Поэма «Владимир Ильич Ленин»



Скачать 327.92 Kb.
Дата19.11.2016
Размер327.92 Kb.
В.Ю. Жибуль
ДЕТСКАЯ ПОЭЗИЯ В. МАЯКОВСКОГО

В БЕЛОРУССКИХ ПЕРЕВОДАХ
Переводить произведения В. Маяковского на белорусский язык в основном начали в 1930-х гг. (только отдельные стихотворения переведены в 1920-х годах Юлианом Дрейзиным в качестве текстов песен, но опубликованы они не были [1]). Среди первых переводчиков — Р. Лыньков, П. Бровка (поэма «Владимир Ильич Ленин»). Именно их переводы составили изданную в 1938 г. книгу (что примечательно, выпустил ее отдел детской литературы Белорусского государственного издательства, хотя произведения в ней не детские, а, скорее, входящие в школьную программу).

В это же время начинает переводиться поэзия В. Маяковского для детей в рамках масштабной работы над белорусской детской книгой. На период 1920-х — начала 1940-х годов в этой области приходится, пожалуй, наибольшее число переводов произведений русской и зарубежной литературы (по преимуществу с русского языка), переводов из украинской детской литературы (с украинского).

Первые книжные публикации переводов детской поэзии В. Маяковского появились в 1932 г. Анатоль Зимионко перевел поэм «Что такое хорошо и что такое плохо?» («Як узяць да ладу, што добра, што блага?») и «Кем быть?» («Кім быць»). Примечательно, что они сразу же вызвали резкую критику со стороны Алеся Якимовича — редактора журнала «Іскры Ільіча», детского прозаика и одного из самых плодовитых переводчиков русской поэзии для детей (орфография источника сохранена):

«Перад намі ўсім вядомая кніжка Маякоўскага — “Што такое хорошо, что такое плохо”. Кніжка Маякоўскага прызначана для малых дзяцей. У перакладчыка назва кніжкі атрымалася такая: “Як узяць да ладу, што такое дрэнна, што такое блага” . Ну, няхай сабе, ня будзем зважаць на гэты першы “пераклад”. У гэтай кніжцы мы маем многа такіх мясцін:

“Калі стаў

благі хлапчук

Біць слабога,

нішкам...”

“Як ты

кніжку пашматаў



і апуку топчаш...”

Тут без акадэмічнага слоўніка не абыдзешся. А гэта-ж для маленькіх дзяцей!

А вось некаторыя “мастацкія рыфмы”: абляжа — блага; пачвараю — тварыкаў; топчаш — хлопчык; птушку — нязрушным і інш. Ёсьць парушэньні і рытму, зусім не патрэбныя для гэтага вершу. Напрыклад: той-чысьціць валёнкі днём, мые сам галёшы, — замест агульнага хорэічнага рытму — той валёнкі чысьціць днём...

Адным словам, перакладчык добрую кніжку сапсаваў: яе чытаць і раіць дзецям нельга» [2, с. 4].

Безусловно, для того, чтобы понять, насколько оправданна эта оценка, необходим сравнительный анализ оригинала и обоих переводов.

В 1938 г. опубликован сборник переведенных А. Якимовичем детских стихотворений и поэм В. Маяковского, куда вошли заново сделанные переводы уже упомянутых произведений («Што такое добра і што такое дрэнна?» и «Кім быць?»), а также других — «Конь-агонь», «Што ні старонка, — пра льва і сланёнка», «Гісторыя Власа — гультая і лабатраса»; «Песня пра піонерскі злёт», в оригинале известная как «Песня-молния»; «Майская песенька», «Таварыш птах, цябе чакаем, ты чаму не прылятаеш?», «Вінтоўкі возьмем новыя». Переводы А. Якимовича параллельно публиковались в периодике, неоднократно переиздавались впоследствии (в 1950 г. после редактуры — в полном объеме в сборнике «Дзецям», в 1952 г. — в составе тома избранных произведений В. Маяковского в белорусских переводах — тоже в полном объеме; в 1955 г. отдельным изданием вышла книга «Конь-агонь», в 1973 — «Што такое добра і што такое дрэнна?») и были признаны классическими. Переводы А. Зимионко после первого книжного издания не переиздавались (отчасти это можно объяснить судьбой переводчика, репрессированного и в 1937 г. расстрелянного).

Эти и многие другие переводы детской литературы на белорусский язык представляют, по меньшей мере, историко-литературный интерес, а возможно, могут быть актуальными и в наше время. Однако научная оценка качества переводов до сих пор остается нерешенной задачей. В 1970-х гг. эту проблему обозначил Р.К. Литвинов [3], исследуя взаимосвязи детских литератур на восточнославянском пространстве, но в контексте гораздо более объемного материала и потому недостаточно подробно. В настоящее время произведения, переведенные на белорусский язык с русского, малодоступны читательской аудитории, в первую очередь своим непосредственным адресатам — детям. Даже признанные переводы А. Якимовича в наши дни находятся в лучшем случае на периферии детского чтения и не общеизвестны — в ущерб как для общей картины национальной культуры, так и для детишек, которые воспитываются на белорусском языке.

Безусловно, в 1930-х гг. белорусская школа перевода только начинала формироваться, переводчикам, многие из которых были выходцами из деревни и гуманитариями в первом поколении (А. Якимович оставил воспоминания, свидетельствующие о том, что он прошел именно такой путь), приходилось спешно приобретать «стартовый» культурный багаж; за их плечами не было устоявшейся традиции — они создавали ее сами, многое «открывая» интуитивно. Это веский аргумент в пользу мягкого отношения к продуктам их труда, совершавшегося без преувеличения как культурный подвиг. Но оценка пригодности этих переводов для современного читателя должна быть объективной. В конце концов, перевод недостаточно качественный не будет воспринят читателем, для которого только и имело бы смысл осуществлять переиздание. Насколько точны и художественны переводы произведений В. Маяковского на белорусский язык? Могут ли они сегодня использоваться в детском чтении? Каковы возможные пути их редактирования, если в этом возникнет необходимость? Цель данной статьи — ответить на эти вопросы на материале одного произведения, но переведенного дважды, — стихотворения «Что такое хорошо и что такое плохо?» (1925).



Несмотря на то, что вопрос о путях создания и критериях оценки качества художественных переводов, в особенности поэтических, не нов, он до сих пор является дискуссионным. Две крайние точки зрения составляют, с одной стороны, буквализм (стремление максимально сохранить все компоненты текста, как содержательные, так и формальные), а с другой — так называемый «вольный» перевод, основная ценность которого — живость, поэтичность; однако получившееся в результате произведение может не соответствовать замыслу автора оригинального текста и, как следствие, представлять собой уже другой текст. Баланс между этими двумя крайностями особенно важен. Переводчик поэтического произведения всегда вынужден идти на определенные уступки в силу различной природы выразительных средств языков и ограничений, налагаемых поэтической формой. Учитывая, что в поэзии «любые элементы, являющиеся в языке формальными, могут приобретать... семантический характер» [4, с. 47], становится очевидным: передать эти особенности текста не менее, а иногда и более важно, чем отдельные смысловые нюансы, утрата которых при переводе неизбежна. К. Чуковский, правда, несколько схематизируя, утверждал: «Точная, буквальная копия того или иного произведения поэзии есть самый неточный, самый лживый из всех переводов» [5, с. 48] и приводил слова А. К. Толстого: «Я думаю, что не следует переводить слова и даже иногда смысл, а главное, надо передать впечатление» (цит. по: [5, с. 49]). Именно чувствительность переводчика к стилю произведения, умение приблизиться к нему, используя средства другого языка, становится залогом качественного перевода. Подобная точка зрения высказывалась неоднократно. С. Гончаренко, выделяя в смысловом содержании поэтического текста два слоя — фактуальный и концептуальный — констатирует: «Ни один достойный перевод лирического текста не может обойтись без преобразования и перестройки (иногда весьма существенной) поверхностно-фактуального слоя информации» [6, с. 102]. В то же время «всякое искажение или потеря в области концептуальной или эстетической информации есть переводческая ошибка» [6, с. 102]. Г. Гачечиладзе, рассматривая перевод как творческий акт, «синтез двух творческих индивидуальностей» [7, с. 140], признавал за переводчиком поэзии «относительно бόльшую свободу творчества», чем за переводчиком прозы. Необходимым в этом случае является «передача существенных сторон подлинника» — его эстетической природы, интонации, «звучания» и других характерных элементов авторского стиля [7, с. 216], которые вкупе с «мировоззрением автора» дают переводчику необходимый «стилистический ключ» [7, с. 135]. Ю. Оболенская, следуя подобной логике, но доказывая невозможность абсолютно адекватного перевода (и его полностью объективной оценки), для перевода любого художественного текста считает приоритетным сохранение авторской модальности — и в широком смысле, как выражения личностных смыслов (т.е. авторского мировоззрения), сознательно или бессознательно запечатленных автором в произведении, и в собственно лингвистическом [8, с. 109].

К переводу поэзии для детей, помимо общих для художественного перевода требований, предъявляются и специфические. К. Чуковский в книге «Высокое искусство» посвящает этому вопросу специальный раздел, где выдвигает следующие условия. Во-первых, это настоятельная необходимость «воссоздать в переводе музыкальную звукопись переводимого текста» [5, с. 233], т. е. его фонетическую сторону. Во-вторых, ёмкость и лаконичность, в противоположность тому, что К. Чуковский называл «недержанием речи» [5, с. 229]: «когда вы переводите стихотворения для взрослых... к вашим услугам большой ассортимент малозаметных нейтральных словечек и слов... Работая над переводом детских стихов, вы лишены права прибегать к этой вольности, так как быстрые темпы стихов препятствуют отягощению текста таким тяжеловесным балластом» [5, с. 233]. Кроме того, здесь необходимо обратить внимание на более тесную связь перевода с прагматикой, его обязательную ориентацию на вкусы аудитории, которые на разной национальной почве могут иметь достаточно серьезные различия и которые переводчик вынужден учитывать, так как в противном случае рискует остаться без читателей.

Дополнительные проблемы для переводчиков создает игровая природа произведений В. Маяковского, обусловленная сразу двумя причинами. В числе характерных признаков детской поэзии, уходящих корнями в фольклор, С. Лойтер называет языковую игру, реализующуюся на разных языковых уровнях, но чаще всего в создании новых слов: «Словотворчество — изначальное свойство, признак детской поэзии, которая является как раскрытой точкой зрения ребенка, так, следовательно, и его языка» [9, с. 84]. При этом исследователь отмечает: «Словосочинительство, словотворчество, игра словом не есть прерогатива только детской поэзии. Это один из “основных методов футуристической языковой инженерии”» [9, с. 83—84]. Общеизвестно, что поэтика В. Маяковского «выросла» на кубофутуристической «почве», что не могло не сказаться и на его детских произведениях. Не удивительно, что в них присутствует языковая игра, которая практически непереводима. Н. Демурова столкнулась с подобной проблемой при переводах сказок Льюиса Кэрролла, где языковая игра определяет ход сюжетов и рассуждений героев, а «“могущественнейшим персонажем”... является... “английский язык”» [10, с. 87]. В этих условиях буквальный перевод недопустим, переводчику остается только поиск аналогичных языковых возможностей, соответствующих стилю оригинала, на иной национально-лингвистической почве: «Пойти путем параллельным, если нет такого же, передать если не органическую слитность буквы и духа, то хотя бы дух подлинника» [10, с. 90]. Подобный подход, на наш взгляд, применим и к переводам детских стихотворений В. Маяковского.

Представляется целесообразным произвести структурно-семиотический анализ текста оригинала, чтобы выявить взаимосвязанные значимые единицы всех структурных уровней произведения, которые в возможно большем объеме должен сохранить переводчик. Следующий этап предполагает сравнительный анализ текстов перевода и оригинала, в результате чего устанавливается степень адекватности перевода — она соответствует тому, насколько переводчику удалось сохранить или компенсаторными средствами восполнить значимые элементы, выявленные на первом этапе.

Ю. Лотман рассматривает стихотворение как «сложно построенный смысл» [4, с. 48], все элементы которого связаны «системой соотношений, со- и противопоставлений, невозможных в обычной языковой конструкции» [4, с. 49]. Это повышает смысловой вес каждого из элементов, вплоть до того, что «семантическую нагрузку получают элементы, не имеющие ее в обычной языковой структуре» [4, с. 49]. Особое построение художественного текста осуществляется за счет повторов его элементов на разных структурных уровнях и нарушения их повторяемости, воспринимаемого как значимое. Повторы оформляют «отношение элементов в художественной структуре сопоставления, которое может реализовываться как антитеза и отождествление» [4, с. 49], и реализуют «универсальный структурный принцип поэтического произведения» — «принцип возвращения» [4, с. 49]. Поскольку «в поэтическом тексте все элементы взаимно соотнесены и соотнесены со своими нереализованными альтернативами» [4, с. 81], их исследование и сопоставление должно привести к выявлению некоторого инвариантного значения, находящего конкретную реализацию в каждом из них. Ю. Лотман предлагает следующую аналитическую парадигму: ритм (как «структурная основа стиха» [4, с. 54] и метр — рифма и другие повторы на фонемном уровне — «графический образ» [4, с. 77] поэтического текста — уровень морфологических и грамматических элементов — лексический уровень — стих — строфа — «поэтический сюжет» [4, с. 107] — композиция.

Стихотворение В. Маяковского «Что такое хорошо и что такое плохо?» (1925) — «пожалуй, самая удачная (книжка. — В. Ж.) из всего написанного Маяковским для детей» [11, с. 310].

Уже в названии В. Маяковский задает основную антитезу стихотворения: «хорошо — плохо»; на поставленный вопрос в произведении дается развернутый ответ. Формулировка названия четкая и категоричная, она предполагает возможность однозначного выделения хорошего и плохого, что вполне соответствует взглядам В. Маяковского. Название оригинального произведения обладает четким ритмом (это строка семистопного хорея), близким к метрической схеме, использованной в произведении (х4 / х3). Эти качества в комплексе придают названию спаянность, афористичность.

Перевод названия — ответственный момент, поскольку оно «в равной степени отражает как авторскую оценку и его отношение к осваиваемой действительности, так и замысел и концепцию произведения в целом» [8, с. 109]. В то же время переводчики часто ориентируются на привычные в данный исторический момент для данной литературы формы названий (см. [8, с. 111]) и могут предлагать варианты названий порой далекие от оригинала.

А. Зимионко вносит в название («Як узяць да ладу, што добра, што блага») несколько изменений. Хореический ритм расшатан, но введена неточная рифма, поддерживаемая созвучиями внутри строки, т. е. построенная по образцу рифм В. Маяковского. Этим восстановлено единство названия и его «поэтическая» ориентированность. Сохранена основная семантическая оппозиция («добра — блага»), но вводится она в иной синтаксической конструкции (сложноподчиненное предложение вместо вопроса). Смысл этого предложения близок к исходному: произведение призвано рассказать, «як». Формулировка А. Зимионко, на наш взгляд, еще более усиливает категоричность и инструктивность, заложенную в оригинале. Есть и стилистические расхождения: оригинал нейтрален, а А. Зимионко вводит фразеологический элемент («узяць да ладу»), связанный с разговорной речью и в первую очередь — с речью деревни. Близость к разговорной речи, «языку улицы», — существенная черта поэзии В. Маяковского. А. Зимионко, стараясь сохранить эту черту по-белорусски и при этом создать текст, звучащий естественно, вынужден был изменить его социальные ассоциации. Речь «просвещенного» отца в России и в Белоруссии того времени действительно выглядела бы неодинаково. Во втором случае мы в массе столкнулись бы с пролетарием либо интеллигентом в первом поколении, который еще хорошо помнит крестьянское прошлое, и прежде всего эта память фиксируется в языке. Уже в переводе названия усиленная дидактичность смягчается народным устойчивым выражением, отражая содержание и стиль всего текста. Подобным образом резковатая, категоричная интонация подлинника, оформленная соответствующими синтаксическими построениями, в переводе А. Зимионко смягчается, а поэтическая эксцентрика (нарочитые инверсии, вставки, связанные с рифмой или иными конструктивными особенностями стиха Маяковского) несколько меняет русло, хотя и не исчезает.

А. Якимович предлагает буквальный перевод: «Што такое добра і што такое дрэнна?». Здесь обращает на себя внимание изменение ритма. Условно мы можем выделить два стиха трехстопного хорея, разделенных «лишним» і. Это небольшое ритмическое нарушение выглядит более заметным на фоне всего произведения, ритмически гораздо более урегулированном, чем поэзия В. Маяковского «в среднем». Целостность названия от этого, хотя и незначительно, но страдает (оно как бы распадается на два вопроса). Однако такой вариант перевода вполне адекватен.



Ритм и метр. Сам В. Маяковский в статье «Как делать стихи?» утверждал: «Ритм — основа всякой поэтической вещи, проходящая через нее гулом» [12, с. 135]; более того, в восприятии В. Маяковского понятие ритма получало расширительное значение: «Для меня это всякое повторение во мне звука, шума, покачивания или даже вообще повторение каждого явления, которое я наделяю звуком» [12, с. 136]. При этом он старательно открещивался от малейшей причастности к традиционной силлабо-тонике («Я не знаю ни ямбов, ни хореев, никогда не различал их и различать не буду» [12, с. 117]). Однако в этом стихотворении вполне последовательно выдерживается чередование четырехстопного хорея с трехстопным. Иногда, как исключение, встречается дольник на основе хорея («и зубной порошок» [13, с. 483]), ритмическая уместность которого обеспечивается скандированным произнесением. Эти особенности ритмики объяснимы: по наблюдению Я. Сатуновского и других исследователей, стихотворения В. Маяковского, в первую очередь детские, ритмически «близки к считалкам» [14, с. 23]. Здесь несомненно влияние ритмов детского игрового фольклора, среди которых хореический — один из самых популярных. В то же время ритм этого стихотворения, соответствующий достаточно жесткой схеме, отражает некоторую схематичность содержания.

А. Зимионко в целом выдерживает ритм, укладывающийся в ту же метрическую схему. Приведем для примера начальные строки перевода: «Сын маленькі / падышоў / і спытаўся ў бацькі: / — Добра — што / і блага — што, / як гэта / пазнаць іх?» [15, с. 2]. Ритмических нарушений почти нет (указанная А. Якимовичем строка «Той чысьціць валёнкі днём», по нашим наблюдениям, — единственный пример). Ради сохранения ритма А. Зимионко изредка прибегает к помощи «вставных» слов («вось», «значыць»), а также к перестройке синтаксических конструкций («Помні гэта кожны сын... каб ня вырас з сына сьвін» [15, с. 15]).



В переводе А. Якимовича ритмических несоответствий больше. Уже начало стихотворения переведено с существенными отступлениями: вместо четырех чередующихся стихов (этот термин мы употребляется условно, абстрагируясь от «лесенки» и ориентируясь на метрическую схему) четырех- и трехстопного хорея мы обнаруживаем пять стихов трехстопного хорея (один из них с односложной анакрузой): «Сын маленькі / к бацьку / падышоў спытацца: / — Што такое / д о б р а / і што такое / д р э н н а? — / як мне разабрацца?» [16, с. 15]. Односложная анакруза на фоне ожидаемой нулевой появится и далее: «нікýды не гадзіцца» [16, с. 17]. Встречаются нарушения ритма внутри стиха: «пра ягó / трэба сказаць» [16, с. 18], «з сына вырасце свін» [16, с. 20]. Стих, ритмически подобный последнему («и зубной порошок») есть и у В. Маяковского, но он находится не в финале, а в середине текста, финал же оригинала написан хореем. В целом у А. Якимовича ритм передан менее точно, чем у А. Зимионко.

Рифма Маяковского неоднократно исследовалась и была рассмотрена разносторонне. М. Штокмар, посвятивший этому вопросу монографию, отметил, что видимая «неточность» рифм В. Маяковского во многих случаях объясняется его ориентацией не на написание, а на произношение стиха, при этом полноту и точность рифм обеспечивают «не буквенные, а именно звуковые совпадения» [17, с. 70]. Конечно, исследователь учитывал и экспериментальный характер рифмы В. Маяковского, установку на ее экспрессивную функцию, на поэтическую игру. Эти тенденции обусловили многообразие рифменных созвучий и определенные закономерности в их построении. Во-первых, это значительная глубина звуковых соответствий при достаточно приблизительном подобии послеударной части, где наблюдаются различные несовпадения, в более ранней традиции не воспринимавшиеся как точное созвучие: «сочетание твердых согласных со смягченными» [17, с. 40]; отсечение одного, двух, и более конечных согласных в мужских рифмах [17, с. 41], появление «посторонних прослоек в послеударной части рифмы» [17, с. 39], перестановки звуков и слогов. М. Штокмар отмечает использование поэтом составных [17, с. 63 сл.], «неравносложных» [17, с. 72 сл.], реже — «неравноударных» [17, с. 80 сл.] и диссонансных рифм как характерную черту стиля. Однако практически во всех случаях точность рифм при произношении «восстанавливается» действием фонетических законов: редукцией гласных, которая «во многих случаях... существенно скрадывает слоговые несоответствия» [17, с. 73], ассимилятивными процессами на стыке согласных, энклизой, превращающей составные разноударные рифмы в точные, и др. Кроме того, полнота звукового соответствия повышается за счет введения внутренних рифм, часто созвучных клаузульной, и «рассеянных звуковых повторов» [17, с. 52], которые обеспечивают «подготовку рифмы», вариативно повторяя ее звуковой состав. Эти процессы захватывают не только ближайшие к клаузуле звуки: «“отодвигание в глубину” отдельных элементов рифменного созвучия может переступать границы слова, составляющего окончание стиха, и тогда возникает особая “распыленная” рифма, созданная самим В. Маяковским и особенно характерная для его поэтической манеры» [17, с. 47]. Наконец, еще одна характерная черта рифмы у В. Маяковского — ее семантизация, «смысловая насыщенность» и «связь с темой произведения» [17, с. 5]. Сам поэт подчеркивал особую значимость слов, стоящих в концевой рифме. При создании поэтического произведения у него именно рифма становится исходной точкой разворачивания семантической составляющей: «Первым чаще всего выявляется главное слово... характеризующее смысл стиха и подлежащее рифмовке» [12, с. 136].

В стихотворении «Что такое хорошо и что такое плохо?» экспериментальных рифм с высокой степенью приблизительности почти нет, но в то же время В. Маяковский не изменяет своим принципам и использует рифмы оригинальные. Из 32 рифмующихся пар слов только 7 — грамматические рифмы. В основном они сосредоточены в конце стихотворения и предваряют или непосредственно оформляют финальный дидактический вывод. Примечательно, что только единожды две грамматические рифмы оказываются в одном, условно говоря, четверостишии и при этом обе содержат ключевые слова, повторяемые и внутри стиха: «Помни / это / каждый сын. / Знай / любой ребенок: / вырастет / из сына / свин, / если сын — / свиненок [13, с. 486]. Простой и прямолинейно высказанный смысл вновь оформлен «созвучными» упрощенно выстроенными элементами.

Однако в остальных случаях необычные рифмы преобладают. Достаточно часто В. Маяковский прибегает к усечению конечного согласного в мужской рифме (пришел — хорошо, загрохал — плохо, ночи — очень, драчун — не хочу, заохав — плохо, птицей — пригодится), причем отсеченный согласный или фонетически близкий к нему достаточно часто стоит перед рифмой, придавая ей характер анаграмматической (загрохал — плохо, ночи — очень, драчунне хочу).

В стихотворении, адресованном детям младшего возраста, даже такой легкий налет экспериментальности мог бы показаться излишним, однако В. Маяковский преодолевает этот недостаток (а одновременно — прямолинейную дидактику), придавая рифме и фонетической составляющей стихотворения в целом сильнейший игровой заряд. Сами фонетические «чудеса», которые автор-повествователь демонстрирует маленькому читателю могут рассматриваться как игра: рифмы и созвучия здесь выступают в роли игровых правил, которые необходимо неукоснительно соблюдать, но которые одновременно позволяют «пошалить», преодолев некоторое однообразие рифм, уже знакомых и привычных. На наш взгляд, именно ради этого (а вовсе не от «халтурных согласований строчек» [18, с. 106]) используются намеренные, подчеркнутые инверсии («сын чернее ночи... это плохо очень»), «вставные» слова («рвет — это вот») и прочие «натяжки», демонстрирующие искусственность поэтической речи. Они показывают не только кропотливость поэтического труда, но и его родство с игрой, а кроме того, учат детей замечать особенности поэзии как особого способа организации речи и ценить новаторство автора.

А. Зимионко в плане рифм оказывается еще более радикальным экспериментатором, чем сам В. Маяковский. Грамматических рифм в его переводе всего четыре (в том числе две необходимые в финале). А. Зимионко так же, как и В. Маяковский, ориентируется на произношение, что усиливает ощущение неточности при чтении текста «с листа». Однако чтение вслух должно отчасти решить эту проблему. Кроме того, переводчик с готовностью воспринял идею углубленных в строку созвучий, «поддерживающих» приблизительную рифму. Эксперименты А. Зимионко подчас рискованны, однако внутри строки для них, как правило, находятся «поддерживающие» фонетические параллели. Например: «Калі / скуру / бруд абляжа, / зробішся пачвараю, — / гэта значыць — / дужа блага / для / дзіцячых тварыкаў» [15, с. 6]. Обе рифмы приблизительны (особенно вторая), но практически все звуки, обрамляющие ударный гласный рифмы, «поддержаны» внутри строк, часто даже не единожды. Так же уходят «в глубину» другие рифмы («крычыць: / — Ня руш!.. хлопчык / добрым дуж» [15, с. 9]). А. Зимионко активно использует усеченные рифмы, причем расхождение в послеударном комплексе звуков может быть очень существенным. Учитывая меньшую силу редукции в белорусском языке, чем в русском, можно говорить о том, что рифмы А. Зимионко менее точны, чем в оригинале, но они воспринимаются как рифмы в контексте произведения. Сохранен принцип их построения, их игровая природа. А. Зимионко вслед за В. Маяковским стремится ставить в рифму наиболее значимые слова, однако этот принцип выдержан не всегда. Тем не менее, переводчик находит иные способы выделить эти слова. Например, в строке «добра — што / і блага — што» [15, с. 2] слова, представляющие основную антитезу стихотворения, выделены одновременно синтаксическим параллелизмом и инверсией.

А. Якимович отдает предпочтение концевому созвучию. Фонетические переклички внутри строк встречаются, но они не имеют намеренного, игрового характера, как у В. Маяковского и в переводе А. Зимионко. Рифмы А. Якимовича по изобретательности сильно уступают рифмам оригинала. Грамматическими являются 13 рифм (из них 6 — глагольные, т. е. наименее ценные с точки зрения эстетики, которой придерживался В. Маяковский), есть «холостые» стихи (в уже цитированных начальных пяти стихах их три). Иногда слово, введенное ради рифмы, приводит к смысловым нарушениям. Например: «Калі хлопчык, / як дзівак, / кніжкі рве / і топча, / акцябраты кажуць так: / дрэннаваты хлопчык» [16, с. 18]. Ради рифмы вводится слово «дзівак» (‘чудак’), внедряющееся в оппозицию «хороший — плохой» как некий третий вариант, автором оригинала не предусмотренный. Несмотря на малооригинальность, рифмы часто неточны, причем созвучиями внутри стиха эта неточность не компенсируется: «гэты хлопчык заўжды... хоць малы ён, праўда» [16, с. 19—20], «уцякае з крыкам... ды яшчэ вялікі» [16, с. 18 — 19]. Итак, в переводе А. Якимовича на уровне рифм снижен игровой «градус», изменено соотношение грамматических и экспериментальных рифм в пользу первых. Нарушен принцип фонетической «поддержки» концевых рифм внутренними. Встречаются вызванные рифмой семантические нарушения.



Фонетические повторы. Этот уровень, как мы уже видели, тщательно разрабатывается В. Маяковским; звуковые повторы буквально пронизывают его стихотворения. Некоторые из них используются вне четкой связи с рифмой и позволяют расставить дополнительные смысловые акценты. В отдельных случаях В. Маяковский прибегает к звукописи. Особую роль приобретают повторы сочетаний звуков, фонетически выделяющие опорные смысловые моменты. Регулярность таких повторов в связи с определенной семантикой позволяет установить некоторые закономерности их использования. Достаточно многочисленные повторы звука [р] и его сочетаний с другими согласными оформляет следующие случаи:

  1. активные, решительные действия, выполняемые не оцениваемыми негативно персонажами: спросила кроха [13, с. 482], секретов нет [13, с. 482], кричит: / — Не трожь... [13, с. 484], спорит / с грозной птицей; храбрый... хорошо... пригодится [13, с. 485], решила кроха [13, с. 486] (этот повтор замыкает семантическое кольцо, лишь слегка модифицируя повтор начальный);

  2. семантическое ядро негативно оцениваемых процессов и действий: ветер / крыши рвет, град загрохал (звукопись усиливает гиперболу); грязь лежит / на рожице (вновь гипербола подчеркнута фонетическими средствами); дрянной драчун; порвал подряд; от вороны карапуз <убежал> (здесь интересно и «воронье» звукоподражание в слове карапуз — трудно сказать, осознанное ли); просто трус; в грязь полез / и рад, / что грязна рубаха;

  3. случаи явного звукоподражания: ветер / крыши рвет, град загрохал;

  4. при описании положительных явлений и действий, не связанных с резкими и решительными движениями (в прямом и переносном смысле) звук [р] практически не используется: Солнце / в целом свете [13, с. 483] (стих, а точнее, два полустиха, целиком основаны на повторах фонетически близких с, ц, сонорных л, м, н, а также звука в и гласных о, е и выделяют исключительно важный для Маяковского образ Солнца — не только дневного светила, сопровождающего хорошую погоду, но и своего рода нравственного ориентира, наиболее явно воплощенного в стихотворении «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче»); мальчик / любит мыло [13, с. 483] (губные и л оформляют положительный образ); этот / чистит валенки, / моет / сам / галоши [13, с. 485] (тот же эффект производится сочетанием сонорных м, л и глухих согласных). Так создается противопоставление уже на фонетическом уровне. Иногда такое противопоставление порождает новые смыслы. После стиха «солнце / в целом свете» сочетание «чернее ночи» создает явный фонетический контраст, но при этом сохраняется общность тематики, строится своеобразный «мостик» от «погодной» тематики к «гигиенической»: ночь — время без солнца.

В переводе А. Зимионко сохранены по меньшей мере три из указанных закономерностей:

1) изображаемое отрицательно выделяется при помощи р и сочетания р с другими согласными: «калі / скуру / бруд абляжа, / зробішся пачвараю» [15, с. 6]; при описании грязнули рядом оказываются слова «рад», «збрудзіў», «гразь» [15, с. 14];

2) обычно таким фрагментам противопоставлены аллитерации на л («калі хлопчык любіць мыла» [15, с. 7]) или сочетания без р («Сонца ў цэлым свеце» [15, с. 5], «той — / чысьціць валёнкі днём, / мые / сам / галёшы» [15, с. 14]);

3) присутствует звуковая изобразительность, правда, с использованием другого фонетического арсенала — не только аллитерации на р, но и повторов сочетания ах / аг, достаточно успешно имитирующего порывы ветра, удары: «Кали вецер / град нясе, / звоніць / бляхай / дахаў» [15, с. 4].



Перевод А. Якимовича передает эти особенности менее последовательно. Видимых аллитераций, ассонансов, звукописи мы в этом тексте не находим, даже там, где в оригинале они очевидны. Приведем несколько примеров. Явная звукопись в картине непогоды («ветер крыши рвет», «град загрохал» [13, с. 483]) в полном объеме не сохранена: «дождж / і ля варот / гразка, / непрыемна» [16, с. 16]. Характерный стих «грязь лежит на рожице» [13, с. 483] переведен как «і не любіць мыцца» [16, с. 17] (противопоставленный этому стих «хлопчык / любіць мыла» [16, с. 17] фонетически отличается мало). Эти случаи не единичны; сравним: «если бьет дрянной драчун» [13, с. 483] — «калі, скажам, б’е хлапчук» [16, с. 17]; «кричит: / — Не трожь!..» [13, с. 484] — «кажа: / — Не чапай!..» [16, с. 18]; «спорит с грозной птицей» [13, с. 485] — «птушак не баіцца» [16, с. 19]. Приведенные примеры свидетельствуют о недостаточном внимании переводчика к фонетической структуре оригинала.

Лексико-грамматический уровень (словообразование, лексика, морфология, синтаксис). В. Маяковский, хотя и не прибегал в своем творчестве к зауми, охотно обращался к окказиональному словообразованию. Это умеренно проявилось и в стихотворении «Что такое хорошо и что такое плохо?». Слова «свин», «свиненок», «плоховатый» имеют просторечный оттенок. Последнее из них лишает оппозицию «хорошо — плохо» категоричности, свидетельствует о возможности градации, что проявляется в стихотворении и иными способами: порицания и похвалы могут быть более или менее сдержанными. Стилистическая индивидуальность проявляется и в создании контекстуальной антонимии («большие» — «дети»). Достаточно широко задействуются разговорный и даже просторечный стилистические пласты, что отражается и на лексическом составе (свин, свиненок, дрянной драчун, мальчишка и др.), и на синтаксисе, строением которого подчас словно сознательно имитируются шероховатости живой речи («это вот / для прогулок плохо» [13, с. 483] и др.) и одновременно создается характерная для Маяковского слегка фамильярная речевая манера. В этом стихотворении, как и в других, адресованных детям, синтаксис В. Маяковского гораздо более естественен, чем в поэзии «для взрослых». Мы можем встретить необычное употребление предлогов — «солнце в целом свете» [13, с. 483]; инверсии — «плохо очень» [13, с. 483], но они используются очень умеренно, ровно настолько, чтобы обозначить выразительный авторский голос. Основной синтаксической особенностью стихотворения можно считать множество повторов: отдельных слов («хорошо — плохо» и однокоренные, «мальчик» и др.), совмещение в одном контексте синонимичных слов и словосочетаний («крошка сын» и «кроха»ё — тавтологические подлежащие в одном сложносочиненном предложении; «плохой», «неряха» — уточнение; «помни... каждый сын... знай любой ребенок»), синтаксических конструкций («что такое хорошо... что такое плохо», «если ветер крыши рвет, если град загрохал» и др.; конструкция с анафорическим если организует композицию центральной части стихотворения, оформляя все проводимые противопоставления). Они структурируют стихотворение и одновременно придают ему целостность, а также подчеркивают его смысловую основу.

В обоих переводах заметно стремление передать эти особенности. И А. Зимионко, и А. Якимович калькируют слова «свин», «свиненок», «плоховатый» («свін», «свінёнак», «дрэннаваты»), несмотря на то, что для белорусского языка тип словообразования существительных с суффиксом -ёнак­ является продуктивным только в фамилиях «лиц мужского и женского пола» [19, с. 111], а для названия «молодых существ» встречается «в некоторых местных говорах, а под их влиянием и в языке художественной литературы» [19, с. 111]. Видимо, индивидуальность, «неустранимость» этих слов из текста повлияла на решение обоих переводчиков максимально сохранить их форму.

Перевод А. Зимионко в силу несколько смещенной социальной «почвы» довольно значительно расходится с оригиналом в сферах лексики и синтаксиса. Включениям разговорной и просторечной лексики здесь соответствуют элементы живой народной речи, в том числе устойчивые сочетания («пра яго адно сказаць» [15, с. 12], «гэты... сам на пядзь» [15, с. 13], «узяць да ладу» (в названии), «прыйсці да ладу» [15, с. 15]), поэтизмы («дождж аціх» [15, с. 5]), разговорная лексика («няўхлюда»). Используются слова, не принадлежащие к числу общеупотребительных: «нішкам» (здесь — ‘исподтишка’), «апука» (здесь — ‘мяч’). Стихия разговорной речи ощутима и в синтаксисе этого перевода. Подобно В. Маяковскому, А. Зимионко удается сочетать имитацию естественной разговорной речи и поэтическую и языковую игру. Возьмем, например, начальные строки: «Сын маленькі / падышоў / і спытаўся ў бацькі: / Добра — што / і блага — што, / як гэта / пазнаць іх?» [15, с. 2]. В вопросе мальчика имитируется «неотшлифованность» естественной речи; инверсия, ставящая вопросительное слово в постпозицию, выделяет основную оппозицию («добра — блага»). «Вставное» слово «гэта» также естественно в живом разговоре, а его присутствие в данном контексте оправдывается не только сохранением ритма, но и дополнительным созвучием со словами рифмующегося стиха. В целом сохранена лексико-синтаксическая структура стихотворения (анафорическое повторение союза «калі», наиболее значимые лексические повторы, в первую очередь слов со значением «хорошо — плохо»). Таким образом, А. Зимионко, взяв за основу живую речь соотечественников-горожан и дополнив ее перечисленными выше элементами, добивается достаточно естественного звучания своего перевода и близкого соответствия подлиннику. К сожалению, текст не свободен от лексических огрехов. Так, «не зьдзівіцца» в этом тексте следует понимать как «не налюбоваться», вставленное для рифмы слово «днём» («той чысьціць валёнкі днём» [15, с. 14]) порождает вопрос: днем хорошо, а ночью — плохо? Эти моменты выдают некоторую небрежность перевода и подлежат обязательному редактированию.

Перевод А. Якимовича «разговорен» в меньшей степени. Вероятно, из-за стремления переводчика сделать свой текст понятным и максимально соответствующим букве оригинала, он содержит русизмы. Некоторые из них могут рассматриваться и как разговорные включения («малалеткі», «вот», «карапуз» и др.), но есть и явные результаты интерференции, проявляющиеся на разных языковых уровнях («малышок», «нікуды не гадзіцца», «маладзец»). Характерно, что даже те русизмы, которые можно рассматривать как просторечие, в основном не имеют эмоционально-оценочного оттенка, т. е. не выполняют той же функции, что в оригинале, в результате чего получается имитация речи не эмоциональной, а недостаточно грамотной. Не удивительно, что некоторые из этих ошибок были устранены при последующих правках — авторских или редакторских. Синтаксическая организация перевода А. Якимовича позволяет говорить о том, что он стремился передать буквальный смысл предложений (а иногда — слов) и часто игнорировал их поэтическое, экспрессивное наполнение: синтаксис исходного текста, как правило, упрощается, «нормализуется», но одновременно утрачиваются художественные детали и образы, обедняются смысловые оттенки. Сравним фрагменты оригинала и перевода: «Если сын чернее ночи, / грязь лежит на рожице» [13, с. 483] — «Калі / сын / чарней ад ночы / і не любіць / мыцца» [16, с. 17]; «Если мальчик любит труд, / тычет в книжку пальчик» [13, с. 484] — «Калі любіць / працаваць, / да навук ахвочы» [16, с. 18]; «спорит с грозной птицей» [13, с. 485] — «птушак не баіцца» [16, с. 19]. Благодаря такому систематическому «упрощению» текст приобретает более отстраненный характер и за счет снятия целого ряда смысловых позиций становится более многословным. Свидетельством этого является и возрастание количества вставных конструкций («што й казаць», «так і знай»), используемых для рифмы или для сохранения ритмического рисунка.



Поэтический «сюжет». «Поэтические сюжеты», как отмечает Ю. Лотман, при редуцированной событийности «отличаются значительно большей степенью обобщенности, чем сюжеты прозы» [4, с. 107]. Они подразумевают «сведение коллизии к некоторому набору элементарных моделей, свойственных данному художественному мышлению» [4, с. 109], и часто концентрируются в определенной семантической оппозиции, развертывающейся и конкретизирующейся в произведении.

Говоря о «поэтических сюжетах» детских стихотворений В. Маяковского, необходимо отметить, что они в традиционном смысле не лиричны (личное чувство здесь принесено в жертву коллективной воле, поглощено ею вплоть до ее восприятия лирическим субъектом как личного чувства) и поэтому более рационалистичны и декларативны. Впрочем, все «личное», в том числе неосознанные стороны переживания, наличие которых неизбежно, у В. Маяковского уходит в механику создания образности и формы.

Сюжет крупных стихотворений близок к эпическому: он имеет протяженность во времени, более или менее наполнен событийно. Событийное начало может преобладать (таковы «История Власа — лентяя и лоботряса», «Конь-огонь», «Мы вас ждем, товарищ птица, отчего вам не летится?»), а может заменяться рассуждением о каком-то вопросе (обычно этот вопрос и вынесен в заглавие: «Что такое хорошо и что такое плохо?», «Кем быть?»). Еще один вариант — стихотворения с «монтажной» композицией, состоящие их ряда «картин», объединенных общей тематикой (из переведенных на белорусский язык эту группу представляет стихотворение «Что ни страница, — то слон, то львица»).

Событийную сторону его сюжета в стихотворении-«рассуждении» «Что такое хорошо и что такое плохо?» составляет процесс социализации, постижения малышом элементарных космических (первое из противопоставлений — непогоды и «солнца в целом свете», которое может пониматься и метафорически) и общественных норм, которые задаются через антитезу «хорошо — плохо». Данное противопоставление четко оформлено постоянным повторением этих или однокоренных им слов («хорошо», «хороший», «плохой», «плоховатый» и т.п.). Только единожды пропускается оценка «плохо» — там, где автор вообще отказывается говорить о сорванце, настолько он плох («я такого не хочу даже ставить в книжку» [13, с. 484]). Идеалом, по сути, становится физическая и нравственная чистота: трижды как «плохие» оценены дети неопрятные, в остальных случаях — совершающие нарушения нравственности: задиры, трусы, лентяи. Кроме того, первое из этих упоминаний о грязнуле прямо соотносится с предыдущим противопоставлением плохой и хорошей погоды через «космическое» сравнение — «сын чернее ночи» [13, с. 483]. Примечательна гиперболизация «плохого»: непогода изображена как стихийное бедствие, на лице у грязнули «грязь лежит» [13, с. 483] — и временами мягкая ирония в отношении «хорошего», возникающая при сопоставлении с гиперболизированными ужасами. Так, в хорошую погоду недавние град и сорванные крыши исчезают: «дождь покапал и прошел» [13, с. 483]; мальчик, которому не страшна всего лишь ворона, «спорит с грозной птицей» [13, с. 485]. Эти смысловые и образные оттенки создают особый тон, слегка шутливый и в то же время серьезный. Присутствует в такой образной организации и педагогический смысл: недостаток подчеркивается, гиперболизируется, эмоционально порицается, а его отсутствие является нормой и потому изображено нейтрально. При этом «плохое» последовательно ставится перед хорошим, что вполне логично: сначала автор показывает недостаток, а затем — возможность его искоренить или избежать.

В связи с основным «событием» сюжета можно выделить еще одну оппозицию: героев социализированных (взрослые — отец, повествователь; «хорошие» дети) и не социализированных (здесь можно обозначить две подгруппы: 1) дети, ожидающие социализации и готовые к ней — крошка сын, а также «детишки», «каждый сын», «любой ребенок», то есть предполагаемые читатели; 2) нарушители общественных норм — «плохие» дети и асоциальный взрослый «свин», эволюция которого подробно передана в «Истории Власа — лентяя и лоботряса»).

Обращает на себя внимание наименование и функционирование в произведении героев этих противопоставленных групп — не оценочная лексика, значение которой очевидно, а те лексические единицы, которыми герои вводятся в текст. «Сознательные» взрослые, носители социальных норм, представлены отцом («отец», «папа»), к которому в самом начале приходит за советом сын, и повествователем («я»), передающим слова отца от своего имени и к финалу замещающим обращение к конкретному «крохе» обращением к «каждому сыну», «любому ребенку». Эти герои воплощают наивысший авторитет, гарантирующий достоверность высказываемых ими суждений. На их стороне — мнение социализированного большинства, которое тоже обозначено в произведении: «октябрята», третье лицо множественного числа глаголов в неопределенно-личных конструкциях.

Социализированные «хорошие» дети получают у В. Маяковского обобщенные наименования: «мальчик» (шесть раз), субстантивированные местоимения «этот» (три раза), «такой» (один раз); личное местоимение «он» (один раз). Их отстраненность очевидна в сравнении с обозначениями «плохих» детей: «сын», «ты», «мальчик» (дважды), «карапуз», субстантивированные местоимения «такой» (дважды), «этот». По нашему мнению, эта особенность не случайна. Она, возможно, и помимо воли автора, выдает некоторую абстрактность, умозрительность образа «идеального ребенка». «Плохие» же дети конкретны, близки (сын — близкая степень родства) и даже соотнесены с самим читателем («ты»). Оценочные наименования «плохих» детей также гораздо конкретнее, «объемнее», чем по-разному варьируемый «хороший мальчик»: дрянной драчун, трус, неряха, свиненок. Однако В. Маяковский приветствует исправление драчунов и нерях и одновременно их унификацию. Подавление «плохого» личного «хорошим» коллективным проявляется и в том, что «плохие», как правило, пассивны либо их активность легко пресекается, а «хорошие» всегда действуют не только активно, но и сознательно («мальчик любит мыло» [13, с. 483], «мальчик любит труд» [13, с. 484] и т.п.).

В переводах лексические повторы, постоянно актуализирующие основную смысловую оппозицию, переданы в разной мере. А. Зимионко сохраняет их полностью, используя слова с синонимичными корнями добр- / харош- и благ- / дрэн-. Как и у В. Маяковского, повтора нет только в том случае, когда повествователь отказывается «такога... зьмяшчаць у кніжку» [15, с. 8]. Последовательно переданы гиперболы и ирония оригинала.

Перевод А. Зимионко в основном сохраняет соотношение наименований героев, входящих в выделенные нами группы. Авторитетные взрослые — «бацька», «тата», «я» — выполняют те же функции, что и в оригинале, и также выступают от имени группы единомышленников: их поддерживают «усе», «акцябрата». «Хорошие» дети так же, как и в оригинале, названы достаточно однообразно: «хлопчык» (трижды), «той» (дважды), «гэты», «ён». Отступлением можно считать одно употребление в этой группе местоимения «ты». Зато в отношении «плохих» детей «ты» употреблено дважды (один раз — через форму второго лица единственного числа глагола) наряду с «хлапчук», «хлопчык», «гэты», «пузан», т. е. немного более разнообразным спектром наименований. Дети, ожидающие социализации, обозначены как «сын маленькі», «хлопчык», «хлапчаняты», «кожны сын», «кожны дзіцёнак». Некоторое однообразие наименований сближает их с «идеальными» детьми, позволяя «авансом» включать их в группу «хороших».

В переводе А. Якимовича отступления от сюжетной основы более серьезны. Он не передает системы лексических повторов «хорошо — плохо», оставляя некоторые «хорошие» и «плохие» поступки героев не прокомментированными (всего таких случаев четыре). Например, там, где В. Маяковский высказывается однозначно: «Этот мальчик просто трус. / Это очень плохо» [13, с. 485], — А. Якимович, видимо, оставляет право оценки за читателем: «Гэты хлопчык / проста трус, / ды яшчэ вялікі» [16, с. 19]. То же — в высказывании о неопрятном мальчике: «Про такого говорят: / он плохой, неряха» [13, с. 485] — «пра такога / акцябраты / кажуць: / ён гразнуля» [16, с. 19]. В переводе А. Якимовича не сохранено ни одной гиперболы, сопровождающей в оригинале негативные явления. Сравним: «Если ветер крыши рвет, / если град загрохал...» [13, с. 483] — «Кали дождж / и ля варот / гразка, непрыемна...» [16, с. 16]; «Если сын чернее ночи, / грязь лежит на рожице...» [13, с. 483] — «Калі / сын / чарней ад ночы / і не любіць / мыцца...» [16, с. 17]. Передано нейтральным выражением изобличающее просторечное «дрянной драчун» («хлапчук»), снят иронический перифраз «грозная птица».

Наименования персонажей выделенных нами групп распределяются следующим образом. Авторитетные взрослые: «бацька», «я» (повествователь). При этом несколько изменяется характер их сотрудничества. В оригинале и «я», и «отец» полностью солидарны, разговор отца с сыном на педагогически значимую тему является a priopi общественным достоянием, и повествователь, заявляя: «у меня секретов нет», — «помещает» его «в книжку». У А. Якимовича расстановка иная: «Я падслухаў, / і для вас, / малалеткі, мігам / бацькі гэтага / адказ / запісаў у кнігу» [16, с. 16], — сообщает повествователь. Педагогическая установка на всеобщую открытость и коллективизм сменяется «шпионским» сюжетом, «подслушиванием» и передачей чужого разговора без ведома его участников. Функционально примыкающая к авторитетным взрослым группа социализированного большинства обозначена двукратным обращением к «акцябратам».

Различие между детьми «хорошими» и «плохими» по их непосредственным наименованиям в переводе А. Якимовича менее заметно. «Хорошие» дети: «хлопчык» (пять раз), «хлапец», субстантиват «гэты» (дважды), «ён». Дети «плохие»: «сын», «хлопчык» (четырежды), «хлапчук», «карапуз», «ён», субстантиваты «гэты», «такі». Обозначение «ты» опущено, что ослабляет личностное восприятие «плохого» как неприемлемого. В результате «плохие» дети, несмотря на присутствие среди них «сына» и «карапуза», становятся лишь немного менее абстрактным явлением, чем дети «хорошие».

Действия «плохих» и «хороших» также описаны достаточно однообразно: «сын чарней ад ночы і не любіць мыцца” — “хлопчык любіць мыла»; трус, который от вороны «уцякае з крыкам», даже более активен, чем укротитель ворон, который в оригинале «спорит с грозной птицей»: в переводе А. Якимовича он просто «птушак не баіцца», но проявляет ли это как-либо, неизвестно.

Самой разнообразной группой в переводе А. Якимовича оказываются дети, подлежащие социализации: «сын малы», «малалеткі», «вы», «дзеці», «малышок», «дзіцёнак», «хлопчык». Эта группа явно соотносится с читателями и вскрывает повышенную дидактичность перевода, постоянно активизирующего внимание адресатов непосредственными обращениями к ним и к тем, с кем они должны себя отождествить.

Проведенное сопоставление позволяет сделать некоторые выводы.

Белорусская школа перевода уже на начальном этапе обнаружила две тенденции. Первая, тяготеющая к смысловому буквализму, отразилась в переводах А. Якимовича. Он стремится передать прежде всего логический смысл, часто пренебрегая художественным и ненамеренно частично искажая оригинальный замысел автора, реализованный не только на лексико-семантическом уровне произведения, но на всех ступенях его структурной иерархии. Это направление в переводах детской поэзии стало преобладающим, что во многом объясняется длительной деятельностью в этой сфере А. Якимовича и его исключительным трудолюбием. Вторая тенденция, наметившаяся в переводах А. Зимионко, умеренно тяготеет к «вольному» переводу, поскольку предполагает порой радикальные изменения в тексте оригинала, но вводятся они для того, чтобы сохранить соотношение элементов его художественной структуры на различных уровнях. Оба проанализированных перевода, безусловно, делались без основательного анализа оригинального текста, однако А. Зимионко, действуя интуитивно и, вероятно, ставя перед собой задачу создать «живой» текст, смог выстроить художественную структуру, более близкую к оригинальной, чем часто дословный перевод А. Якимовича.

Тем не менее, обе работы белорусских переводчиков заслуживают внимания. Прежде всего — как ценный историко-литературный материал, часть гораздо более сложного и обширного целого, которое представляла и представляет собой детская литература в переводе на белорусский язык. Глубокое изучение ныне непопулярных переводов русской детской литературы на белорусский язык, безусловно, обогатит картину и белорусской литературы для детей, и белорусской школы перевода.

_____________________________________________________




  1. Белы, В. Песня Лётнікаў / В. Белы, У. Маякоўскі; пер. Ю. Дрэйзіна. БДМЛМ, ф. 410, воп. 1, адз. зах. 11, арк. 8.

  2. Якімовіч, А. Некаторыя пытаньні дзіцячай літаратуры // Літаратура і мастацтва. — 1932. — № 9, 25 мая.

  3. Литвинов, Р. К. Белорусская детская литература советского периода в связях с русской и украинской детскими литературами / Р. К. Литвинов: Автореф. дис. … канд. филол. наук. — Мн., 1976.

  4. Лотман, Ю. М. Анализ поэтического текста / Ю. М. Лотман // Лотман Ю. М. О поэтах и поэзии. — СПб, 2001.

  5. Чуковский, К. И. Собр. соч. / К. И. Чуковский: В 15 т. — М., 2001. — Т. 3: Высокое искусство; Из англо-американских тетрадей.

  6. Гончаренко, С. Стиховые структуры лирического текста и поэтический перевод / С. Гончаренко // Поэтика перевода: сб. / сост. С. Гончаренко. — М., 1988.

  7. Гачечиладзе, Г.Р. Художественный перевод и литературные взаимосвязиь / Г. Р. Гачечиладзе. — М., 1980.

  8. Оболенская, Ю. Л. Художественный перевод и межкультурная коммуникация / Ю. Л. Оболенская. — М., 2006.

  9. Лойтер, С. М. Поэтика детского стиха в ее отношении к детскому фольклору / С. М. Лойтер. — Петрозаводск, 2005.

  10. Демурова, Н. М. «Июльский полдень золотой...»: ст. об английской детской книге / Н. М. Демурова. — М., 2000.

  11. Арзамасцева, И.Н. Детская литература / И. Н. Арзамасцева, С. А. Николаева. — М., 2008.

  12. Маяковский, В. В. Полн. собр. соч. / В. В. Маяковский: в 12 т. — М., 1937. — Т. 12. Статьи. Заметки. Стенограммы выступлений. 1917—1930.

  13. Маяковский, В. В. Полн. собр. соч. / В. В. Маяковский: в 12 т. — М., 1936. — Т. 4. Ч. 2. Агитстихи. Агитпоэмы. Стихи детям. 1923—1929.

  14. Сатуновский, Я. А. Ритмы считалки в стихах Маяковского / Я. А. Сатуновский // Русская речь. — 1968. — № 4.

  15. Маякоўскі, В. Як узяць ладу, што добра, што блага? / В. Маякоўскі; пер. А. Зіміёнкі. — Гомель, 1932.

  16. Маякоўскі, Вл. Дзецям / Вл. Маякоўскі; пер. А. Якімовіча. — Мн., 1938.

  17. Штокмар, М. Рифма Маяковского / М. Штокмар. — М., 1958.

  18. Карабчиевский, Ю. Воскресение Маяковского / Ю. Карабчиевский. — М., 1990.

  19. Граматыка беларускай мовы. — Мн., 1962. — Т. 1. Марфалогія.


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница