Основы геополитики



страница50/52
Дата04.05.2016
Размер9.88 Mb.
1   ...   44   45   46   47   48   49   50   51   52


Англичане сравнительно поздно добиваются успехов в океанических пла­ваниях. Португальцы стали заниматься мореплаванием на сто лет раньше, однако плавали они в основном вдоль побережья. С 1492 года испанцы начинают великую Конкисту, покорение Америки. За ними быстро последовали французские мореплаватели, гугеноты и англичане. Но лишь в 1553 году с основанием Muscovy Company Англия начинает проводить трансатланти­ческую политику, с помощью которой ей удалось несколько потеснить про­чие великие колониальные державы. Как уже было сказано выше, только после 1570 года англичане стали плавать южнее экватора. Практически пер­вым свидетельством того, что Англия начинает обретать новый английский всемирный кругозор, является книга Хэклейта "Принципы навигации"; она вышла в 1589 году. В китовой ловле и кораблестроении учителями англичан, равно как и других народов, также были голландцы.

Тем не менее, именно англичане были теми, кто в конце концов всех опередил, одолел всех соперников и достиг мирового господства над океана­ми. Англия стала наследницей. Она стала наследницей великих охотников и водителей парусников, исследователей и первооткрывателей всех осталь­ных народов Европы. Британское владычество над землей посредством моря вобрало в себя все отважные подвиги и достижения в мореплавании, соде­янные немецкими, голландскими, норвежскими и датскими моряками. Правда, великие колониальные империи других европейских народов продолжали существовать и в дальнейшем. Португалия и Испания сохранили огромные владения за океаном, но утратили морское господство и контроль за морски­ми коммуникациями. С высадкой и закреплением войск Кромвеля на Ямай­ке в 1655 году была решена общеполитическая всемирно-океаническая ори­ентация Англии и заокеанская победа над Испанией. Голландия, достигшая около 1600 года расцвета своего морского могущества, уже сто лет спустя, в 1700 году, стала в большей степени сухопутной, континентальной страной. Ей пришлось возводить сильные полевые укрепления и обороняться от Людо­вика XIV на суше; ее наместник Вильгельм III Оранский в 1689 году стано­вится одновременно королем Англии; он переселился на острова и проводил теперь уже не собственно голландскую, но английскую политику. Франция не выдержала того великого исхода к морю, который был связан с гугенотс­ким протестантизмом. Она все же принадлежала римской духовной тради­ции, и когда с переходом Генриха IV в католичество и благодаря Варфоломе-евской ночи 1572 года дело решилось в пользу католицизма, то тем самым в конечном итоге был совершен окончательный выбор не в пользу моря, а в пользу суши, земли. Правда, Франция обладала очень крупным флотом и могла, как мы видели, справиться с Англией еще при Людовике XV. Но после того, как французский король отстранил от дел в 1672 году своего выдающегося министра торговли и военно-морских сил Кольбера отменить выбор в пользу суши уже было невозможно. Продолжительные колониальные войны XVIII века только подтвердили это. Между тем, Германия потеряла всю свою мощь и силу в религиозных войнах и из-за политических неудач тогдашней империи. Так Англия стала наследницей, универсальной наслед­ницей великого пробуждения европейских народов. Как это могло стать воз­можным? Это невозможно объяснить при помощи общеизвестных аналогий с предшествующими историческими примерами морского господства, ниче­го не дают и параллели с Афинами или Карфагеном, Римом, Византией или Венецией. Здесь перед нами случай единственный по самому своему суще­ству. Его своеобразие, его несравненность состоит в том, что Англия осуще­ствила превращение стихий в совсем иной момент истории, совсем иным образом, нежели прежние морские державы. Она действительно отделилась от земли и основала свое существование в стихии моря. Благодаря этому она выиграла не только многие морские сражения и войны, но одержала верх в чем-то совсем ином и бесконечно большем, — в революции, а имен­но, в уникальной революции, в планетарной революции пространства.

Что это такое революция пространства?

Человек обладает определенным представлением своего "пространства"; это представление изменяется под влиянием крупных исторических преоб­разований. Различным жизненным формам соответствуют столь же разно­образные пространства. Уже внутри одной и той же эпохи повседневная картина окружающего мира отдельных людей разнится в зависимости от их профессии. Житель крупного города мыслит себе мир совершенно иначе, чем крестьянин; охотник на кита располагает совсем иным жизненным про­странством, чем оперный певец, а летчику мир и жизнь предстают опять же не только в ином свете, но и в иных мерах, глубинах и горизонтах. Различия в представлениях о пространстве станут еще глубже и значительнее, если сравнить целые народы и разные эпохи истории человечества. Научные ис­тории о пространстве могут значить здесь практически очень много и очень мало. На протяжении столетий ученых, уже тогда считавших Землю шаром, держали за душевнобольных и вредителей. В Новое время разные науки с растущей специализацией также выработали свои особые понятия простран­ства. Геометрия, физика, психология и биология следуют здесь особенными, далеко друг от друга разошедшимися путями. Если ты спросишь ученых, они ответят тебе, что математическое пространство представляет собой нечто совсем иное, чем пространство электромагнитного поля, последнее, в свою очередь, совершенно отлично от пространства в психологическом или биоло­гическом смысле. Это дает полдюжины понятий пространства. Здесь отсут­ствует любая цельность и подстерегает опасность расчленения и забалтывания важной проблемы в изолированном сосуществования различных поня­тий. Философия и гносеология XIX столетия также не дают никакого все­охватывающего и простого ответа и практически оставляют нас в тупике.

Но государства и силы истории не дожидаются данных науки точно так же, как Христофор Колумб не дожидался Коперника. Каждый раз, когда в виду новой атаки исторических сил, через высвобождение новых энергий в поле зрения всего человечества попадают новые земли и океаны, изменяют­ся также пространства исторической экзистенции. Тогда возникают новые масштабы и измерения политико-исторического действия, новые науки, но­вые устроения, новая жизнь новых или возродившихся народов. Это распро­странение может быть настолько интенсивным и поразительным, что меня­ются не только меры, масштабы и пропорции, не только внешний окоем человека, но и сама структура понятий пространства. Тогда уже можно гово­рить о революции пространства. Впрочем, уже с каждым историческим из­менением в большинстве случаев связано видоизменение картины простран­ства. Это является истинной сущностью той всеобъемлющей политической, научной и культурной трансформации, которая тогда разворачивается.



Это общее положение мы сможем быстро прояснить для себя на трех исторических примерах: последствия завоевания Карла Великого, Римская империя в первом веке нашей эры и влияние крестовых походов на развитие Европы.

11

Во времена завоевательных походов Александра Великого грекам пред­стал новый огромный пространственный горизонт. Культура и искусство эллинизма являются его следствием. Великий философ Аристотель, совре­менник этого изменения пространства, видел, что обитаемый людьми мир все более смыкается со стороны Востока и со стороны Запада. Аристарх Самосский, живший некоторое время спустя (310 — 230), уже предполагал, что солнце является неподвижной звездой и стоит в центре земной орбиты. Основанный Александром город Александрия на Ниле стал центром потря­сающих открытий в технической, математической и физической областях. Здесь учил Евклид, основатель евклидовой геометрии; Хирон осуществил здесь удивительные технические изобретения. Здесь учился Архимед из Сиракуз, изобретатель больших боевых механизмов и первооткрыватель ес­тественнонаучных законов, а заведующий Александрийской библиотеки Эратосфен (275 — 195) уже в то время правильно рассчитал местоположе­ние экватора и научно доказал, что Земля имеет форму шара. Так было предвосхищено учение Коперника. И все же эллинистический мир был не­достаточно обширным для планетарной пространственной революции. Его знание осталось уделом ученых, ибо он еще не вобрал в свою экзистенциаль­ную действительность мировой океан. Когда триста лет спустя Цезарь, вый­дя из Рима покорил Галлию и Англию, взору предстал Северо-Запад и от­крылся выход к Атлантическому океану. Это было первым шагом к сегод­няшнему понятию европейского пространства. В первом веке римской эпохи цезарей, особенно, конечно, во времена Нерона, сознание глубочайшей пе­ремены стало столь мощным и ощутимым, что, по крайней мере, в господ­ствовавшем умонастроении можно было уже говорить о почти революцион­ных изменениях картины пространства. Этот исторический момент прихо­дится на первое столетие нашей эры и потому заслуживает особого внима­ния. Видимый горизонт раздвинулся к Востоку и к Западу, к Северу и к Югу. Завоевательные и гражданские войны заняли собой пространство от Испа­нии до Персии, от Англии до Египта. Далеко удаленные друг от друга обла­сти и народы вошли меж собой в соприкосновение и обрели единство общей политической судьбы. Солдаты из всех частей империи — из Германии и из Сирии, из Африки или из Иллирии — могли сделать своего генерала Римс­ким императором. Был прорублен Коринфский перешеек, корабли обошли с юга Аравийский полуостров, Нерон послал научную экспедицию к истокам Нила. Письменными свидетельствами этого расширения пространства явля­ются карта мира Агриппы и география Страбона. То, что Земля имеет форму шара, осознавалось уже не только отдельными астрономами или математи­ками. Знаменитый философ Сенека, учитель, воспитатель и: в конце концов, жертва Нерона, запечатлел тогда в чудных словах и стихотворных строках почти планетарное сознание той эпохи. Он указал со всей ясностью, что достаточно в течение не очень большого количества суток идти под парусом от крайнего берега Испании при собственном, попутном, то есть восточном ветре, чтобы на пути к Западу достичь расположенной на Востоке Индии. В другом месте, в трагедии "Медея" он изрекает в стихотворной форме пора­зительное пророчество:

Жаркий Инд и хладный Араке соприкасаются Персы пьют из Эльбы и Рейна. Фетида явит взору новые миры (novos orbes), А Туле не будет более крайним пределом Земли.

Я процитировал эти строки, поскольку они выражают то всеобъемлющее ощущение пространства, которое присутствовало в первом веке нашей эры. Ибо начало нашей эры было действительно рубежом эпох, с которым было связано не только сознание полноты времен, но и сознание заполненного земного пространства и планетарного горизонта. Но вместе с тем слова Сенеки перебрасывают таинственный мост в Новое время и в эпоху открытий; ибо они сохранились и дошли до нас сквозь столетиями длившиеся сумерки пространства и сквозь обмеление европейского Средневековья. Они передали думающим людям чувство большего пространства и вселенского простора, и даже способствовали открытию Америки. Как и множество его современников, Христофор Колумб знал слова Сенеки, они побудили его отправиться в отважное плавание к Новому Свету. Он намеревался , плывя под парусами к Западу, достичь Востока, и действительно достиг его. Выра­жение "Новый свет", новый мир, novus orbus, которое использует Сенека, было тотчас же применено по отношению к только что открытой Америке.

Гибель Римской империи, распространение ислама, вторжения арабов и турок вызвали столетние пространственные сумерки и обмеление Европы. Изолированность от моря, отсутствие флота, полная континентальная замк­нутость характерны для раннего Средневековья и его системы феодализма. За время с 500 по 1100 годы Европа стала феодально-аграрным континен­тальным массивом; европейский правящий слой, феодалы, доверили всю свою духовную культуру, в том числе чтение и письмо, Церкви и духовенству. Знаменитые властители и герои этой эпохи не умели ни читать, ни писать; для этого у них был монах или капеллан. В морской империи правители, вероятно, не смогли бы столь долго оставаться неграмотными, как это было в таком чисто материальном массиве суши. Однако в результате крестовых походов французские, английские и немецкие рыцари познакомились со стра­нами ближнего Востока. На Севере новые горизонты открылись благодаря расширению Немецкой Ганзы и распространению Немецкого рыцарского ордена, здесь возникла система транспортных и торговых коммуникаций, получившая название "всемирного хозяйства Средневековья".

Это пространственное расширение также являлось культурной трансфор­мацией глубочайшего рода. Повсюду в Европе возникают новые формы поли­тической жизни. Во Франции, Англии и на Сицилии создаются централизо­ванные органы управления, в чем-то уже предвосхищающие современное государство. В верхней и центральной Италии происходит становление но­вой городской культуры. Развиваются университеты, в (Соторых преподают теологию и до сих пор неизвестную юриспруденцию, а возрождение римско­го права создает новый образованный слой юристов, и подрывает монопо­лию клира на образование, типичную для феодального Средневековья. В но­вом, готическом искусстве, в архитектуре, пластическом искусстве, в живо­писи мощный ритм движения сменяет статическое пространство предше­ствующего романского искусства и помещает на его место динамическое поле сил, пространство движения и жеста. Готический свод — это такое устройство, в котором части и элементы взаимно уравновешиваются их тя­жестью и держат друг друга: В противоположность недвижным, тяжелым массам зданий романского стиля здесь присутствует совершенно новое пространственное чувство. Но и в сравнении с пространством античного храма и пространством последующей архитектуры Ренессанса в готическом ис­кусстве обнаруживается только ему присущие сила и движение, преобразу­ющие пространство.

12

Можно найти и другие исторические примеры , но все они меркнут перед лицом глубочайшего и самого богатого последствиями изменения пла­нетарной картины мира во всей известной нам мировой истории. Это изме­нение происходит в XVI и XVII веках, в эпоху открытия Америки и первого кругосветного плавания. Теперь возникает в прямом смысле слова новый мир, Новый Свет, и в корне меняется всеобщее мировосприятие сначала западно- и центральноевропейских народов человечества. Это первая насто­ящая пространственная революция во всеобъемлющем смысле слова, охва­тившая всю землю, весь мир и все человечество.



Она несравнима ни с какой другой. Она была не просто всего лишь особенно обширным в количественном отношении распространением гео­графического горизонта, которое само собой наступило вследствие откры­тия новых частей света и новых океанов. Гораздо большие изменения в совокупном восприятии человечества претерпела общая картина нашей пла­неты и тем самым общее астрономическое представление о всем мирозда­нии. Впервые в своей истории человек мог держать настоящий, целый зем­ной шар, словно мяч. Мысль о том. что Земля должна иметь форму шара, казалась человеку Средних веков и даже Мартину Лютеру забавной и несе­рьезной фантазией. Теперь шаровидный образ Земли стал осязаемым фак­том, неопровержимым опытом и бесспорной научной истиной. Теперь столь неподвижная прежде Земля вращалась также вокруг Солнца. Но даже это еще не составляло грядущего подлинного, фундаментального преобразова­ния пространства. Решающим был прорыв в космос и представление о беско­нечном пустом пространстве.

Коперник первым доказал научно, что Земля вертится вокруг Солнца. Его труд о вращениях небесных орбит "De revolutionibus orbium coelestium" вышел в 1543 году. Хотя он и изменил тем самым всю картину нашей сол­нечной системы, но он все же еще твердо держался того мнения, что мироз­дание в целом, космос представляет собой ограниченное пространство. Та­ким образом, еще не изменился мир в глобальном космическом смысле и с ним вместе не переменилась сама идея пространства. Несколько десятиле­тий спустя границы пали. В философском смысле Джордано Бруно предпо­ложил, чтонаша солнечная система (в которой планета Земля вращается вокруг Солнца) представляет собой лишь одну из множества солнечных си­стем бесконечного звездного неба. В результате научных экспериментов Галилея подобные философские умозрения приобрели статус математичес­ки доказуемой истины. Кеплер рассчитывал пути движения планет, хотя его самого и охватывал ужас при мысли о бесконечности такого рода пространств, где планетные системы движутся без какого-либо центра. С появлением уче­ния Ньютона новое представление о пространстве прочно утвердилось во всей свободомыслящей Европе. В то время, как силы притяжения и отталки­вания взаимно уравновешивают друг друга, скопление материи, небесные тела по законам гравитации движутся в бесконечном, пустом пространстве.

Таким образом, люди могут представить себе пустое пространство, что было ранее невозможно, пусть некоторые философы и рассуждали о "пусто­те". Раньше люди боялись пустоты ; они страдали так называемой horror vacui (боязнь пространства). Отныне люди позабыли свой страх и не нахо­дят более ничего особенного в том, что они сами и их вселенная существует в пустоте. Такое научно доказанное представление вселенной в бесконеч­ном, пустом пространстве даже приводило писателей Просвещения XVIII века, и прежде всего Вольтера, в состояние особой гордости. Но попробуй реально представить себе хоть раз действительно пустое пространство! Не только безвоздушное, но и лишенное всякой тонкой и одушевленной мате­рии абсолютно пустое пространство! Попытайся хоть однажды действитель­но различить в твоем представлении пространство и материю, отделить их друг от друга и помыслить одно без другого! С тем же успехом ты можешь попытаться помыслить себе абсолютное Ничто. Деятели Просвещения очень забавлялись по поводу этой horror vacui. Но вероятно, это был всего лишь вполне объяснимый страх перед ничто и перед пустотой смерти, ужас перед лицом нигилистического образа мыслей и перед нигилизмом вообще.

Такого рода изменение, каковое присутствует в мысли о бесконечном, пустом пространстве, невозможно объяснить лишь следствием обыкновен­ного географического расширения ойкумены. Оно носит столь фундамен­тальный и революционный характер , что позволяет сказать также нечто прямо противоположное, а именно: что открытие новых континентов и со­вершение первых плаваний вокруг земли явились всего.'лишь внешними об­наружениями и следствиями более глубоких изменений. Только поэтому высадка на неизвестном острове и могла вызвать к жизни целую эпоху от­крытий. На берег американского континента нередко высаживались при­шельца с Запада и с Востока. Как известно, викинги из Гренландии достиг­ли берегов Америки уже около 1000 года, а индейцы, которых обнаружил Колумб, так же откуда-то переселились в Америку. Но "открыта" Америка была только в 1392 году Колумбом. "Доколумбовые" открытия не только не содействовали планетарной пространственной революции, но и не имели к ней ровным счетом никакого отношения. В ином случае ацтеки не остава­лись бы в Мексике, а инки — в Перу; однажды они явились бы в Европу с картой земного шара в руках, и не мы бы их открыли, но, напротив, они открыли бы нас. Для того, чтобы революция пространства состоялась, требу­ется нечто большее, чем простая высадка в неизвестной дотоле местности. Для ее свершения необходимо изменение представлений о пространстве, которое охватывало бы все уровни и области человеческого бытия. Что это значит, позволяет понять рассмотрение необычного рубежа эпох, имевшего место в XVI - XVII веках.

В эти столетия эпохальных перемен европейское человечество обретает новое понимание пространства во всех видах своего творческого духа. Жи­вопись Ренессанса упраздняет пространство средневековой готической жи­вописи; художники помещают теперь нарисованных ими людей и предметы внутрь такого пространства, которое дает в перспективе пустую бездонность. Люди и вещи покоятся отныне и движутся отныне внутри пространства. В сравнении с пространством готической картины это в самом деле означает другой мир. То, что художники теперь иначе видят, что изменяется их зре­ние, для нас исполнено глубочайшего1 смысла. Ибо великие художники не просто изображают для кого-то нечто прекрасное. Искусство есть истори­ческая ступень в осознании пространства, и настоящий художник — это человек, который лучше и правильнее других людей видит людей и предме­ты, правильнее, прежде всего, в смысле исторической правды своей соб­ственной эпохи. Но не только в живописи возникает новое пространство. Архитектура Ренессанса творит свои всецело отличные от готического про­странства здания с классически геометрической планировкой; ее пластика свободно размещает в пространстве изваяния человеческих фигур, в то вре­мя как скульптуры Средневековья расположены у колонн и в углах зданий. Архитектура Барокко находится снова в динамике движения, устремления и потому сохраняет некоторую связь с готикой, но все же она остается накрепко закованной в новом, современном пространстве, возникшем в ре­зультате пространственной революции и испытавшим решающее воздействие самого барочного стиля. Музыка извлекает свои мелодии и гармонии из старых тональностей и помещает их в звуковое пространство нашей так называемой тональной системы. Театр и опера предоставляют своим персо­нажам передвигаться в пустой глубине сценического пространства, которое отделяется занавесом от пространства зрительного зала. Таким образом, все без исключения духовные течения двух этих столетий - Ренессанс, Гума­низм, Реформация, Контрреформация и Барокко — по-своему участвовали в тотальности этой пространственной революции.

Не будет большим преувеличением сказать, что новым пониманием про­странства охвачены все области человеческой жизни, все формы бытия, все виды творческих способностей человека, искусство, наука, техника. Огромные перемены в географическом облике Земли составляют всего лишь вне­шний аспект глубокого преобразования, означенного таким многообещаю­щим и чреватым многими последствиями словосочетанием, как "простран­ственная революция". Отныне неотвратимо наступает то, что называли ра­циональным превосходством европейца, духом европеизма и "рационализма Оккама". Он проявляется у народов Западной и Центральной Европы, разру­шает средневековые формы человеческого общежития, образует новые госу­дарства, флоты и .армии, изобретает новые машины и механизмы, порабоща­ет неевропейские народы и ставит их перед дилеммой: или принять европей­скую цивилизацию или опуститься до уровня простого народа колонии.

13

Всякое привычное упорядочивание представляет собой упорядочение про­странства. О составлении, конституировании страны или части света гово­рят как о его основном, первичном упорядочивании, его номосе10.



Итак, действительное, истинное первичное упорядочивание основано в своей важнейшей сущности на определенных пространственных границах и ограничениях, на определенных мерах и определенном разделе земли. В на­чале каждой великой эпохи происходит поэтому великий захват земель. В особенности любое значительное изменение и смещение в облике Земли

ш Греческое имя существительное Nomos происходит от греческого гла­гола Nemein ; как и этот глагол, оно имеет три значения. Во-первых, Nemein значит "брать". Поэтому Nomos означает, во-первых, "взятие", "захват". Точно так же, как греческому Legein-Logos соответствует не­мецкое Sprechen-Sprache, так и греческому Nemein-Nomos соответству­ет немецкое брать-взятие, захват. Захват является вначале захватом зе­мель, позднее также захватом моря, покорением моря, о чем много ска­зано в нашем созерцании мировой истории, а в Эбласти индустрии это значит захват индустрии, то есть захват индустриальных средств произ­водства.

Во-вторых, Neimen означает: деление и распределение захваченного (того, что взято). Таким образом, второе значение Nomos: основной раздел и распределение земли, территории и покоящийся на этом порядок прав собственности.

Третье значение таково: эксплуатация, то есть использование, обработ­ка и реализация полученной при разделе территории, производство и потребление. Захват — Распределение — Использование являются в этой последовательности тремя основными понятиями каждого конкрет­ного упорядочения. Подробнее о значении Nomos см. в книге Der Nomos der Erde. Koln. 1950 ( L. Auflage. Berlin. 1974) связано с переменами в мировой политике и с новым переделом мира, но­вым захватом земель.

Столь поразительная, беспрецедентная пространственная революция, ка­кая имело место в XVI - XVII веках, должна была привести к столь же неслы­ханному, не имеющему аналогий захвату земель. Европейские народы, кото­рым открылись тогда новые, казавшиеся бесконечными пространства и ко­торые устремились в даль этих просторов, обходились с открытыми ими неевропейскими и нехристианскими народами как с бесхозным добром, ко­торое становилось собственностью первого попавшегося европейского зах­ватчика. Все завоеватели, будь-то католики или протестанты, ссылались при этом на свою миссию распространения христианства среди нехристианс­ких народов. Впрочем, такую миссию можно было бы попытаться осуще­ствить и без завоеваний и грабежа. Никакого другого обоснования и оправ­дания не находилось. Некоторые монахи, как например испанский теолог Франческо де Виториа в своей лекции об индейцах (De Indis 1532), доказы­вали, что право народов на их территорию не зависит от их вероисповеда­ния и с удивительной откровенностью защищали права индейцев. Это ниче­го не меняет в общей исторической картине европейских колониальных зах­ватов. Позднее, в XVIII и XIX веках задача христианской миссии преврати­лась в задачу распространения европейской цивилизации среди нецивилизо­ванных народов. Из таких оправданий возникло христианско-европейское международное право, то есть противопоставленное всему остальному миру сообщество христианских народов Европы. Они образовали "сообщество наций", межгосударственный порядок. Международное право было основа­но на различении христианских и нехристианских народов или, столетием позже, цивилизованных (в христианско-европейском смысле) и нецивилизо­ванных народов. Нецивилизованный в этом смысле народ не мог стать чле­ном этого международно-правового сообщества; он не был субъектом, а только объектом этого международного права, то есть он принадлежал одному из цивилизованных народов на правах колонии или колониального протектора­та.

Разумеется, тебе не следует представлять "сообщество христианско-ев-ропейских народов" как некое стадо мирных овечек. Между собой они вели кровавые войны. Но все же это не упраздняет исторического факта суще­ствования христианско-европейского цивилизационного единства и поряд­ка. Мировая история представляет собой историю колониальных захватов, а при каждом захвате земель захватчики не только договаривались, но и спо­рили, часто даже посредством кровавых гражданских войн. Это справедливо и в отношении большинства колониальных захватов. Причем войны ведутся с тем большей интенсивностью, чем большую ценность представляет собой объект завоевания. Здесь речь шла о захвате нового мира, Нового Света. Испанцы и французы на протяжении века годами вырезали коренное насе­ление самым жестоким образом, например во Флориде, причем не щадили ни женщин, ни детей. Испанцы и англичане вели между собой столетнюю изнурительную войну, в которой насилия и зверства, на которые люди спо­собны по отношению друг к другу, достигли, казалось, высшей возможной степени. Причем они также не испытывали никаких угрызений совести от того, что использовали неевропейцев, индейцев или мусульман в качестве явных или тайньйс помощников или даже союзников. Вспышки ненависти необычайны; друг друга называли убийцами, ворами, насильниками и пира­тами. Отсутствует только одно единственное обвинение, которое обычно охотно выдвигали против индейцев; европейцы-христиане не обвиняли друг друга в людоедстве. В остальном же для обозначения злейшей, смертельной вражды привлекается все богатство языка. И все же это утрачивает всякое значение ввиду всепокоряющей действительности совместной европейской колонизации нового мира, Нового Света. Смысл и сущность христианско-европейского международного права, его исходное упорядочивание состояло именно в разделе и распределении ранее неизвестной земли. Между собой европейские народы были, не рассуждая, едины в том, что они рассматрива­ли неевропейскую территорию земли как колониальную территорию, то есть как объект своего захвата и использования. Этот аспект исторического раз­вития столь важен, что эпоху открытий можно с тем же успехом, и, вероят­но, еще точнее обозначить как эпоху колониальных захватов, покорения но­вых земель. Война, — говорит Гераклит, — соединяет, а правда — это ссора.

14

Португальцы, испанцы, французы, голландцы и англичане боролись меж­ду собой за раздел новой земли. Борьба велась не только силой оружия; она протекала также в форме дипломатического и юридического спора за полу­чение более выгодного права собственности. В этом вопросе, в противопо­ложность коренным жителям, можно было, конечно, проявить исключитель­ную щедрость и великодушие. Высаживались на берег, воздвигали крест или вырезали на дереве герб короля, устанавливали привезенный с собою столб с изображением герба или помещали гербовую грамоту в дыру между дре­весных корней. Испанцы любили со всей торжественностью возвещать тол­пе сбежавшихся туземцев, что эта страна принадлежит отныне короне Кас­тилии. Такого рода символические вступления во владение должны были обеспечить приобретение законных прав собственности на огромные острова и целые континенты. Ни одно правительство, будь-то португальское, не соблюдало права туземцев и коренного населения на их собственной терри­тории. Другой вопрос — это спор европейских народов-колонизаторов меж­ду собою. Здесь каждый ссылался на любой правовой документ, который был у него в этот момент в руках и, если это оказывалось выгодно, то и на договоры с туземцами и их вождями.



До тех пор, пока Португалия и Испания, две католические державы, определяли положение дел в мире, Папа Римский мог выступать в качестве творца правовых актов, инициатора новых колониальных захватов и арбитра в споре колониальных держав. Уже в 1493 году, то есть по прошествии почти года после открытия Америки, испанцам удалось добиться издания тогдаш­ним Папой Александром VI эдикта, в котором Папа, силою своего апостоль­ского авторитета, даровал королю Кастилии и Леона и его наследникам только что открытые вест-индийские страны в качестве мирских ленных владений Церкви. В этом эдикте была определенная линия, проходившая через Атлантический океан в ста милях к Западу от Азорских островов и островов Зеленого Мыса. Испания получала от Папы все земли, открытые западнее этой линии, в ленное владение. В следующем году Испания и Пор­тугалия условились в договоре у Тордесильяс о том, что все земли восточнее линии должны принадлежать Португалии. Так немедленно с огромным раз­махом начинается раздел Нового Света, хотя Колумб открыл к тому времени всего лишь несколько островов и прибрежных областей. В то время еще никто не мог представить себе реальную картину всей Земли, однако пере­дел Земли начал осуществляться в полной мере и по всем правилам. Папс­кая разделительная линия 1493 года оказалась в начале борьбы за новое исходное упорядочение, за новый номос Земли.

Более ста лет испанцы и португальцы ссылались на папские разреше­ния, (в своем стремлении) отклонить все притязания следовавших за ним французов, голландцев и англичан. Бразилия, открытая Кабралем в 1300 году, стала, естественным образом, собственностью Португалии, ибо эта высту­пающая часть западного побережья Америки попала в восточное, португальс­кое полушарие вследствие позднейшего переноса разделительной линии к Западу. Однако другие державы-колонизаторы не чувствовали себя связан­ными условиями соглашения между Португалией и Испанией, а авторитета Римского Папы не хватало для того, чтобы внушить им уважение к колони­альной монополии обеих католических держав. Благодаря Реформации наро­ды, принявшие протестантизм, открыто порвали с любой зависимостью от римского престола. Так борьба за колонизацию новой земли превратилась в борьбу между Реформацией и Контрреформацией, между всемирным като­лицизмом испанцев и всемирным протестантизмом гугенотов, голландцев и англичан.

15

В противоположность коренным жителям недавно открытых стран, хри­стианские колонизаторы не составляли друг с другом единого фронта, ибо в данном случае отсутствовал общий боеспособный противник. Тем более ожесточенной, но и более значимой в историческом смысле, более ярко выраженной и оформленной была развивавшаяся теперь религиозная война между христианскими народами-колонизаторами, всемирная битва между католицизмом и протестантизмом. Таким образом обрисованная и с этими участниками она предстает как религиозная война, и таковой она в дей­ствительности тоже являлась. Но этим еще не все сказано. В своем истин­ном свете она целиком предстает нам лишь тогда, когда мы и в данном случае обратим внимание на противоположность стихий и на начинающее­ся в то время отделение мира открытого моря от мира земной тверди.



Некоторые участники этой великой религиозной борьбы служили для великих писателей прототипами сценических персонажей. Излюбленной темой драматургов стало противоборство испанского короля Филиппа Вто­рого и английской королевы Елизаветы. Оба этих персонажа порознь встре­чаются в различных трагедиях Шиллера; их прямая конфронтация неоднок­ратно описывается в рамках одной и той же пьесы. Это служит прекрасным материалом для эффектных театральных сцен. Но подобным образом невоз­можно уловить глубинные противоречия, изначальные ситуации дружбы-враж­ды, последние элементарные силы и противоборства стихий. В Германии того времени нет для этого сценичных героев. Лишь один единственный немец этой столь бедной деяниями эпохи в жизни Германии (1550-1618) стал героем значительной трагедии : король Рудольф Второй. Ты, вероятно, немного слышала о нем и действительно, нельзя сказать, что он продолжает жить в исторической памяти немецкого народа. Тем не менее, его имя при­надлежит данному контексту и крупный немецкий драматург Франц Гриль-парцер с полным на то основанием помещает его в центр действия своей трагедии "Братоубийство в Габсбурге". Но вся проблематика и все величие как самой трагедии Грильпарцера, так и его героев состоит именно в том, что Рудольф Второй не был активным героем, но своего рода задержателем, замедлителем. В нем было нечто от "катехона", понятия, уже упоминавше­гося нами однажды в ином контексте. Но что вообще может предпринять Рудольф в том положении, в котором оказалась тогда Германия ? Одно то, что он осознал отсутствие внешнеполитической угрозы в отношении Герма­нии, было уже очень много, и целым достижением явилось только то, что он в самом деле задержал начало Тридцатилетней войны на десятилетия.

Своеобразие положения Германии тех времен состояло именно в том, что она не определилась в выборе союзников и никак не могла принять какую-то сторону в этой религиозной войне. Она заключала в самой себе противостояние католицизма и протестантизма, однако это внутринемецкое противоречие было чем-то иным, нежели всемирное, решающее для колони­зации Нового Света противостояние католичества и протестантства. Герма­ния была все же родиной Лютера и страной возникновения Реформации. Но борьба колониальных держав давно преодолела изначальную противополож­ность католичества и протестантства и, миновав внутринемецкую пробле­матику, достигла гораздо более точного и глубокого противопоставления учения иезуитов и кальвинизма. Теперь это было различение друга и врага, служащее мерилом для всей мировой политики.

Лютеранские немецкие князья и сословия, прежде всего протестантс­кий правитель империи курфюрст Саксонский, пытались сохранять верность и католическому королю. Когда под натиском кальвинистов возник военный союз евангелических немецких сословий, так называемый Унион, а католи­ческие сословия образовали встречный» фронт, так называемую Лигу, кур­фюрст Саксонский, лютеранин по вероисповеданию, не знал, к какой сторо­не ему примкнуть. Еще в 1612 году велись переговоры о его вступлении в католическую Лигу. Ненависть лютеран к кальвинистам была не меньшей, чем их ненависть к папистам, и не меньшей, чем ненависть католиков к кальвинистам. Это объясняется не только тем, что лютеране на практике в общем и целом больше следовали принципу подчинения власти, чем гораздо более активные кальвинисты. Подлинная причина состоит в том, что Герма­ния была в то время отстранена от участия в европейской колонизации Нового Света и насильственно втянута внешними силами в мировое столк­новение западно-европейских колониальных держав. В то же время на Юго-Востоке ей угрожали наступавшие турки. Иезуиты и кальвинисты Испании, Голландии и Англии поставили Германию перед альтернативами, совершен­но чуждыми собственно немецкому развитию. Неиезуиты-католики и не­кальвинисты-лютеране, каковыми являлись немецкие князья и сословия, пытались избежать участия во внутренне им чуждом споре. Но это требова­ло решительности и огромных собственных сил. За неимением таковых они оказались в ситуации, которая точнее всего обозначалась как "пассивный нейтралитет". Следствием этого было то, что Германия оказалась полем сра­жения внутренне чуждых ей трансатлантических сил за колонии без реаль­ного участия в этой войне. Кальвинизм был новой воинственной религией; пробуждение стихии моря захватило его как соразмерная ему вера. Он стал верой французских гугенотов, голландских борцов за свободу и английских пуритан. Он был также вероисповеданием великого курфюрста Бранденбур-гского, одного из немногих немецких властителей, знавших толк в морских сражениях и колониях. Внутриматериковые кальвинистические общины в Швейцарии, в Венгрии и в других странах не играли роли в мировой полити­ке, если они не были связаны с указанными морскими энергиями.

Все некальвинисты приходили в ужас от кальвинистического вероуче­ния, и прежде всего, от суровой веры в избранность людей от вечности, в "предопределение ко спасению". Но выражаясь светским языком, вера в предопределение есть всего лишь предельно усилившееся сознание принад­лежности к иному миру, чем этот — приговоренный к гибели и развращен­ный. Говоря на я&же современной социологии, это высшая степень самосоз­нания элиты, уверенной в своем положении, уверенной в том, что ее час пробил. Говоря проще, человечнее, это уверенность в том, что ты спасен, а спасение есть все же определяющий любую идею смысл всей мировой исто­рии. Преисполненные этой уверенности, распевали свою прелестную песнь нидерландские гезы:

"Земля станет морем, земля станет морем, но будет свободной".

Когда в XVI столетии произошло пробуждение стихийных энергий моря, то их действие было столь сильным, что они быстро стали определять поли­тическую историю мира. В этот момент они должны были заговорить духов­ным языком своего времени. Они не могли больше оставаться просто охот­никами на китов, рыбаками и "пленителями моря". Они должны были найти себе духовного союзника, союзника самого радикального и отважного, того, кто по-настоящему покончил бы с образами прежней эпохи. Им не могло быть немецкое лютеранство того времени. Последнее развивалось с тенден­цией к территориальности и всеобщему обмелению. В любом случае, упадок Ганзы и конец немецкого господства на Балтике столь же четко совпадает в Германии с эпохой Лютера, как рост мирового могущества Голландии и ве­ликое решение Кромвеля — с эпохой кальвинизма. И еще нечто приходит на ум. Большинство прежних исторических изысканий все еще находится под влиянием методов изучения суши. Они имеют в виду всегда только твердую землю и развитие государств, в Германии даже только территори­ально-государственное развитие, при этом часто еще ограничиваются в сво­ем предмете исследования малыми государствами и малыми пространства­ми. Но стоит нам обратить взор к морю, и мы тотчас же увидим встречу, совпадение по времени, или, если мне позволено будет так выразиться, все­мирно-историческое братство, связующее политический кальвинизм с про­буждающимися морскими энергиями Европы. Религиозные войны и теоло­гические лозунги этой эпохи также содержат в своем существе столкнове­ние стихийных сил, повлиявших на перенос всемирно-исторической экзис­тенции с земли на море.

16

В то время как на береговой стороне исторического свершения с боль­шим размахом шел процесс захвата новых земель, на море завершилась дру­гая, не менее важная часть нового предела нашей планеты. Это происходило Посредством английского покорения моря. На море то было результатом об­щеевропейского пробуждения этих столетий. Им определена основная ли-йия первого планетарного упорядочения пространства, сущность которого состоит в отделении земли от моря. Земная твердь принадлежит теперь дюжине суверенных государств, море принадлежит всем или, наконец, в действительности лишь одному государству : Англии. Устроение земной Тверди, суши состоит в том, что она поделена на территории государств; открытое море, напротив, свободно, это значит свободно от государствен­ных образований и не подчинено никакому территориальному верховенству. Таковы решающие факты устроения пространства, на основании которых развивалось христианское европейское международное право трех последних столетий. Это был основной закон, номос земли этой эпохи.



Только в свете этого изначального факта британского покорения моря и отделения моря от земли многие знаменитые и часто цитируемые слова и выражения обретают свой подлинный смысл. Таково, например, высказыва­ние сэра Уолтера Рэлли: "Тот, кто господствует на море, господствует в мировой торговле, а тому, кто господствует в мировой торговле, принадле­жат все богатства мира и фактически сам мир." Или: "Всякая торговля суть мировая торговля; всякая мировая торговля суть морская торговля." Сюда же относятся слова о свободе, сказанные в период расцвета английского морского и мирового могущества: "Всякая мировая торговля есть свободная торговля." Нельзя сказать, чтобы все это было так уж неверно, однако все это относится к известной эпохе и к определенному международному поло­жению и становится несправедливым тогда, когда из этого пытаются сде­лать абсолютные и вечные истины. Но прежде всего распря земли и моря раскрывается в сопоставлении морских и сухопутных войн. Конечно, война на суше и война на море всегда отличалась друг от друга в стратегическом и тактическом отношении. Однако их противоположность становится отны­не выражением различных миров и противоположных правовых норм.

Начиная с XVI века государства европейского материка выработали оп­ределенные способы ведения сухопутной войны, в основе которых лежит представление о войне как о взаимоотношении государств. По обеим сторо­нам линии фронта находится государственно структурированная, военная власть, и армии борются между собой в открытом полевом сражении. В качестве врагов противостоят друг другу лишь участвующие в битве войска, при том, что мирное гражданское население не участвует в боевых действи­ях. Оно не враг и его не считают врагом до тех пор, пока оно не участвует в войне. Война на море, напротив, предполагает уничтожение торговли и эко­номики противника. Врагом в такой войне является не только воюющий противник, но и любой подданный враждебного государства и, наконец, даже нейтральная страна, ведущая торговлю с неприятелем и имеющая с ним экономические отношения. Наземная война имеет тенденцию к решающе­му открытому полевому сражению. Конечно, и во время войны на море дело может дойти до морского сражения, но ее типичными средствами и метода­ми является обстрел и блокада берегов неприятеля и захват вражеских и нейтральных торговых судов согласно призовому праву. По самому своему существу эти типичные для морской войны средства направлены как против военных лиц, так и против мирного населения. В особенности продоволь­ственная блокада, которая обрекает на голод все население блокированной области одинаково, не различая военных и гражданских, мужчин и женщин, стариков и детей.

Это в действительности не только две стороны международно-правого порядка, но два совершенно разных мира. Но со времени британского поко­рения моря англичане и народы, бывшие во власти английских идей, при­выкли к такому положению дел. Представление о том, что континентальная держава сможет осуществлять мировое господство на всем земном шаре, было для их мировосприятия неслыханным и невыносимым. Другое дело — мировое господство, основанное на отделившейся от суши мировой экзис­тенции и охватывающее собою мировые океаны. Маленький остров на севе­ро-западной стороне Европы стал центром всемирной империи благодаря тому, что оторвался от земли и сделал решающий выбор в пользу моря. В чисто морском существовании он обрел средство мирового господства, про­стирающегося во все концы Земли. После того, как отделение земли от моря и раздор обеих стихий стали однажды основным законом планеты, на этом фундаменте был возведен огромный каркас ученых мнений, аргументов и научных систем, посредством которых люди обосновывали мудрость и ра­зумность этого положения дел, упуская из виду первичный факт британско­го покорения моря и временную обусловленность этого факта. Подобные системы были разработаны великими учеными, специалистами в области политической экономии, юристами и философами, и большинству наших прадедов все это казалось совершенно очевидным. Они были больше не в состоянии представить себе какую-то иную экономическую науку и иное международное право. Здесь ты имеешь возможность убедиться в том, что огромный Левиафан обладает властью также и над умами и душами людей. И это самое удивительное в его могуществе.

17

Англия — это остров. Но лишь став носителем и средоточием стихийно­го исхода из мира земной тверди в мир открытого моря и лишь в качестве наследника всех высвободившихся в то время морских энергий она превра­тилась в тот остров, который имеется в виду, когда снова и снова подчерки­вается, что Англия является островом. И только став островом в новом, неведомом дотоле смысле слова, Англия осуществила захват мировых океа­нов и выиграла на том первом этапе планетарной революции пространства.



Само собой разумеется, Англия — это остров. Но одним установлени­ем этого географического факта сказано еще очень мало. Есть много остро­вов, политические судьбы которых совершенно различны. Сицилия также остров, как и Ирландия, Куба, Мадагаскар, Япония. Сколь много противоре­чивых тенденций всемирной истории соединяются уже в этих немногих именах, каждое из которых именует осиров! В определенном смысле все континенты, в том числе самые крупные, являются всего лишь островами, а вся обитаемая земля омывается океаном, о чем знали уже древние греки. Англия сама всегда была островом в неизменном географическом смысле при всех превратностях исторических судеб, с тех пор, как она много тыся­челетий тому назад - вероятно 18000 лет до нашей эры - отделилась от мате­рика. Она была островом, когда ее заселили кельты и когда она была завое­вана для Рима Юлием Цезарем, при норманнском завоевании (1066) и во времена Орлеанской девы (1431), когда англичане удерживали за собой боль­шую часть Франции.

Жители этого острова обладали чувством островной защищенности. Из эпохи Средневековья до нас дошли чудные выражения и стихотворные стро­ки, в которой Англию сравнивают с укрепленным замком, омываемым мо­рем, словно оборонительным рвом. В стихах Шекспира это островное само­ощущение нашло свое самое прекрасное и знаменитое выражение :

"Этот второй Эдем, этот коронованный остров, почти что рай,

Этот бастион, возведенный самой природой,

Эта жемчужина в оправе морского серебра,

Которая служит стеною и рвом, оберегая дом."

Понятно, что англичане часто цитируют подобные строки, и что особен­но выражение "эта жемчужина в оправе морского серебра" могло стать кры­латым..

Но такого рода выражения английского островного сознания относятся к старому острову. Остров все еще рассматривается в качестве участка суши, отделившегося от земной тверди и омываемого морем. Островное со­знание все еще остается чисто земным, сухопутным и территориальным.. Представляется даже, что островное чувство проявляется как особо ярко выраженное территориальное чувство земли. Было бы заблуждением счи­тать любого островного жителя, любого англичанина еще и сегодня прирож­денным "пленителем моря". Мы уже видели, какое изменение состояло в том, что народ овцеводов превратился в XVI веке в народ детей моря. Это было фундаментальным преобразованием политико-исторической сущности самого острова. Оно состояло в том, что земля стала рассматриваться те­перь лишь с точки зрения моря, остров же из отделившегося участка суши стал частью моря,^кораблем или, еще точнее, рыбой.



Наблюдателю, находящемуся на континенте, трудно представить себе последовательно морской взгляд на вещи, чисто морское восприятие земли. Наш повседневный язык при образовании своих значений имеет своим ис­ходным пунктом естественным образом землю. Это мы видели уже в самом начале нашего созерцания. Образ нашей планеты — это образ земли; мы забываем, что он может быть и образом моря. В связи с морем мы говорим о мореходных путях, хотя здесь не существует никаких путей или дорог, как на земле, но лишь линии коммуникации. Корабль в открытом море мы пред­ставляем себе в виде куска суши, который плывет по морю, в виде "плаваю­щего участка государственной территории", как это называется на языке международного права. Военное судно представляется нам плавающей кре­постью, а остров, такой как Англия — замком, окруженным морем словно рвом. Морские люди считают все это совершенно ложными толкованиями, плодом фантазии сухопутных крыс. Корабль столь же мало похож на кусок суши, сколь рыба - на плавающую собаку. На взгляд, определяемый исключи­тельно морем, земная твердь, суша есть всего лишь берег, прибрежная поло­са плюс "хинтерланд" (незахваченная территория). Даже вся земля, рас­сматриваемая лишь с точки зрения открытого моря, исходя из чисто морско­го существования предстает простым скопищем предметов, выброшенных морем к берегу, извержением моря. Типичным примером такого образа мыс­лей, поразительного для нас, но типичного для людей моря, является выска­зывание Эдмунда Бергса: "Испания есть ничто иное, как выброшенный на берег Европы кит". Все существенные отношения с остальным миром, и в особенности с государствами европейского материка должны были изме­ниться от того, что Англия перешла к чисто морскому существованию. Все меры и пропорции английской политики стали отныне несравнимы и несов­местимы с таковыми же прочих европейских стран. Англия стала владычи­цей морей и воздвигла простирающуюся во все концы света британскую всемирную империю, основанную на английском морском господстве над всей землей. Английский мир мыслил морскими базами и линиями комму­никаций. То, что было для других народов почвой и родиной, казалось этому миру простым хинтерландом, незахваченной территорией. Слово континен­тальный приобрело дополнительное значение отсталости, а население континента стало "backward people", отсталым народом. Но и сам остров, мет­рополия такой всемирной империи, основанной на чисто морском существо­вании, лишается тем самым корней, отрывается от почвы. ОН оказывается способным плыть в другую часть земли, словно корабль или рыба, ибо он все же только транспортабельный центр всемирной империи, разбросанной по всем континентам. Дизраэли, ведущий английский политик времен царство­вания королевы Виктории, сказал применительно к Индии, что Британская империя это государство скорее азиатское, чем европейское. Он был так же тем, кто в 1847 году в своем романе "Танкред" выдвинул предложение о том, что английская королева должна поселиться в Индии. "Королева должна снарядить большой флот, отправиться в путь со своей свитой и всем правя­щим сословием и перенести свою имперскую резиденцию из Лондона в Дели. Там она найдет огромную готовую империю, первоклассную армию и боль­шие постоянные доходы."

Дизраэли был Абраванелем (ср. выше.) XIX века. Кое-что из сказанного им об иудаизме и христианстве и о расе как о ключе ко всей мировой исто­рии было усердно распропагандировано неевреями и нехристианами. Так что он знал, о чем говорил, когда выдвигал подобные предложения. Он чув­ствовал, что остров более не является частью Европы. Судьба острова не была отныне с необходимостью связана с европейской судьбой. Он мог от­правиться в путь и изменить место своего пребывания в качестве метропо­лии всемирной морской империи. Корабль мог сняться с якоря и бросить якорь в другой части света. Огромная рыба, Левиафан, могла прийти в дви­жение и пуститься исследовать другие океаны.

18

После битвы при Ватерлоо, когда Наполеон был побежден в результате 20-летней войны, настала эпоха бесспорного морского владычества Англии. Эта эпоха продолжалась весь 19 век. Своей кульминации она достигла в середине века, после Крымской войны, окончившейся Парижской конфеде­рацией 1856 года. Эпоха свободной торговли была также временем свободно­го расцвета английского индустриального и экономического превосходства. Свободные морские просторы и свободная мировая торговля, свободный ры­нок соединились в представлении о свободе, олицетворением и стражем которой могла быть только Англия. В эту эпоху своего апогея достигает также восхищение и подражание английскому примеру во всем мире.



Внутреннее измерение коснулось элементарной сущности громадного Левиафана. Впрочем, тогда еще это осталось незамеченным. Совсем напро­тив вследствие наступившего потрясающего подъема мировой экономики, позитивистская, ослепленная быстро растущим богатством эпоха верила, что это богатство будет все время и далее возрастать и окончится тысяче­летним раем на земле. Однако перемена, коснувшаяся существа Левиафа­на, была как раз следствием промышленной революции. Последняя началась в Англии в XVIII веке с изобретением машин. Первая коксовальная домен­ная печь (1735 г.), первая литая сталь (1740 г.), паровая машина (1768 г.), прядильная машина (1770 г.), механический ткацкий станок (1786 г.), все это сначала в Англии — таковы некоторые примеры, проясняющие, насколь­ко велико было 'промышленное превосходство Англии над всеми другими народами. Изобретения парохода и железной дороги последовали в XIX веке. Англия и здесь была впереди всех. Огромная морская держава стала одно­временно огромной машинной державой. Ее господство над миром казалось теперь окончательным.

Выше мы уже видели, насколько значительным был прогресс в развитии морского дела за короткий период начиная с битвы на галерах при Лепанто (1571) и до уничтожения испанской армады в Ла-Манше (1588). Столь же значительный шаг вперед был сделан в период между Крымской войной, когда Англия, Франция и Сардиния сражались против России в 1854-1856 гг. и гражданской войной в Америке в 1861-1863 гг., в которой северные индус­триальные штаты покорили аграрный Юг страны. В Крымскую войну воева­ли еще с помощью парусников, война за отделение Юга велась уже при помощи бронированных пароходов. Тем самым открылась эпоха современ­ных промышленных и экономических войн. Англия и здесь была впереди и почти до конца XIX века удерживала за собой огромное превосходство. Но прогресс в эту эпоху означал вместе с тем новую стадию в элементарных взаимоотношениях земли и моря.

Ибо Левиафан превратился теперь из огромной рыбы в машину. На деле то было сущностное превращение, неслыханное в своем роде. Машина изме­нила отношение человека к морю. Отважный тип.личностей, определявший до сих пор размеры морской державы, утратил свой старый смысл. Смелые подвиги моряков парусных кораблей, высокое искусствЛавигации, суровое воспитание и отбор определенной породы людей — все это утратило всякое значение ввиду надежности современного технизированного морского сооб­щения. Море все еще сохраняло свою силу. Но ослабевало и постепенно окончилось действие того мощного импульса, который превратил народ ов­цеводов в пиратов. Между стихией моря и человеческой экзистенцией встал аппарат машины. Морское господство, основанное на индустрии машин, очевидно представляет собою нечто иное, чем морская держава, ежедневно возрастающая в ожесточенной и непосредственной борьбе со стихией. Па­русник, требующий только мускульной силы человека и корабль, движимый паровыми колесами, представляют собой уже два различных способа связи со стихией моря. Промышленная революция превратила детей моря в изготовителей и слуг машины. Перемену почувствовали все. Одни сетовали по поводу конца старой эпохи героев и находили прибежище в романтике пи­ратских историй. Другие возликовали по поводу технического прогресса и кинулись сочинять утопии сконструированного людьми рая. Со всей очевид­ностью мы устанавливаем здесь факт сущностного повреждения чисто мор­ской экзистенции, тайны британского мирового господства. Но люди XIX века не видели этого. Ибо будучи рыбой или машиной, Левиафан в любом случае становился все сильнее и могущественнее, и его царству, казалось, не будет конца.

19

В конце XIX • начале XX века американский адмирал Мэхан предпринял замечательную попытку продлить и в эру машины прежнюю ситуацию бри­танского господства над морем. Мэхан является значительным историком, автором "Влияния морской державы в истории". Так он озаглавил свой глав­ный труд, вышедший также на немецком языке и получивший признание в кругах немецкого военно-морского флота, в особенности, у его основателя гроссадмирала фон Тирпица.



В одной своей работе, датированной июлем 1904 года, Мэхан ведет речь о возможностях воссоединения Англии с Соединенными Штатами Амери­ки. Глубочайшую основу для подобного воссоединения он усматривает не в общей расе, языке или кульгуре. Он никоей образом не недооценивает эти соображения, столь часто приводившиеся другими писателями. Но для него они — всего лишь желанные дополнительные обстоятельства! Решающей для него является необходимость сохранения англо-саксонского господства на мировых океанах, а это может произойти лишь на островной основе, путем соединения англо-американских государств. Сама Англия стала слиш­ком мала в результате современного развития, так что не является более островом в прежнем смысле. Напротив, Соединенные Штаты Америки пред­ставляют собой истинный остров в современном смысле. Из-за их протя­женности — говорит Мэхан — это до сих пор не осознано. Но это отвеча­ет сегодняшним масштабам и соотношениям величин. Островной характер Соединенных Штатов должен способствовать тому, чтобы морское господ­ство могло быть сохранено и продолжено на более широкой основе. Америка — это тот самый большой остров, на базе которого британское покорение моря должно быть увековечено и в еще больших масштабах продолжено в качестве англо-американского господства над миром.

В то время, как такой политик, как Дизраэли хотел перенести всемир­ную британскую империю в Азию, американский адмирал вынашивал мысль об отправке в Америку. Это было свойственно типу мышления, естественного для англо-саксонского моряка XIX века. Адмирал чувствовал эпохальные перемены, видел громадные изменения мер и размеров, которые неизбежно наступали с развитием индустрии. Но он не видел того, что промышленная революция как раз важнейший момент — элементарную связь человека с морем. Таким образом выходит, что он продолжает мыслить в старом русле. Его более крупный остров должен был сохранить, законсервировать, унасле­дованную, устаревшую традицию в полностью новой ситуации. Старый, слиш­ком маленький остров и весь комплекс воздвигнутого на его основе морскс го и мирового господства должен быть взят на буксир новым островом, слов­но спасательным судном.

Сколь бы значительной ни была личность Мэхана и сколь бы впечатляю­щей ни была его конструкция большего острова, но она не постигает подлин­ного смысла нового упорядочения пространства. Она не является порожде­нием духа старых мореплавателей. Она исходит из консервативной потреб­ности в геополитической безопасности, в ней не осталось более ничего от тех энергий пробуждения стихий, которые сделали возможным всемирно-исторический союз между отважным мореплаванием и кальвинистской ве­рой в предопределение в XVI и XVII веках.

20

Промышленное развитие и новая техника не могли оставаться на уровне 19 века. Прогресс не закончился с изобретением парохода и железной доро­ги. Мир изменился быстрее, чем того ожидали пророки машинной веры, и вступил в эпоху электротехники и электродинамики. Электротехника, авиа­ция и радио вызвали такой переворот во всех представлениях о простран­стве, что явно началась новая стадия первой планетарной пространствен­ной революции, если даже не вторая, новая революция пространства.



За короткий период времени с 1890 по 1914 год Германия, государство европейского материка, догнала и даже перегнала Англию в важнейших об­ластях деятельности, в машиностроении, кораблестроении и локомотивост-роении, — после того, как Крупп уже в 1868 году продемонстрировал свое преимущество перед англичанами на поприще производства вооружений. Уже Мировая война 1914 года проходила под знаком нового. Конечно, народы и их правительства вступили в нее, не обладая сознанием революционной для пространства эпохи, так, как будто бы речь шла об одной из прошлых войн XIX века, в которых они участвовали. В высоко индустриализованной Герма­нии господствовали еще английские идеалы законодательства, и английс­кие идеи считались непререкаемыми, в то время как огромная аграрная страна, какой была царская Россия, вступила в 1914 году в первую мировую и сырь­евую войну, не располагая на своей обширной территории собственным современным моторостроительным заводом. В действительности продвижение от парового судна до современного военного корабля было не меньшим, чем шаг от гребных галер до парусника. Отношение человека к стихии моря вновь глубочайшим образом изменилось.

Когда появился самолет, было покорено новое, третье измерение, доба­вившееся к земле и к Морю. Теперь человек поднялся над поверхностями земли и моря и приобрел совершенно новое средство передвижения и столь же новое оружие. Меры и соразмерности вновь изменились, а возможности человеческого господства над природой и над другими людьми расширились до необозримых пределов. Понятно, почему именно военно-воздушные силы получили наименование " пространственного оружия". Ибо производимые ими революционные изменения пространства суть особенно сильные, не­посредственные и наглядные.

Но если кроме того представить себе, что воздушное пространство над землей и морем не только бороздят самолеты, радиоволны станций всех стран со скоростью секунды беспрепятственно пронизывают атмосферное пространство вокруг земного шара, то есть все основания поверить в то, что теперь не просто достигнуто новое, третье измерение, но прибавился даже третий элемент, воздух в качестве новой стихии человеческой экзистенции. Тогда к обеим мифическим животным — Левиафану и Бегемоту — стоило бы добавить и третье: большую Птицу. Но мы не должны столь опрометчиво делать столь многообещающие утверждения. Ибо если поразмыслить о том, с помощью каких технико-механических средств и энергий осуществляется господство человека в воздушном пространстве и представить себе двигате­ли внутреннего сгорания, которыми приводятся в действие самолеты, то скорее Огонь покажется всякому дополнительным, собственно новым эле­ментом человеческой активности в мире.

Здесь не место разрешать вопрос о двух новых стихиях, прибавившихся к земле и к морю. Здесь еще слишком сильно переплетены серьезные сообра­жения и спекулятивные рассуждения, гипотезы и домыслы, для них все еще существует необозримое поле возможностей. Ведь и согласно одному уче­нию времен античности, вся история человечества есть только путь через четверицу стихий. Если же мы постараемся трезво следовать нашей теме, то сможем со всей очевидностью и достоверностью констатировать две вещи. Первая затрагивает то изменение идеи пространства, которое наступило в новый период пространственной революции. Это преобразование происхо­дит с глубиной ничуть не меньшей, чем уже знакомое нам изменение XVI-XVII веков. Тогда люди поместили мир и вселенную в пустое пространство. Сегодня мы уже не представляем себе пространство как просто лишенную всякого мыслимого содержания бездонную протяженность. Пространство стало для нас силовым полем человеческой энергии, действия и результата.

Только сегодня для нас становится возможной мысль, невероятная в любую другую эпоху; ее высказал немецкий философ современности: "Не мир нахо­дится внутри пространства, но пространство находится внутри мира".

Наше второе установление касается изначального соотношения земли и моря. Сегодня море более не является стихией, как это было в эпоху охот­ников на кита и корсаров. Сегодняшняя техника транспортных средств и средства массовой информации сделали из него пространство в современ­ном смысле слова.,£егодня любой владелец судна может в любой день и час знать, в какой точке океана находится его судно. Тем самым в противопо­ложность эпохе парусников, мир моря коренным образом изменился для че­ловека. Но если это так, то тогда приходит и то разделение моря и земли, на котором основывалась прежняя связь морского мирового господства. Исчеза­ет сама основа британского покорения моря и вместе с нею прежний номос земли.

Вместо него безудержно и непреодолимо образуется новый номос на­шей планеты. Его вызывают новые отнесенности человека к старым и но­вым стихиям, и изменившиеся меры и отношения человеческой экзистен­ции форсируют его становление. Многие увидят в этом лишь смерть и раз­рушение. Некоторые решат, что присутствуют при конце света. В действи­тельности мы переживаем лишь конец прежних отношений земли и моря. Однако человеческий страх перед новым часто столь же велик, как боязнь пустоты, даже если новое преодолевает пустоту. Многие видят лишь бес­смысленный хаос там, где в действительности новый смысл прокладывает путь соразмерному себе порядку. Старый номос, конечно, уходит, и вместе с ним вся система унаследованных размеров, норм и отношений. Но гряду­щее все же не является только отсутствием меры или враждебным номосу ничто. И в жестоких схватках старых и новых сил возникают должные меры и составляются осмысленные пропорции.

И здесь присутствуют и властвуют боги,

Мера их велика.

Лейпциг,


1942 год

(перевод с немецкого Ю.Коринца)


1   ...   44   45   46   47   48   49   50   51   52


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница