Подарок фюреру



страница7/8
Дата10.05.2016
Размер1.13 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8
Гесс. Германия жестоко поплатится за массовое убийство евреев! Как вам это пророчество, господин оберштурмбаннфюрер?!

Эйхман. Лжепророк! Все евреи — лжепророки. А интересно, что бы сказали вы, Рудольф, на его месте?

Гесс. Мне никогда не быть на его месте. Вы же в курсе, у русских и англичан нет газовых камер. Меня попросту вздернут: гнусно и тривиально.

Эйхман. Да, дикари! Никакого представления о высоких материях! А все же?

Гесс. Ну, например... будьте здоровы! Вот именно: будьте здоровы все! Что же еще, Адольф! А вы?
Картина 2
На экране стремительно мчащийся состав. То крупным планом, то — панорамно. Грохот колес на стыках, свист ветра. Яростная музыка и барабанная дробь.
Историк (голос прерывистый, с нарастающим темпом). Транспорт с евреями, отбывший с перрона Ангальтского вокзала Берлина в направлении чешского Терезиенштадта, на одной из узловых станции свернул в сторону Польши, и теперь то стремительно, то почти шаговой скоростью, неумолимо приближался к польскому городу Освенцим, по-немецки Аушвиц.

Люди, стоя, спали, опираясь друг на друга, машинально доедали жалкие остатки захваченной из дому пищи, слизывали с рук попавшие на них снежинки... И все-таки каждый из них твердо верил, что в конце пути его ждет блаженный Терезиенштадт — город, созданный по личному приказу рейхсфюрера Гиммлера «для перевоспитания евреев в условиях «нового порядка». Терезиенштадт был для избранных.

Но избранными не могут быть все. И потому миллионы евреев везли и везли в Терезиенштадт, а привозили в Аушвиц, Равенсбрюк, Дахау...

Колеса выбивали на стыках барабанную дробь. Но заживо погребенным в загаженных вагонах детям, быть может, самой великой и уж точно самой многострадальной нации в истории человечества казалось, что это — автоматные очереди.

Последние сто километров до Освенцима поезд шел без единой остановки на полной скорости. Как будто его пассажиры отчаянно спешили туда, откуда нет возврата.



Картина 3



Историк. К Аушвицу состав подошел поздно вечером.

В вагонах третьего класса встрепенулся и молча потянулся к тамбурам конвой.

В товарняках, наоборот, прекратилось всякое движение. Любая перемена в их положении пугала евреев не меньше, чем уже ставший привычным ужас. Все взгляды устремились на единственное зарешетченое окошко. И хотя за ним был лишь сплошной мрак, всем чудилось, что они видят огни приближающего перрона, ярко освещенную вывеску вокзала и снующих по платформе пассажиров.
Голоса в вагоне. Терезиенштадт, Терезиенштадт!
А в это время охрана уже срывает последние пломбы с дверей товарных вагонов, но открывать их не спешит. У людей, спрессованных в замкнутом пространстве в течении двух суток, начинается бешеная истерика, коллективное умопомешательство. Всей массой живых и мертвых тел они, как тараном бьют в стены, чьи-то руки расшатывают решетки окон, даже топот сотен ног не заглушает страшные крики: воды! воды! откройте двери! дайте воды!

Все это перемешивается с громом команд по радио и через рупоры, отчаяным лаем разъяреных уже охрипших собак и клацаньем затворов автоматов.

Внезапно по вагонам ударяют автоматные очереди. Стреляют «под крыши». Человеческая масса в вагонах страшно охает, и все стихает..

Наконец, пломбы сорваны, двери с визгом сдвигаются в сторону. И сразу в вагоны вместе с мокрым, пропахшим мазутом воздухом врывается ярчайший свет зенитных прожекторов. Под его тяжестью люди сжимаются в огромный трепещущий ком, и тут же чужие крепкие руки проникают в вагоны и начинают выдергивать евреев на платформу перрона. Люди инстнктивно цепляются друг за друга, и тогда на платформу валятся целые окровавленные комья тел.

Несмотря на позднее время на перроне Аушвица гремит бравурный марш в исполнении знаменитого еврейского же оркестра.

Офицеры СС — непорочные архангелы — подтянуты и сосредоточены.
В последний момент Лотта все же успевает подхватить Эмми на руки. Как и все оглушенная и ослепленная, она даже не замечает, как оказывается внизу лицом к лицу с лощеным эсэсовцем с бамбуковой тростью в руке. Рука в черной перчатке лоснится, а трость блестит, как посеребреная.
Эсэсовец. С собой брать только жратву!.Все вещи сложить у вагона! За невыполнение приказа — расстрел на месте!

Лотта. Господин офицер! Я — медсестра сопровождения эшелона Лотта Шюфтан! Я случайно оказалась в этом вагоне! Позвольте мне пойти к своим!
Эсэсовец смотрит на нее, как на отхожее место.


  • Эсэсовец. С собой взять только жратву! Всякий еврей, взявший с собой золото или что-то несъедобное, будет расстрелян, как расхититель государственного имущества.

Лотта. Господин офицер!У меня ничего нет, кроме пакета с «первой помощью». Даже еды. Я — не из этого вагона! Я — медсестра больницы еврейской общины Берлина. Я не могу задерживаться в Терезиенштадте надолго.

Эсэсовец. Ты врешь, жидовка! Медсестры не едут с детьми!

Лотта.(впадая в панику) Но это не мой ребенок, господин офицер! Там, в вагоне ее мать! Она, кажется, мертва. А я...
Ища хоть какое-то сочувствие, она инстинктивно касается эсэсовца рукой. И в тот же миг бамбуковая трость, взвизгнув, со всего маху бьет по ней. От боли Лотта едва не выронила на землю прильнувшую к ней Эмми.
Эсэсовец. (хохочет) Стой тут, жидовка! Что ты там сказала про Терезиенштадт? Терезиенштадт — дрек! Они там норовят спихнуть нам шрот, а себе оставить... цимес! Ты — в Аушвице! А здесь все евреи — равны! Ты скоро сама в этом убедишься!

Лотта. (от ужаса зажала себе рот раненой рукой) В Аушвице?! Господи! Боже мой! Но почему в Аушвице? Господин офицер, как же так!
А заключеные в каторжных робах уже углубились в пустые вагоны и громадными лопатами для снега выгребают из углов человеческие экскрименты, мусор и уже почерневшие тела взрослых и младенцев.

В одном из трупов Лотта узнает мать Эмми. Она с силой прижимает эммину головку к своей груди. И тут же к ее ногам падает совсем крошечный трупик, с раздавленой грудной клеткой и вывихнутыми ручками. От нестерпимого ужаса у Лотты сами собой закрываются глаза. Она может побожиться, что лежащее у ее ног бесформенное тельце — маленький брат Эмми.
Лотта. Карл!!!!
Картина 4



Плац концлагеря Аушвиц. Вдруг ночное безвездное небо озаряет ярчайшая вспышка. Выхлопы багрового дыма взлетают над лагерем, сквозь дым прорываются рваные протуберанцы пламени. От него разбрызгиваются ядреные жирные искры. Число охранников утроилось. Среди них, самоуверенных и холеных (фронт пока — далеко, а жизнь эсэсовцев в Аушвице все еще сытая и вольготная) заметны и женщины. Они — по-мужски собраны и деловиты. И хлысты в их руках свистят не хуже, чем у мужчин.

Люди немного успокаиваются и начинают оглядываться по сторонам.

Вот туда-сюда нервно ходит по рампе высохшая, как мумия, уже немолодая эсэсовка. Улыбается не по-доброму, но и не зловеще. Кто-то шепнул, что по слухам, это - комендантша женского сектора Марта. Она всегда является к приходу транспорта за подходящим живым товаром. Ну зачем, скажите на милость, ей мертвые евреи!

А вон и прямо из темноты вылетел на велосипеде низкорослый крепыш со старым портфелем под мышкой. Портфель мешает ему рулить, и велосипед все время выписывает кренделя. Крепыш тоже — весь в черном. Комендантша машет ему рукой. Вот он паркует велосипед у ближайшего столба и подходит к ней. Что-то горячо говорит ей, как будто жалуется. Машет прямо у нее перед носом портфелем. И сухая, плоскогрудая дама Аушвица согласно кивает ему головой.

Стоя на плацу, евреи уже успели разглядеть, что багровый дым вперемежку с пламенем вырывается из высоченной четырехгранной трубы. Временами дым ослепляет а временами густ и черен, как старая пересохшая зола. Ветер разносит по сторонам мириады искр. Они гаснут не долетев до земли, и на головы стоящих под ними падают хлопья странного бурого снега. Снег горяч и жирен, и нестерпимо пахнет горелым мясом и щетиной. Как будто где-то рядом кто-то по неосторожности перегрилил шашлык или знаменитые немецкие колбаски....



На этот раз Лотте повезло. Она оказалась с самого краю толпы, и может опустить Эмми на землю. Та смотрит на нее снизу вверх и понимающе усмехается
Эмми. Ты устала меня держать. Я тяжелая. Можно я поиграю в камушки?

Лотта. Только никуда не отходи!

Эмми. Ну я же не совсем маленькая дурочка, чтобы путаться под ногами! Хочешь, поиграем вместе!
Эмми подбросывает вверх блестящий кругляшок, и старается до того, как его поймать, прихватить с земли как можно больше таких же как он блестящих камушков. Ничего не получается, она громко сопит и тараторит какую-то бесконечную считалку.
Шилленгер подъежает к плацу. Марта призывно машет ему рукой. Бросив велосипед у первого же столба, он подскакивает к ней



Шилленгер. Абенд, Марточка! И ты здесь... Брут!

Марта. (не очень-то ласково) Привет, Йозеф! Ничего вечерок, а?!

Шилленгер. Так точно, Марточка! Вечерок — на славу! Подумать только, перед нами — последние евреи Германии! С ума сойти!

Марта. Чушь!(презрительно глядит на него) Жиды прикатили совсем голые! Как вам это нравится, Йозеф! Даже собакам хорошие хозяева бросают кость хоть с осьмушкой мясца! А нам с вами — обсосаные мослы!

Шилленгер.Прошу прощения, Марточка, но на этот раз нам не достанется и мослов!
Марта смотрит на Шилленгера, как голодная гиена на обожравшегося падалью грифа.
Марта. То есть, как это, Йозеф! Кто вам такое сказал!

Шилленгер. Кто сказал, Марточка, сказать не могу! Но верь слову, все эти евреи уже - шлак. Не думаю, что нам с тобой позволят взять хотя бы по горсти пепла на память!
В это время прожектора вспыхивают особенно ожесточенно, и начинается перекличка. Имена выкрикиваются одновременно с разных сторон, без пауз, не дожидаясь ответа, одно за одним. Музыка, рвущаяся из репродукторов, временами глушит перекличку, а, порой, звучит, как ее зловещий аккомпанимент. К толпе то и дело подходят эсэсовцы и хлыстами выравнивают края. Собаки окончательно выдохшись, охрипли. И только по-зверинному скалятся, глядя на тех, чей вид и запах для них невыносим.
Шилленгер. О-ля-ля, Марта! А здесь, должен тебе сказать, собраны, действительно, отличные экземпляры! Ты только взгляни туда! Видишь воооон ту блондиночку с жиденком у ног. Белокурая иудейка! Уникат! Конечно, выродок, но как... заводит! Ах, как жаль, что мне не дадут познакомиться с нею поближе! Ты не поверишь, но мне запрещено даже приближаться к этим тварям! Но я — солдат Рейха, и не могу ослушаться приказа! Вот если бы ты, Марточка...

Марта. Что? (глаза комендантши позеленели от напряжения, голос Шилленгера ее чуть-чуть возбуждает,) что вы там задумали, Йозеф?

Шилленгер. Я? Ничего! Абсолютно ничего! Даю тебе слово офицера СС! Но если бы ты помогла мне хоть на минутку попасть в «зал ожидания»...

Марта. Бросьте, Йозеф! К чему рисковать карьерой ради какой-то белобрысой жидовки!

Шилленгер. Господи, Марточка! Да я только гляну, какого цвета у нее... волоски на лобке! И сразу назад!

Марта. Чушь! Зачем вам это!

Шилленгер. Ну как же ты не понимаешь! Если лобок черный, как у всех, значит, девка крашеная! Тогда это никакой не феномен природы, а обыкновенные жидовские штучки! Я ее разоблачу перед всем миром! Прямо на пороге газовой камеры!

Марта. Ну черт с вами!(густо, по-мужски, сплевывает) И что я, шайсе, должна для этого сделать?

Шилленгер. Да ничего особенного! Ты только посмотри, нет ли там Гёсса! А потом, когда будешь входить в «зал», окликни меня, мол, я чего там должен тебе передать!

Марта. Ладно! Только смотри, (жестко, как лагернику бросает Шилленгеру) если вздумаешь снять с нее скальп или вырвать волосок из лобка на память — сдам с поторохами! Ты меня знаешь!

Шилленгер.Что ты, что ты, лапонька! ( страдальчески подносит к лицу свои мощные волосатые руки). Да какие у евреев скальпы! Это же — монстры! Горгоны! У них и волосы на голове растут вовнутрь! (истерично бормочет, не глядя на безгрудую комендантшу). Их нужно травить, как тараканов, а потом сжигать до однородной массы, и ею травить тараканов! Тараканов травить евреями, евреев тараканами!
А Марта профессиональным взглядом раз за разом окидывает то черную толпу, то багровый дым над граненой трубой крематория. Блатная истерика мужика в эсэсовских погонах ее мало интересует.



Внезапно перекличка обрывается. И в наступившей короткой тишине над головами гремит приветственно-угрожающе



Репродуктор. Вы находитесь на территории концентрационного лагеря Аушвиц! Здесь через труд и страдания евреи искупают свой тягчайший грех перед Германией и всем цивилизованным человечеством! Сейчас вас всех поведут на санобработку, выдадут лагерную униформу, номер, и дневной паек на завтра. Никакой паники и страха! Каждый, оказавший сопротивление, будет расстрелян на месте! Аушвиц — лагерь образцовой дисциплины и порядка!
Толпу лихорадит. Люди перемещаются, что-то бесмысленно говорят друг другу, некоторые от нервного напряжения плачут, кто-то истерично смеется.

А в это время первая партия уже направляется в «предбанник» газовой камеры. И лишь немногие, кто по смутным слухам, иногда доползавшим до Берлина, кто звериным чутьем, угадывают это.

Лотта подхватывает на руки Эмми.

Она привычно задорно вскидывает голову, и густая белокурая прядь волос небрежно падает на глаза.

А Рут находится буквально в пяти шагах от нее, медленно движется в том же направлении. Они входят в предбанник газовой камеры почти одновременно.

И почти одновременно с ними в тот же предбанник входят плоскогрудая комендантша женского сектора Аушвица Марта и рапортфюрер Йозеф Шилленгер.

Шилленгер в восторге.
Шилленгер. (торжествующе) Какой славный вечер! (с удовольствием хлопает по растегнутой кабуре на поясе) Халле, евреи! Ваш дорогой Йозеф пришел дать вам волю!

Картина 5
Предбанник газовой камеры. Лотта замечает Рут. Они обнимаются, и какое-то время молча смотрят друг на друга
Рут. (указав на Эмми )Кто это?

Эмми. Меня зовут Эмми. Моя мама осталась в вагоне. Она попросила тетю быть со мной,(и неожиданно сквозь слезы с вызовом кричит) понятно?!

Рут. (машинально гладит Эмми по голове) Понятно.
Под сводами зала гремит команда
Команда. Всем раздеться догола и пройти в душевой зал. Вещи сложить, и больше к ним не прикасаться. Они будут отправлены на санобработку. После душа вы временно получите лагерную униформу. Начинайте!
Люди, кто робко, кто решительно, сбрасывают с себя одежду. После предварительных лагерей и омерзительных товарных вагонов им уже не до приличий.

Рут заторможенно тянет с себя пальто. Лотта продолжает стоять, как вкопанная. Она даже забыла про Эмми. К ней тут же подскакивает какой-то служитель в лагерной робе.
Лагерник. (каким-то безразличным, шершавым голосом частит) Вам лучше поскорее раздеться! Если вы не поторопитесь, вас выведут во двор и пристрелят за углом выстрелом в затылок. Раздевайтесь же, раздевайтесь! Ну же, ну же!

Лотта. (отшатнувшись) А если я разденусь? Что будет тогда?
Ничего не ответив, лагерник делает шаг в сторону.
Лотта. (кричит ему вдогон) Что будет тогда? нервно крутанув головой, бросает) Ладно, молчите! Сама знаю!
Многие уже разделись догола и покорно идут к открытым дверям газовой камеры. В «предбаннике» становится все свободнее. Наполовину раздетая Рут, растерянно замерла возле Лотты, медля снять с себя последнее. А Лотта, не обращая ни на кого никакого внимания, как-то неуклюже возится с Эмми. Та отталкивает ее руки
Эмми. Я уже большая! Мама никогда не помогала мне раздеваться и одеваться! Я сама!
Вдруг Лотта, словно что-то вспомнив, вздрагивает, быстрым движением вынимает из нагрудного кармана стеклянную ампулу и сует ее в руку Рут
Лотта. Возьми! Засунь за щеку! В самом крайнем случае — раздави зубами!

Рут. (с ужасом) Что ты, Лотта! Зачем?! Разве ты не слышала: нас сейчас поведут в душ, а потом — в лагерь!

Лотта. (шипит на Рут. Лицо ее побелело) Прекрати! Я все слышала! Плевать! Спрячь ее поскорее, пока на нас не смотрят. Душ, душ! Не будь такой дурой, Рутти!
Рут.( внезапно голос изменяется до неузнаваемости: она все поняла) А ты? Как же ты?!

Лотта. Я? Что я? Я должна быть с Эмми. Вдвоем нам не страшно. Правда, Эмми?(глубоко вдыхает в себя воздух, и как тогда на площади озорно вскидывает белокурую голову Ну ладно, ну хорошо! Как скажешь! Тогда... если останется, дашь и нам с Эмми попробовать! По чуть-чуть! Правда, Эмми?
Шилленгер замечает Лотту. Его бесит, что она до сих пор одета. Он подходит к ней : невысокий, почти квадратный, мордастый, с белесыми, словно выцветшими волосами и ресницами. Его голубые, слегка размытые, глаза смотрят на нее безжалостно, с каким-то диким, безумным любопытством. По-крестьянски узловатые, грубые кисти рук упира.тся в широкий черный ремень на поясе.Он покачивается, на широко, как у архангела СС у входа в рейхсканцелярию, расставленных ногах. Лотте почему-то кажется, что на его мясистых мокрых губах чернеет шелуха от семечек.
Шилленгер. (губы разъезжаются в разные стороны, обнажив крупные, со здоровой желтинкой зубы) В чем дело, фройляйн? Фройляйн не слышала команды? Или она привыкла раздеваться с помощью мужчин? Например, таких, как я?
Лотта, словно в трансе, медленно поворачивает к нему голову
Лотта. Господин офицер, позвольте этой девочке не идти в душ.

Шилленгер. С какой стати, еврейка? Похоже, ты тоже не очень-то хочешь идти в душ! Я в курсе, евреи боятся воды, как бешеные собаки! От вас в лагере сплошные эпидемии. Но мы не позволим вам разносить заразу! Мы отмоем вашу говеную расу до...(запинается, подыскивая подходящее слово) до самых костей!( положив волосатую ладонь на открытую кабуру пистолета, рявкает) Раздевайся, белобрысая хура! Или я пристрелю твоего подкидыша прямо здесь, не сходя с этого места!
Рут в панике хватает Лотту за руку
Рут. Лотхен, что ты делаешь! Опомнись! Прошу тебя, разденься!

Лотта. Ты права, Рути. Здесь слишком жарко! Я, пожалуй, сниму пальто.

Шилленгер. Так, так, жидовка! Продолжай! Догола, догола! Мне нужно кое-что на тебе посмотреть!
Теперь за ними наблюдает весь зал. Такого здесь еще не видел никто и никогда. Даже равнодушная Марта лениво сдвинулась со своего места, и теперь находится справа от Шилленгера, почти рядом. Бесцветные волосы, туго скрученные узлом на затылке, делают ее лицо еще костистей.
1   2   3   4   5   6   7   8


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница