми, темно-серыми, как на военных кораблях, и все это – полумрак, тишина, повторяющиеся двери, теряющиеся во мрачной глубине коридора – создавало гнетущее, давящее впечатление.

Однако я все еще не мог воспринимать происходящее серьезно. Я считал, что это – ошибка, и вопрос только в том, как скоро они поймут, что ошиблись, и выпустят меня. И когда мы завернули за угол и я оказался в очередном каменном мешке без окон, я почувствовал некоторое замешательство, так как считал, что меня ведут к тому значительному лицу, встреча с которым и положит конец этому недоразумению.

Камера была около четырех метров в длину и метра полтора в ширину. Потолок находился высоко, воздух был жарким. Вдоль одной из стен располагалась узкая деревянная скамейка. Над дверью висела яркая лампочка без плафона, наверное, около 150 ватт, в клетке из толстой проволоки. Когда охранник закрывал за мной дверь, я спросил его: «Что теперь?»

«Не волнуйтесь, - был ответ. – Все будет хорошо».

Я начал прохаживаться туда-сюда по душной камере. Через некоторое время пребывания в духоте под палящей лампой внутри у меня все пересохло, и я постучал в дверь, чтобы позвать охранника. Глазок открылся немедленно. Я произнес: «Я очень хочу пить. Пожалуйста, дайте воды». Я помню, что на тот момент я уже начал подстраивать тон своего голоса и говорил тихо.

Я и глазом не успел моргнуть, как он принес мне полную кружку. Скорость, с которой он это сделал, меня приободрила – я выпил кружку залпом и попросил еще. Через минуту он вернулся с новой.

Десять минут спустя мой мочевой пузырь дал о себе знать. До сих пор я не испытывал каких-либо физиологических потребностей – ни голода, ни желания сходить в туалет, ничего – до тех пор, пока меня не обуяла жажда. Полагаю, что в действительности я находился в некотором оцепенении и был напуган более, чем мне хочется думать. Так или иначе, я снова постучал в дверь, и глазок открылся мгновенно: «Мне нужно в туалет». Глазок закрылся, и я услышал звук открывающейся задвижки. Туалет оказался в комнате напротив – писсуар на стене и несколько отверстий в полу с металлическими пластинами для ног, чтобы садиться на корточки. Охранник был для меня новый, и, хотя я знал ответ заранее, но по пути обратно в камеру тихо спросил: «Послушайте, вы знаете, что тут происходит? Я в полном недоумении. Я не понимаю, почему я здесь».

Охранник мотнул головой и шепотом произнес: «Не волнуйтесь. Обо всем вскоре позаботятся. А сейчас не волнуйтесь».

Я сказал: «Хорошо. Принесите мне еще воды, пожалуйста».

Он ничего не ответил. Он закрыл меня, а спустя короткое время задвижка отодвинулась, и я вновь получил полную кружку воды.

Когда бы я ни попросился в туалет, меня туда выводили моментально, не задавая вопросов.

Сложно сказать, сколько времени это продолжалось. Мне казалось, что прошел целый день, но я знаю, что это было не так, что вечером в день моего ареста за мной пришли, чтобы отконвоировать на допрос. Никакой еды мне не предлагалось, но, как ни странно, я совсем не чувствовал голода.

В конце концов, охранник открыл дверь и приказал мне выйти и следовать за ним, держа руки за спиной. Мы прошли по нескольким коридорам, и я вновь почувствовал прилив волнения и энтузиазма – я был уверен, что грядущая встреча все объяснит и положит конец всей этой фантастической истории.

Мы вышли в коридор, двери по сторонам которого отстояли одна от другой дальше, чем в коридорах с камерами. В одну из этих дверей охранник слегка постучал, и затем сразу открыл ее, не дожидаясь приглашения. Внутри мой взгляд уперся в большое зарешеченное окно, занавешенное темно-коричневыми шторами. Хотя шторы были закрыты, я мог заметить, что за окнами была ночь. Я пытался понять, сколько времени прошло, и во все глаза глядел на шторы, силясь восстановить контакт с внешним миром, когда услышал голос: «Я – полковник Сидоров, следователь по вашему делу».

Тот, кому принадлежал этот голос, возвышался над громадным столом, находящимся в дальнем конце комнаты. На столе была лампа с абажуром, а яркий свет от лампы под потолком отсвечивал на его голове. Он был довольно высоким, около 180 см. На его вытянутом лице играла слегка удивленная и циничная улыбка. Это лицо можно было бы назвать красивым, если бы оно не было изъедено оспой, и вначале мне было немного трудно на него смотреть.

«Садитесь» - сказал Сидоров, указав мне на маленький деревянный столик с жестким стулом, стоявший напротив его стола справа от меня. Большой и маленький столы разделяло около двух метров. Я сел и, ничего не говоря, внимательно изучил сидящего напротив мужчину. В камере у меня было достаточно времени для того, чтобы взять свою ярость под контроль, и я твердо намеревался держать себя в руках – настолько, насколько возможно. Если они уже думают, что поимели меня, говорил я себе, то им следует приготовиться к сюрпризам. Мужчине, которого я изучал, было около тридцати семи или восьми лет; он был подтянутым и стройным, с двумя звездами лейтенанта-полковника на погонах; на лацкан его мундира была приколота большая заколка в форме бриллианта темно-синего цвета. Он тоже сел за свой стол, открыл папку и принялся молча читать. У меня было время отметить, что на столе, помимо лампы, есть еще телефон, а позади стола находится некое подобие контрольной панели с кнопками и несколько розеток. Один из проводов тянулся к столу.

Сидоров несколько минут читал бумаги из папки, время от времени поглядывая на меня со своей удивленной полуулыбкой, оставлявшей небольшие морщинки на его хорошо упитанном лице. Вскоре я почувствовал, что уже достаточно владею ситуацией, и, когда он в очередной раз устремил на меня свой иронично-циничный взгляд, я улыбнулся в ответ и произнес: «Что ж, я рад наконец-то встретить кого-то из ответственных лиц, полковник Сидоров, потому что было бы в самый раз исправить эту маленькую ошибку, пока кое-кто не озаботится этим всерьез».

Выражение лица Сидорова едва заметным образом изменилось. Его улыбка на миллиметр приблизилась к реальной. Он поднял кверху указательный палец, показывая, что мне следует подождать, и продолжил свое чтение.

Я сказал: «Послушайте, я извиняюсь, что отрываю вас от вашего чтения, но мне кажется, что вам следует услышать то, что я хотел бы вам сказать, не так ли?»

Он положил папку на стол и произнес: «Да, да! Именно для этого мы здесь. По крайней мере, именно для этого Я здесь. Вы знаете, почему мы доставили вас сюда?»

«В том то и дело, - отвечал я спокойно, продолжая улыбаться Сидорову и демонстрируя свою уверенность. – Я здесь безо всякой причины. И не существует такой причины, по которой мне следовало бы здесь находиться. Ваше правительство попадет в весьма неприятную ситуацию, если меня немедленно не освободят. Когда в посольстве Соединенных Штатов узнают, что…»

Но Сидоров прервал мое выступление коротким взмахом руки: «Думайте! – отрезал он резко, но беззлобно. На его лице продолжала играть все та же полуулыбка. Он был похож на учителя математики, который знает, что вы всего лишь в шаге от правильного ответа, и пытается подтолкнуть вас к нему. – Подумайте об этом немного. Я уверен, что если вы хоть немного подумаете, вы поймете, почему вы здесь. Затем вы сможете мне рассказать об этом, и я буду очень рад, как вы выразились, услышать то, что вы хотите мне сказать».

Внезапно мне в голову пришла идея. Мой русский акцент не был таким уж плохим, но я позволил ему опуститься ниже обычного уровня и неуверенно произнес: «Может быть, я не очень вас хорошо понимаю. Мы можем достать переводчик? Я боюсь, мой русский не есть очень хорош».

На какой-то момент брови Сидорова удивленно приподнялись. Затем он отошел к двери и о чем-то поговорил с охранником. Пока мы ждали, он продолжил чтение бумаг из довольно толстой папки, около 7 см. толщиной, и достал сигарету. Я вынул свои сигареты и отрывисто произнес по-русски: «Хотите ли вы попробовать американских сигарет?»

Сидоров на секунду замешкался, а затем произнес: «Конечно, советские сигареты намного лучше, - что определенно неправда. - Но из вежливости, да, я возьму, спасибо».

Я произнес: «Простите, сэр, но я не понял всего, что вы сказали».

Он улыбнулся, взял предложенный мной Честерфилд, зажег мою сигарету, а после свою.

Вскоре прибыл юноша - младший лейтенант с блокнотом для ведения стенограммы. Быстро и гораздо более серьезным тоном Сидоров приказал ему сказать мне, что я обвиняюсь в шпионаже против Советского Союза. Когда я услышал эти слова, сказанные по-русски, на моем лице должен был отобразиться тот шок, что я при этом испытал, но я дождался слов переводчика. Затем я сказал по-английски, вначале чрезвычайно эмоционально: «Это ужасная ошибка! Скажите ему, что я никогда не участвовал в какой-либо шпионской деятельности. Я просто клерк в американском посольстве, он взял не того человека!»

Языковые навыки переводчика оказались не совсем адекватными заданию. С сильным украинским акцентом он перевел это, как «Произошла большая ошибка. Я всегда участвовал в шпионской деятельности с клерком из американского посольства. Он – не тот человек».

Эта белиберда привела меня в бешенство. Я закричал Сидорову по-русски: «Нет, нет, черт побери! Этот парень никуда не годится. Я сказал, что я никогда не участвовал в какой-либо шпионской деятельности! Я..» И тут я понял, что попался. Наверное, я говорил по-русски даже лучше, чем этот украинский паренек, вызвавшийся быть переводчиком.

На этот раз улыбка Сидорова растянулась действительно широко, показав немалое количество золота. Он кивнул младшему лейтенанту выйти – «Все». Парень удалился из комнаты.

«Давайте не будем больше терять время, гражданин Должин, - произнес Сидоров, продолжая улыбаться. – Вы говорите, мы сделали ошибку. Я вам скажу – мы никогда не делаем ошибок. Вы утверждаете, что никогда не были вовлечены в шпионскую деятельность. Я вам говорю, что мы можем это очень легко доказать». Он поднял со стола папку, и я увидел, что в действительности это были две папки, сшитые одна с другой.

«Это все – здесь, - продолжил он. – Явки, даты, имена сообщников. Все здесь. У нас на вас целое дело. Действительно, целое дело! Поэтому не волнуйтесь», - опять! «Не волнуйтесь, что это ошибка».

Затем он наклонился над своим столом, посмотрел мне в глаза очень жестко и тихо произнес: «МГБ не совершает ошибок, мой друг. Мы Никогда Не Делаем Ошибок».

Он сунул мне листок бумаги с печатью. Это был ордер на мой арест. В нем значилось, что в соответствии со статьей 58 советского уголовного законодательства, пункты 6, 8, 10 и т.д., я обвинялся в шпионаже, политическом терроризме, антисоветской пропаганде и т.д. и т.п. Но наибольшее впечатление на меня произвела подпись под этим документом: Руденко.

Генерал Роман Руденко был генеральным прокурором Советского Союза1. Я был шокирован и в то же время поражен своей значимостью, будучи обвиненным самой большой «шишкой». Все это стало казаться мне одновременно как большой глупостью, так и чем-то очень серьезным. Я недоумевал, известно ли что-либо об этом в посольстве – к этому времени там должны были меня хватиться.

Я сказал: «Мне нужно сделать телефонный звонок».

Сидоров сочувственно улыбнулся и покачал головой.

«Послушайте, - я повысил голос. – В моей стране даже обычному уголовному преступнику позволяется позвонить своему адвокату. Я хочу позвонить в посольство и вызвать сюда представителя! Я хочу…»

«То, чего вы хотите, вообще-то уже не имеет особого значения, - по отечески произнес Сидоров. – Вам надо было думать об этом перед тем, как становиться шпионом в моей стране. А так как это не рядовое уголовное преступление, то вы лишены привилегий обычного преступника».

«Однако, - Сидоров продолжил все в той же легкой дружественной манере, - может быть, что-то удастся сделать утром. Сейчас звонить уже слишком поздно, и мне необходимо получить от вас некоторую базовую информацию».

Я глубоко вздохнул. Кажется, мне нужно смириться с тем, что придется провести эту ночь на Лубянке. Хотя из всего этого получится даже более интересная история – как меня допрашивали люди из МГБ. Я сказал себе – ладно, Алекс, приободрись. Завтра из посольства придут, чтобы забрать тебя отсюда. Попытайся, пока у тебя есть такая возможность, получить от всего этого удовольствие. Я кивнул Сидорову в знак своего согласия.

- Где вы родились?

- Нью-Йорк, Ист стрит, дом номер 110.

- Как вы попали в СССР?

- Мой отец приехал сюда в 30-х по контракту, работать специалистом на Московском Автомобильном заводе. Позже он привез сюда свою семью. Во время войны его забрали служить в вашу армию, а я получил место в посольстве. Вот и все. Вскоре я собираюсь пожениться и уехать обратно в Штаты.

Сидоров записал все сказанное. В ответ на последнее мое высказывание он заметил: «Да, нам известно многое о ваших отношениях с женщинами здесь, в Москве. Но я думаю, что теперь ваша женитьба вряд ли возможна, вы так не считаете?»
«Что это? - думал я. – Возможно, он ищет подход к тому, чтобы предложить мне работать на них. Поставить кандидата под полный контроль, запугать, а потом предложить выход, если тот согласится сотрудничать». Предположение о существовании в их головах такого плана бесило меня. Я решил заставить себя вести как можно более хладнокровно, вне зависимости от того, что они еще выкинут, и никогда более не выходить из себя, как это произошло в случае с переводчиком. Будь выше их, говорил я себе. Поэтому, вместо того, чтобы клюнуть на приманку относительно свадьбы, я продолжал улыбаться, ожидая следующего вопроса.

Я провел всю ночь, отвечая на вопросы. На все, что он спрашивал, я отвечал легко и в полной мере. Вопросы были простыми и касались моих школьных лет, друзей, семьи, где мы жили и т.д. Мне нечего было тут скрывать, и я решил, что облегчу себе жизнь в процессе прохождения через этот дурдом в ожидании представителя посольства.


Я понимал, что прошло уже немало времени. Тем не менее, я был немало удивлен, когда услышал, как то там, то здесь в коридоре открываются и закрываются двери, а также уловил несколько приглушенных фраз охранников, из которых следовало, что настало утро. Света за окнами не было видно, но в Москве в это время, близкое к самой долгой ночи в году, светает не раньше семи, если не позже. Сидоров подошел к моему столу с бумагами, которые он писал, и сказал: «Пожалуйста, прочтите протокол, и, если здесь все верно, поставьте подпись внизу каждого листа».

«Что это еще такое, что за протокол?» - спросил я.

«Так называют записи, сделанные мной, следователем, во время допроса. Мы сможем обратиться к ним позднее, по прошествии недель.., - Сидоров сделал паузу, чтобы слова возымели эффект. – Чтобы посмотреть, насколько вы были последовательны, и так далее. Ваша подпись означает согласие, что наша беседа записана верно. Как вы можете заметить, мы стремимся быть абсолютно честными и открытыми в этом деле».

Я прочитал запись. «Сволочь, ты пытаешься меня запугать, - думал я. – Ничего у тебя не получится». Я подписал бумаги подписью, не имеющей ничего общего с моей собственной – кроме того, пожалуй, что там было написано «Александр Долган», латиницей, непривычной для русского, который знает только кириллицу. Сидоров небрежно взглянул на подпись и, вернувшись к своему столу, нажал на кнопку вызова охраны и снял со спинки стула свою накидку.

Охранник открыл дверь и через лабиринт коридоров провел меня обратно в камеру, заперев за мной дверь. Внезапно я почувствовал, что обессилен. Предыдущей ночью я проспал всего три часа. Я думал о том, что было с Мери, когда я не появился в опере. Там давали «Князя Игоря». Я недоумевал, почему никто из посольства до сих пор не пришел ко мне. Слова Сидорова о том, что, возможно, мне удастся сделать звонок утром, вселяли в меня некоторую надежду.
Я лег на бок и вытянулся на узкой деревянной скамейке, положив руку под голову и закрыв глаза, с мыслью о том, что в ожидании следующего поворота событий я мог бы поспать. Меня одолевала страшная зевота, и я чувствовал резь в глазах. Я постарался устроиться в более удобном положении – по крайней мере, менее неудобном, чем то, в котором я находился до этого, сидя на жестком стуле. Я все зевал и зевал. Затем я почувствовал, как бьется мое сердце. Оно билось сильно и тяжело. Я ощущал, как во мне подымаются волны гнева, которые я старался поставить под контроль: «Успокойся, - твердил я себе. – Расслабься! Утром все разрешится».

Однако я уверен, что даже на этой начальной стадии где-то в самой глубине моего сознания таилось подозрение, что я просто обманываю себя, что дела обстоят намного хуже, чем я могу позволить себе осознать. Так или иначе, но этот благословенный механизм, который позволяет вам отключиться от событий дня и заснуть, в то мое первое утро на Лубянке никак не хотел работать. В конце концов, я оставил всякие попытки заснуть, и следующие несколько часов провел, шагая взад-вперед по камере и прокручивая в голове все то, что случилось со мной накануне.


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница