Подарок фюреру



страница4/8
Дата10.05.2016
Размер1.13 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8
Рут. А папа говорит, что зря, мол, не вышла замуж за Артура, за чистокровного арийца. Но, Лотти, ты же знаешь, как я люблю мальчиков из гитлерюгенда!

Лотта. Да уж! А уж как они нас любят! Но должна тебе заметить, в глубине души все эти арийские болванчики предпочитают еврейских девочек своим крашеным шлимазл! А ты заметила, как в Адлоне на меня смотрел тот офицерчик в черненьком? Так и норовил съесть меня как... кусочек штруделя!

Рут. Так он же думал, что ты арийка!

Лотта. Ничего он не думал! Ему думать по службе не положено! Разве что тухесом! Рутти, а почему ты сказала, что мы зря перекрасились? И что это я должна помнить?

Рут. Помнишь, что сталось с Бетти? А ведь она была настоящая блондинка, хотя и еврейка! А Гюнтер сказал ей: еврейка похожая на арийку — мутант!!! И включил в списки.

Лотта. Об этом забудь навсегда!

Рут. (тихо) Не могу... (и совсем тихо) не могу.

Лотта. Хм... Вот шайсе! И я не могу! Но мы с тобой никогда не попадем в эти проклятые списки!

Рут. Кто это тебе сказал?!

Лотта. Конечно, Иегова! Кто же еще! Не доктор же Лустиг!
(входит отец Рут, ведущий хирург больницы еврейской общины Берлина, высокий, яркий мужчина, с черными, гладкозачесанными назад волосами и спокойными, мудрыми глазами, собирается на работу. )



Лебрам. Ну я пошел. Ну почему вы не остались ночевать в больнице! Не нравится мне этот день!

Рут. Па,(целует его в щеку) ну не смеши! Чего ради мы бы сидели целые сутки в больнице в ожидании своей смены! Сегодня какая-никакая, а святая Суббота! И если мы сегодня не отдохнем, как следует, то совершим великий грех. Все! Иди! А то... опаздаешь.

Лебрам. Дай слово, что вы днем не пойдете гулять!

Рут. Ой, па, ну как ты себе это представляешь! Две молоденькие еврейские девочки день напролет без дела сидят на кушетке! Они же от этого... испортятся!

Лебрам. Дай слово! (тревожно смотрит Рут прямо в глаза) Пока не дашь, я не сдвинусь с этого места, опаздаю на смену и меня... депортируют!

Рут. Но почему, почему, почему?!

Лебрам. (твердо, как приказ). Сидите дома! (тревожно смотрит в глаза дочери) Боюсь, они готовят что-то ужасное!
В дверях показывается Лотта.
Лотта. Доброе утро, господин Лебрам! Рут, как ты разговариваешь с отцом! Если бы у меня был такой отец... если бы вообще был... я бы, как все древние еврейки, мыла ему ноги и пила воду! Не беспокойтесь, господин Лебрам, мы с Рут будем сидеть дома, как две голодные серенькие мышки!
Как только господин Лебрам, уходит, Лотта и Рут тут же с ногами забираются на кровать и до самого завтрака предаются воспоминаниям, приятным и не очень.
Историк. В тридцать шестом Лотте и Рут, тогда еще совсем незнакомым друг с другом, посчастливилось увидеть собственными глазами Берлин во время Олимпиады.
На экране — кадры Олимпиады в Берлине в 1936 году.
Историк. (на фоне экрана) Немецкий Колизей из светло-серого цемента, построенный по проекту Вернера Марча, в тот день был раскален докрасна.

Гитлер в ложе рядом с Герингом. Императорским жестом он открывает ХI международные Олимпийские игры, и тысячи голубей, как белые ракеты, взмывают в голубое небо.

И уж, конечно, даже их, совсем юных, не мог не потрясти чернокожий американец, Джесси Оуэн, черная молния, человек-чудо, пробежавший стометровку за 10,2 секунды!

Гитлер в шоке: он отказывается пожать руку королю олимпийцев и со словами: - Я сожалею, что Америку на Олимпиаде представляют...черномазые!

Лотта и Рут навсегда запомнили женщин на Линден-аллее в кокетливых шляпках и жакетах, в плиссированных юбках или приталеных пальто. Повсюду, вплоть до Бранденбургских ворот — сплошное пивопитие. Девочек баловали мороженым, пирожными и газировкой.
Экран гаснет. От избытка чувств Лотта выбивает чечетку.
Лотта. Как было все хорошо! Просто здорово! (она вдруг резко застыла на полутакте) И как все стало потом... плохо!

Рут. Но почему, почему, почему?!!! (в глазах Рут - обида) Лотти, чего они от нас хотят?! Мы просто хотели быть такими же немцами, как и они! Мы все старались жить так, чтобы Германия могла нами гордиться!

Лотта. Не будь такой наивной дурочкой, Рути! Они не хотят, чтобы мы были такими же немцами, как они! Они не хотят нами гордиться!

Рут. А помнишь, после «Хрустальной ночи», в Берлине везде появились афиши «Евреи - наше несчастье!»

Лотта. А когда выпал снег, (неожиданно хлопает в ладоши) гитлерюгендцы украшали снеговиков желтыми звездами и ермолками! Рути, а Рути, а Николаус тоже — еврей?

Рут. Лотта, прекрати! Сегодня все же шаббат! Пошли завтракать!

Лотта. Завтракать! Завтракать! Конечно завтракать! Назло всем снеговикам и крестоносцам! А знаешь, Рут, что общего у евреев и снеговиков?

Рут. То, что на евреев и снеговиков в Германии сегодня можно нацепить, что угодно?

Лотта. То, что к апрелю ни снеговиков, ни евреев, похоже, в Германии уже не будет.

Рут. И куда же они денутся?

Лотта. Ну снеговики, ясное дело, расстают. А евреи... ты же слышала, что сказал твой отец? Они готовят нечто ужасное! По этому случаю мы после завтрака... кое-куда сходим!

Рут. Ну Лотти, мы же дали слово не идти гулять! Я никогда не обманывала папу.

Лотта. А кто сказал, что мы пойдем гулять, шетцхен? Мы пойдем, ну скажем, по делу! Гулять и идти по делу — две большие разницы!
Картина 2
Историк. (на сцене происходит иллюстрация события) Еще до рассвета во все берлинские отделения гестапо и полиции поступил сигнал о начале операции «Акция Фабрики». По тревоге были подняты «Лейб-штандарт СС Адольф Гитлет» и элитное подразделение СС «Адольф Эйхман».

По своему размаху и ожесточению операция напоминала фронтовую. Казалось, что не тысячи безоружных и законнопослушных граждан Германии, чьи заслуги перед Отечеством отмечал еще император Вильгельм Второй, а орды разъяреных красноармейцев противостоят последним защитникам Рейха, готовым биться с ними не на жизнь, а на смерть.

Сотни отборнейших эсесовцев на ходу спрыгивали с армейских грузовиков и шли на штурм крупнейших берлинских оборонных предприятий Сименса, Круппа, Тиссена...
Офицеры СС врываются в цеха, где работают евреи, истерично орут:

- К выходу, к выходу, грязные еврейские свиньи! Быстрее, быстрее!

После этого «рослые парни» набрасываются на парализованных страхом людей, отрывают их от станков, волочат к воротам, бьют прикладами. Малейшие протесты и сопротивление подавляются с яростью рукопашного боя.

- Куда вы нас гоните?!- в отчаяньи кричат евреи.

- В Лустгартен, в Лустгартен!- несется в ответ. - Мы устроим вам там еврейский Эдем!

Выброшенные во двор полуодетые люди дрожат от холода и пугающей неизвестности. Толпы эсесовцев и скопище пустых армейских грузовиков перед воротами цехов приводят в ужас.
Историк. Машины тронулись с места, и очень скоро многим стало ясно, что их везут вовсе не в Лустгартен. Ревя от напряжения, ластвагены мчались в направлении шести сборных лагерей Берлина.

Что ни говори, а Эйхман и Бруннер — отличные ловцы евреев! И даже если сейчас в грязном кузове ластвагена вместе с другими трясется сам Исус Христос, судьба его будет решена быстро и бесповоротно! Потому что любимой поговоркой «рослых ребят» из зондеркомманды Адольфа Эйхмана, наверняка, была любимая поговорка коменданта концентрационного лагеря Аушвиц Рудольфа Гёсса:

- Я думал, что вы — профессор, а вы, оказывается, еврей!

Картина 3

Лотта и Рут на улице.
Лотта. Вот видишь, (кричит, скользя за Рут по обледеневшему тротуару) твой папа был неправ! В Берлине — все спокойно! А мужчины — все такие... мнительные!

Рут. Он просто боится за меня и не любит оставлять одну.

Лотта. Чего же он боится? Что тебя пошлют в Терезиенштадт? Но доктор Лустиг говорит, что это совсем не так страшно, как кажется!

Рут. Папа говорит, что рано или поздно нас всех депортируют. После депортации раввина Бека и самоубийства доктора Шенфельда... папа уже не верит, что режим оставит нас в покое. Он боится, что нас разлучат и депортируют...

Лотта. Куда? В Терезиенштадт?

Рут. В Терезиенштадт? (Рут круто остановливается и поворачивается к Лотте лицом) Знаешь, Лотти, несколько дней назад папа по секрету сказал мне, что в Терезиенштадт доезжают далеко не все. Большинство... посылают совсем в другой лагерь в Польше. Он называется Аушвиц.

Лотта. Я слышу об этом впервые.

Рут. Об этом знают немногие. Многие догадываются. Но почти никто не хочет в это верить.

Лотта. Но почему, Рути, почему?

Рут. А почему раковые больные отказываются верить, что у них рак? Даже находясь в онкологии?! Даже после ампутации?! Потому, что им... страшно! Страшно жить, зная, что ты обречен!

Лотта. Ладно, Рути, ну что ж, ну и пусть! Не верят и правильно делают! И мы не будем! Мы будем просто гулять по городу! По нашему Берлину!

Рут. Лотти, давай пойдем домой. Очень холодно. И небо все в тучах. Наверное пойдет снег. Вдруг папа придет раньше времени, а нас нет! А вдруг...

  • Лотта. А вдруг, шатц, сейчас налетят англичане, а вдруг у тебя вскочит прыщик не на том месте, а вдруг сейчас из-за поворота выскочит грузовик с эсэсовцами! Так нельзя! Нельзя быть еврейкой в этой стране и всего бояться! Мы сейчас пойдем... в зоопарк!

Рут. Нет! Это — очень далеко! И он, наверняка, давно закрыт. Чем там сейчас кормить бедных зверюшек!
Лотта пинает ногой ледышку. Из-за плотных туч тусклым пятном пробилось какое-то чахоточное солнце. Редкие прохожие не обращаают на Рут и Лотту никакого внимания.
Лотта. Ну хорошо, звери подождут. А интересно, о чем это говорил нам господин Лебрам! И что там у них такое затевается?
Почти у самого дома их обогоняет грузовик и вдруг резко тормозит, наехав на поребрик тротуара. Стоящие в кузове люди валятся друг на друга, а из кабины выскакивает полицейский с пистолетом в руке.
Полицейский. Стоять! Не двигаться! Ваши документы! Живо!
Девчонки оторопело жмутся спиной к стене дома. Ни документов, ни звезд у них с собой, разумеется, нет. Видя их замешательство, полийцейский хватает обеих за рукава пальто и тащит на себя.
Полицейский. Еврейки! Марш в машину!
Рут. Но... господин полицейский (коснеющим языком лепечет) мы с подругой — медсестры в еврейской больнице. У нас ночная смена. Мы не можем ехать с вами! Правда, Лотта?!
Полицейский нетерпеливо мотает головой и уже зло приказывает:
Полицейский. В машину! У евреев больше не будет ни больницы, ни медсестер! (и как будто вспомнив что-то очень забавное, хохочет) Вы будете самой здоровой нацией в мире! Мертвые не болеют и не лечатся! Фррройляйн!!!


Картина 4
Герман-Геринг-казарма. Сборный лагерь

Под его размашистыми сводами, в окружении голых неоштукатуреных стен, на цементном, шершавом, как наждак, полу толпятся сотни человек. Мокрый пар от дыхания огромной массы людей клубится над головами, прилипая к стенам, потолку, лицам. Местами он так плотен, что, кажется, его можно резать на куски. Свет от залепленных какой-то серой накипью высоко посаженных окон едва проникает вовнутрь, и полумрак помещения похож на ночной простор океана, едва подсвеченный мерцающей в тучах луной.

Чтобы не потеряться в толпе, Лотта крепко сватила Рут за локоть и не выпускает ни на секунду. Их место оказывается недалеко от двери, и воздух тут немного чище, чем в нескольких метрах от них. Но и он почти непригоден для дыхания. Большинство стоит уже много часов, не имея ни малейшей возможности ни присесть, ни сходить в туалет. Пол скользкий от мочи и фекалий. И опуститься на него, чтобы хоть чуточку передохнуть, выше человеческих сил.

Дежурящий у двери шарфюрер СС с багровым от полнокровия лицом, время от времени орет в плотно спрессованное пространство
Шарфюрер СС. К окнам и дверям не подходить! Стреляю без предупреждения!

Рут. Что же теперь делать! Папа придет домой, а нас нет! Он сойдет с ума!

Лотта. Послушай, Рут, господин Лебрам все поймет... Это должно было случиться... когда-нибудь. Но кто же сделает сегодня ночью укол инсулина фрау Франк? Ночью у нее всегда растет сахар и она такая капризная! А господин Коллер только мне доверяет перебинтовывать его культю...

Рут. Господи,(с ужасом смотрит на нее) здесь так мерзко пахнет, и нет ни одного стула! Сколько часов стоят тут все эти люди?! И на что же они должны сесть, когда совсем... Пол везде такой мокрый и... знаешь, Лотта, я кажется, хочу в туалет!
Лотта смотрит на подругу, как Моисей на только что исписанные Богом скрижали.
Лотта. В туалет? Ах, шатц, лучше бы ты не говорила! Теперь мне кажется я тоже... Я как понервничаю, так сразу! Погоди, я спрошу того господина у двери, где тут то, куда кайзер пешком...
Кое-как она протискивается к выходу. Люди на ее пути, как сырое тесто. Они не отталкивают ее, не возмущаются, а только тяжело всхлипывают и, как пар от дыхания, прилипают к телу.
Лотта. Господин шарфюрер! Господин шарфюрер, где здесь туалет?
Эссэсовец играет на губной гармошке. Несколько минут он не обращает на Лотту никакого внимания.
Лотта. Господин шарфюрер, я и моя подруга... мы хотим в туалет. Понимаете, мы хотим в туалет! Где он?
Шарфюрер, не отрывая гармошки от губ, закатывает глаза, как будто что-то вспоминая. Его толстый, с желтым прокуренным ногтем указательный палец упирается в грудь Лотты.
Шарфюрер СС. На место, жидовка! Для евреев туалет — роскошь! Все — под себя!



Картина 4
Историк. (там же. На сцене — иллюстрация того, о чем говорит Историк) В гараже на Герман-Геринг-казарме время текло, как кровь из вены дистрофика. Воздух превратился в гремучую смесь аммиака и углекислоты. Голодные, продрогшие и до крайности униженные люди не то, чтобы перестали стесняться друг друга, но просто перестали друг друга замечать.

Есть не хотелось. Ужасно хотелось пить. Но больше жажды мучило нестерпимое желание, хоть на секунду присесть. Но сесть на ледяной, мокрый от мочи, загаженный цементный пол не мог заставить себя никто.

Люди завидовали тем, кто упал в обморок или принял приобретенный по случаю яд.

Шарфюрер у двери уже не играл на губной гармошке. Он сосредоточено грыз кусок копченой колбасы, запивая его добрым глотком шнапса из начищенной до блеска офицерской фляги.

И когда в проеме двери появился маленький господин в стильном пальто и отменной фетровой шляпе, с выправкой прусского офицера и желтой звездой на груди, шарфюрер тоже не удивился. Шеф больницы еврейской общины Берлина, доверенное лицо самого оберштурмбаннфюрера СС Эйхмана доктор доктор Лустиг, несмотря на желтую звезду и принадлежность к иудиному племени был гораздо значительнее какого-то шарфюрера СС.
Лустиг полуприветственно, полупрезрительно кивает шарфюреру. Гестаповец подтягивается, при этом не переставая жевать колбасу и прикладываться к фляге.
Шарфюрер СС. Тест на выживаемость! Награда самым выносливым — экскурсия в Аушвиц!

Лустиг хмурится. Вид вопиющей антисанитарии неприятен ему, как врачу. Ведь это же — прямой путь к эпидемии. Но этим болванам с молниями в петлицах никогда не понять, что значит настоящий немецкий порядок и гигиена.
Лустиг. (презрительно шепчет себе под нос) Развели бардак в общественном месте!

Рут и Лотта стоят лицом к лицу, прижавшись друг к другу лбами и держась за руки. Иногда видя, что Рут засыпает, Лотта из последних сил начинала шептать ей на ухо их любимое стихотворение из Гейне. Строчку «погоди немного, отдохнешь и ты» она по инерции произносит много раз, и каждый раз Рут, словно очнувшись, согласно кивает в ответ.

Неожиданно девушка, стоящая рядом с Рут, медленно оседает на пол, судорожно свертывается клубком и застывает. Повинуясь профессиональной привычке, Рут наклоняется к ней и двумя пальцами пытается нащупать пульс на шее. Пульса нет.
Лустиг. Вы что не видите, вон та девушка упала на пол. Наверное ей плохо.

Шарфюрер СС. (нагло осклабившись) Ей уже хорошо. Представляете, доктор Лустиг, мрут и мрут! Не успеваем выносить. Жидкий народец, говно! Из говна вышли, в говно и... (но глянув на ставшее неприступным лицо Лустига, прикусывает губу. Ссориться с протеже самого Эйхмана у него нет никакой охоты.)
А в это же время Лотта тщетно пытается поднять, присевшую на корточки подругу. У вконец обессилевшей Рут подгибаются ноги. Однако сесть на омерзительный пол по-прежнему - страшнее всего.

И тогда Лотта одним движением стягивает с себя летнее пальто и накидывает на лежащее прямо у ее ног безжизненное тело. Затем безо всякого содрогания помогает Рут сесть на него и присаживается рядом. Рут прикрывает ее полой своего пальто, и они замирают в блаженом полузабытьи.

В какой-то момент доктор Лустиг замечает, что стоящая невдалике блондинка после нескольких тщетных попыток поднять с пола присевшую на корточки подругу, вдруг решительно снимает с себя пальто и накидываает на лежащее у ее ног чье-то неподвижное тело.

Лустиг. (по-военному четко шарфюреру) Когда депортация?
Повинуясь чеканному, властному голосу, тот подтягитвается и, смахнув шелуху с губ, рапортует
Шарфюрер СС. Предположительно, на десять вечера, доктор Лустиг! Как только будет полный комплект! Но в любом случае, транспорт отходит в десять!

Лустиг. Я,(теперь Лустиг смотрит ему прямо в глаза) гляну на тех двоих. Кажется, они мне знакомы.

Шарфюрер СС. (лукаво ухмыляется) Яволь! Без проблем. Вас проводить?

Лустиг. Благодарю, Густав! Но я полагаю, вам не стоит покидать свой пост.
Подоходит к Рут и Лотте и с высоты своего маленького роста окидывает их взглядом. Теперь он уже точно знает, кто перед ним.
Лустиг. Фройляйн Лебрам и Шюфтан! Что вы тут делаете, черт возьми! Насколько мне известно, у вас обеих ночная смена! Разве вы не в курсе, что вас ждет за прогул?
Он говорит нарочито громко, так, чтобы его слышал шарфюрер, который неотрывно смотрит в их сторону.
Девчонки с трудом отрывают головы от колен. Внезапное появление грозного шефа больницы еврейской общины Берлина прямо над их головами, мгновенно выводит их из ступора.
1   2   3   4   5   6   7   8


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница