Основы геополитики



страница31/52
Дата04.05.2016
Размер9.88 Mb.
1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   ...   52

Глава 2

Петр Савицкий : Евразийский Триумф

2.1 Понять не понимаемое умом...


Панорама русской мысли, русской культуры в целом отличается главным и фундаментальным качеством — парадоксальностью. Эта парадоксальность сопряжена с отсутствием законченной и полной кон­цептуальной картины, изложенной в спектре рациональных дискур­сов. Грани русских теорий и учений всегда размыты... Основные век­тора мысли перемешаны и заслонены множеством случайных и нео­бязательных замечаний, отступлений, деталей, импрессий. Русская мысль — даже научная или политическая — всегда литературна.

Это ведет к тому, что строго разметить пространство русского интеллектуализма на основании собственных, имманентных русской культуре, критериев практически невозможно. Складывается стран­ная картина полемики или исторических споров, в которых сплошь и рядом ставятся совершенно невозможные в западной культуре вопро-сы (например, существовала ли русская литература до Ломоносова? Есть ли такое явление как "русское богословие" или это лишь инер-циальное воспроизведение поздневизантийских клише? и т.д.) Иными словами, под вопрос ставятся сплошь и рядом не частности, но сам факт существования того или иного явления, а это придает всему дискурсу несколько лунатичный характер, как будто кто-то силится проснуться ото сна, отличить фантомы сновидений от прорезающей­ся яви, восстановить картину прошлого, как оно было, а не как шеп­чут о нем неразвеявшиеся грезы — силится, но ... не может, снова срывается в полудрему.

Это обстоятельство вполне применимо ко всей русской культуре. В равной (а может, и в большей) степени применимо оно и к евразий-ству, особому и крайне Интересному явлению в русской мысли. Это-явление, на первый взгляд, размыто и неопределенно, противоречиво и парадоксально. Но вместе с тем оно исключительно тем, что не просто представляет собой одну из разновидностей русской мысли, а пытается концептуализировать саму специфику этой мысли, дать са­мый общий контур того, что является основной и главной чертой "русского субъекта", понятого в самом широком смысле — как на­род, государство, религиозный тип, геополитический организм, конк­ретная национальная личность. Евразийство пытается не просто мыс­лить в полусне, как все русские, но стремится концептуализировать это состояние, предлагает систему, учитывающую всю серию парадок­сов, которая составляет характерную атмосферу национального миро­воззрения в его общем виде.

Уже постановка такой задачи делает евразийство уникальным и беспрецедентным явлением в русской истории. Ведь речь идет о систе­матизации того, что, по выражению Фета, "нельзя понять умом".

В евразийстве мы сталкиваемся с двойной степенью неопределен­ности — неопределенностью, свойственной самой русской мысли, и попыткой широкой систематизации этой неопределенности в новую неопределенную, но обладающую своей собственной логикой, концеп­цию. Если принять во внимание еще обстоятельство, что в нашем положении мы также имеем дело с чрезвычайно запутанной идеологи­ческой ситуацией, в которой сосуществуют на равных основаниях взаимоисключающие друг друга философско-идеологические установ­ки — как продукты духовного смятения нашей неясной эпохи, то выносить суждение о евразиистве и оценивать успех или неудачу это­го начинания становится в высшей степени трудно.

Но мы, сознавая всю рискованость предприятия, все же попытаем­ся это сделать.


2.2 Петр Савицкий — идеолог Великой Евразии


Отцами-основателями евразийства могут считаться три человека: Николай Сергеевич Трубецкой, Петр Николаевич Савицкий и Нико­лай Николаевич Алексеев. На определенном этапе к ним примыкали такие известные люди, как Г.В. Вернадский, Г.В.Флоровский, П.М.Би-цилли, А.В.Карташев, Н.Н.Алексеев и т.д. Евразийцами второго по­рядка могут быть названы П.П.Сувчинский, П.С. Арапов, П.Н. Ма-левский-Малевич, В.Н.Ильин (не путать с крайне правым монархис­том И.А.Ильиным — злостным противником евразийства), Н.П.Рклиц-кий, В.П.Никитин, А.Я.Бромберг, кн. Д.Святополк-Мирский, М.В.Шах-матов, И.В.Степанов и т.д.

Если первый интеллектуальный толчок движению дал основопола­гающий труд Н.Трубецкого "Европа и человечество", то главным иде­ологом евразийства, его вождем следует назвать именно Петра Савиц­кого. Конечно, евразийство было сугубо коллективным движением, в общей сложности на протяжении всей его истории оно объединяло вокруг себя множество людей — евразийские митинги и конференции собирали тысячи участников, а влияние их идей распространялось на широкие круги русской эмиграции и даже на значительные секторы спецов и попутчиков, оставшихся в Советской России и принявших советскую власть со значительными оговорками. Но все же в центре всего движения стоял один человек Петр Савицкий, именно он был душой евразийства, его бесспорным лидером, его лицом. Другие вид­ные евразийцы - Н.С. Трубецкой, Г.В.Флоровский, Г.В.Вернадский, Л.П. Карсавин утвердились как авторитеты в какой-то конкретной области — Трубецкой как лингвист, Флоровский как богослов, Вер­надский как историк, Карсавин как философ, а к евразийству они примыкали в качестве признанных авторитетов в иных сферах. Савиц­кий же — несмотря на профессиональную подготовку в географичес­кой науке, правоведении, теории международных отношений и т.д. — был собственно евразийцам по преимуществу, евразийцем номер 1, подобно тому, как Ленин, являвшийся философом и публицистом, был в первую очередь большевиком, а потом уже всем остальным.

Петр Николаевич Савицкий родился на Черниговщине в дворянс­кой семье. Позже в своих статьях он будет подчеркивать свое мало­российское происхождения в полемике с украинскими самостийника­ми, упрекавшими евразийцев в узко-великоросской идее.

Образование Савицкого было техническим. Он окончил Петрог­радский политехнический институт по специальности экономист-гео­граф. Блестящее знание иностранных языков и компетентность в об­ласти международных отношений способствовали тому, что уже в ранней юности он занимает в Русской миссии в Норвегии должность секретаря-посланника.

Его политические взгляды изначально сформировались под влия­нием партии кадетов, т.е. он был умеренным национально ориентиро­ванным либералом. Идеологи кадетов — П.Струве и знаменитый уче­ный В.И.Вернадский — были для него основными учителями. В пол­ном соответствии с кадетской логикой Савицкий не принимает Ок­тябрьской революции и становится на сторону белых. Он участвует в правительстве Врангеля, где занимает важную должность — первого помощника-секретаря Петра Струве, министра иностранных дел в этом правительстве.

После поражения белых он оказывается в Галлиполе, а позже в Праге, традиционном пристанище для белой эмиграции. Здесь в Праге и начинается история евразийства.

Савицкий знакомится с трудами Трубецкого, а также с ним самим и предлагает ему учредить новое идеологическое движение на основа­нии тех идей, которые Трубецкой наметил в своей'^книге.

Так появляется первый евразийский сборник "Исход к Востоку: предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев" (София, 1921). В нем в сжатой форме излагаются основные принципы движения, новизна и смелость которого потрясла все русскую интеллектуаль­ную элиту того времени. На этот сборник откликнулись практически все крупные фигуры того времени — Струве, Бердяев, Милюков, Ильин, Краснов, Гиппиус и т.д. Отныне именно отношение к евразий­цам и их тезисам будет отличительной чертой для самоопределения идеологической позиции русской эмиграции. Те, кто отнесутся сочув­ственно и положительно к их программе, составят фракцию Третьего Пути (ни большевизма, ни царизма). Те, кто отвергнут ее, однозначно отождествятся с антикоммунистической консервативной или либераль­ной реакцией. "Исход к Востоку" — первая законченная и последо­вательная декларации русской Консервативной Революции, того пара­доксального движения, которое было чрезвычайно популярно в эту эпоху в Европе и дало жизнь некоторым известным тоталитарным режимам.

В центре сборника стоят Савицкий и Трубецкой. Причем Савиц­кий формулирует основные принципы резче, яснее, дерзновеннее, чем его коллеги. В некотором смысле, это произведение Савицкого, его яркий, гениальный и до конца не понятый ни тогда, ни сейчас вклад в русскую культуру, в становление русского мировоззрения.

Евразийство захватило умы, и в результате инициатива получила свое развитие. В 1922 году последовал второй сборник — "На путях. Утверждение евразийцев". Позднее стали выходить отдельные номера "Евразийского временника", а в 1926 году программный документ "Ев­разийство. Опыт систематического изложения.", большая часть кото­рого написана Савицким. Кроме того, спорадически появлялись вы­пуски "Евразийской хроники".

За всеми этими инициативами всегда ясно проступает личность Савицкого — он пишет большинство манифестов, определяет планы и темы изданий, редактирует материалы, организует симпозиумы и кон­ференции. При этом надо учитывать, что все это происходит в тяже­лейших моральных условиях, в эмиграции, при полной оторванности от горячо любимой, обожествляемой евразийцами России. А кроме того, двусмысленность евразийского Третьего Пути, его принципиаль­ный и декларируемый разрыв и с правыми (рыночниками, царистами, консерваторами) и с левыми (большевиками), автоматически создает врагов в обоих секторах расколотого Революцией и Гражданской вой­ной русского общества.

Савицкий является истинным вождем евразийства, уступая руково­дящие роли в официальных евразийских структурах Н.Трубецкому лишь по соображениям старшинства. На самом деле, Трубецкой — чистый интеллектуал, не склонный к политическому активизму. В Вене, где Трубецкой жил, так никогда и не было создано полноценной евразийской ячейки, тогда как в Праге, Белграде и Софии Савицкому лично удалось создать многочисленные и прекрасно организованные структуры.

Один участник евразийского движения так описывал психологи­ческий портрет Савицкого: "Савицкий, конечно, лидер... Он является крестным отцом евразийской идеологии... Он хорошо и всесторонне образован. Kpoke того, он в высшей степени одаренный человек, спо­собный мыслить логически. Диалектически его способности развиты великолепно. Ко всем его интеллигентским дарованиям надо приба­вить основной стержень — бешеное честолюбие, которое нельзя по­нимать вульгарно. Его привлекает не министерский портфель. Его идеал — Ленин, вождь и пророк масс..."

В середине 20-х годов евразийское движение входит в полосу за­тяжного кризиса. Намечается раскол между правой и левой версиями Третьего Пути. Это вполне логично — долго выдерживать напряже­ние новаторского, парадоксального синтеза, да еще при попытках при­дать ему идеолого-политическую нагруженность, невероятно трудно. Это драма всего евразийства и личная драма Савицкого, его главного идеолога.

В Париже в 1926 году начинает выходит газета "Евразия", в кото­рой все яснее проявляется откровенная пробольшевистская направ­ленность движения. С другой стороны, Пражский кружок, объединя­ющий отцов-основателей (в частности, самого Савицкого, Алексеева, Карташова и т.д.), все более тяготеет к консервативным позициям. Дело усугубляет выход из движения Флоровского и Бицилли, кото­рые не в силах выдержать новаторство и авангардность евразийской идеологии, выбирают социальную пассивность, отрекаются от миро­воззренческой борьбы и углубляются в архивно-историческую рабо­ту, махнув рукой на бросаемый историей вызов.

Евразийство раскалывается, а к середине 30-х годов практически затухает. Левые евразийцы фактически становятся послушными инст­рументами Москвы, отказываясь от изначальной оригинальности дви­жения, а правые сосредоточивают свое внимание на узкоспециальных областях — истории, геополитике, экономике и т.д.

Сам Савицкий преподает в пражской гимназии вплоть до 1945 года, когда его арестовывают советские войска. За антисоветскую дея­тельность он получает 10 лет лагерей, где он пребывает вплоть до 1956 года. В заключении он знакомится с молодым талантливым исто­риком — сыном гениального русского поэта и не менее гениальной поэтессы — Львом Николаевичем Гумилевым. Гумилев становится прилежным учеником Савицкого, и позже именно он станет главным теоретиком и вдохновителем евразийского подхода в советской исто­риографии. Позже они снова встретятся, но уже в Праге, на научном симпозиуме. Именно у Савицкого Гумилев заимствует основные поло­жения своей собственной теории этногенеза, именно Савицкий зара­жает его интересом к Евразии, Турану, культурным циклам и т.д. Без Савицкого Гумилева не было бы... Так даже мрачные условия ссылки становятся для не сломленного евразийского интеллектуала способом распространения своих идей. И история показала, что это дало свои результаты — несравненный успех воззрений Гумилева, невероятная популярность его книг и теорий в наше время свидетельствуют о том, что, в конечном счете, главное дело жизни Савицкого не пропало даром — в евразийские исследования включились сотни русских исто­риков, интеллектуалов, географов, даже часто не осознававших, что через Гумилева и его идеи они напрямую выходят к полноте евразий­ского мировоззрения, чреватого многими имплицитными выводами, которые сам Гумилев по вполне понятным причинам не делал.

В 1956 году Савицкого освобождают и даже реабилитируют. Он возвращается в Прагу к семье. В 1961 году он публикует в эмигрант­ской прессе под псевдонимом "Востоков" тексты, описывающие его пребывание в лагере, за что снова попадает в заключение. Только вмешательство известного философа Бертрана Рассела позволяет ему выйти на свободу.

Савицкий умер в 1968 году всеми забытый, никому не нужный, гонимый, усталый, с полным ощущением того, что дело его жизни окончилось совершенным провалом.

Мы позволим себе опровергнуть это. Нет, именно он оказался прав, именно его дело имеет реальные шансы на великое будущее, именно его Россия, Россия-Евразия, окажется финальной и триум­фальной реальностью, которой суждено воплотить в себе все мисти­ческие, духовные, философские и религиозные поиски уникальной и загадочной русской души.


2.3Tertiumdatur


Евразийство — мировоззрение, которое ставит своей целью объяс­нить все несуразности, трагические и страстные порывы русский ис­тории в абсолютно парадоксальном ключе, подобрав к уникальной и парадоксальной стихии столь же уникальную и парадоксальную кон­цепцию. Евразийцы отказываются становиться на привычные позиции, признавать банальные клише во всех историко-философских, миро­воззренческих, политических, правовых и религиозных вопросах, ко­торые они затрагивают. Им свойственен сугубо диалектический метод, напоминающий удивительную индусскую формулу, которая призвана описать высшую трансцендентную реальность Божества — "ни это, ни иное". Это запечатлено уже в самоназвании всего движения — евра­зийцы, сторонники России, понятой как Евразия.

Евразия — концепция парадоксальная. Это ни Европа, ни Азия. В такой перспективе сама проблема адекватной интерпретации России, ее истории, ее религиозности, ее этно-социальной и экономико-поли­тической реальности может решаться только в рамках новаторского, авангардного подхода, отвергающего традиционно принятые в этой сфере нормативы. Западническая линия в русской интеллигенции рассматри­вала Россию как "отсталый сектор Запада", а следовательно, приме­няла сугубо западные романс-германские критерии к оценке основных вех ее истории. Европейские же историки вообще относили Россию к темным, азиатским, деспотически-авторитарным государствам.

Евразийцы вслед за славянофилами утверждали, что обе точки зрения на Россию (и как на "отсталую часть Европы" и как на "разви­вающуюся часть Азии") не достаточны, что Россия^представляет со­бой самостоятельную категорию, особое "месторазвитие" (по терми­нологии Савицкого). Но в отличие от славянофилов евразийцы смот­рели не в прошлое, а в будущее, не идеализировали старину (часто понятую довольно лубочно), но стремились выдвинуть проект твори­мой истории, не романтизировали крестьянскую общину и официаль­ную триаду (православие, монархия, народность") , а разрабатывали теории жесткой идеократической власти, основанной на активной цир­куляции элит.

Евразийцев называли поэтому "славянофильскими футуристами" или "православными большевиками". Еще точнее подходило к ним определение "консервативные революционеры".

"Ни это, ни иное", tertium datur — вот общая формула евразийс­кого метода. Отсюда вытекает и их отношение к большинству важней­ших вопросов. В политике это означало "ни за белых, ни за крас­ных" или "ни царизм, ни большевизм". В религии — "ни петербургс­кое синодальное официозное православие, ни марксистский атеизм". В экономике — "ни социализм, ни капитализм". В философии — "ни абстрактный идеализм, ни грубый материализм". И так далее.

Повсюду и во всех вопросах это заветное евразийское tertium datur.

Более частный вопрос — отношение к Революции. Здесь евразий­цы применяют все тот же принцип. Они рассматривают революцию как зло. Это естественно, если учесть общее для всех них белое прошлое и традиционное национал-патриотическое воспитание (а так­же дворянское происхождение). Это отличает их от левых, сменове­ховцев и самих большевиков. Но в то же время они рассматривают ее как зло неизбежное, совершенно не случайное, вытекающее из всей логики русской истории, а следовательно, чреватое — как кульмина­ция болезни — новым выздоровлением, новым преображением, про­буждением.

Евразийцы считали, что большевики явились закономерным след­ствием всего петербургского периода, в котором доминировали запад­нические, светские, отчужденные тенденции, а православно-монархи­ческие и народнические лозунги лишь стыдливо прикрывали самодур­ство чиновничьей бюрократии и ориентированного на Европу дворян­ства. Особенно клеймили евразийцы элементы западного капиталисти­ческого хозяйствования, внедрявшиеся в Россию с середины XIX века и глубоко чуждые национальным традициям. Октябрьская революция положила конец петербургскому периоду — в крови и насилии, в экстатике бунта и неистовстве восстания, но отчужденная, светская, петровская, почти "протестантская" Россия исчезла. После переход- 1 ного периода евразийцы ожидали нового национального возрождения, перерождения марксизма в нечто иное, возврат на новом диалектичес­ком уровне к высоким идеалам Православной Империи, под древним допетровским лозунгом — "За Веру и Правду!"

Евразийцы говорили о "новом строе" и "новом человеке", черты которых ясно различимы в коммунистических революционных преоб­разованиях, но как искажение, гротеск, экстравагантная пародия. Жесткость, модернизм, новые люди у власти, укрепление центральной власти, модернизация всех сторон жизни — все это евразийцы у большевиков приветствовали. Но в то же время они настаивали на духовной ориентации общества, доминации православной религиозно­сти, жесткой иерархии, основанной на меритократии, мистическом, а отнюдь не экономическом понимании сути истории.

Из всего этого складывалось уникальное идейное образование, пред­ставляющее собой некий сверхрадикальный консерватизм, с одной сто­роны, и логичный и авангардный модернизм с другой.

В общей логике своего парадоксалистского мышления евразийцы по-новому посмотрели на этнически-расовый состав России. Ключом к пониманию специфики русского народа для них была развитая Тру­бецким идея о синтетической природе русских, состоящих из двух принципиальных компонентов — арийского славянства и туранских (тюркских) этносов. Из двух противоположных полюсов — арийского и туранского — родилось нечто третье, новый уникальный синтез, представляющий собой нечто особое, ни на что не похожее, ориги­нальное и мессиански выделенное.

Русские это не славяне и не тюрки, не арийцы и не азиаты. Они — особая общность, наделенная великой миссией и глубоко своеоб­разной культурой, не подчиняющейся логике ни европейских, ни ази­атских культурных интерпретаций.

Этой расовой диалектике точно соответствовал ландшафтный дуа­лизм — Леса и Степи. Оседлый, северный, населенный преимуще­ственно славянами Лес был одной составляющей русского государ­ства. Кочевая, южная, преимущественно тюркская Степь была второй составляющей. Из этих двух элементов и сложилась Россия-Евразия, и этнически, и географически, и культурно, и мировоззренчески син­тезировавшая в себе пары противоположностей, приведя их к высше­му синтезу, имеющему отнюдь не локальное, но абсолютно универ­сальное значение.

Такой подход, специфически евразийский метод объяснял прак­тически все несообразности, все парадоксы и противоречия русского пути, отметая европоцентристскую трактовку русской истории, но вместе с тем корректируя в значительное степени и славянофильскую линию.

В вопросах философии, культуры, религии евразийцы также име­ли свои особые воззрения. Безусловно, все они были православными, но вместе с тем их явно не удовлетворяло казенное петербургское вероисповедание, почти чиновничий морализм клира и аллегоричес­кая интерпретация таинств, бытовавшие в Церкви. Они искали основ и глубин, стремились к новой (или, наоборот, древнейшей, изначаль­ной) религиозности, "бытовому исповедничеству", что могло бы рас­пространить религиозный опыт на всю полноту космической среды. Поэтому у евразийцев столь важный акцент делается на идее "сти­хий", космических "элементов". Мир, природу, историю, общество — все это они понимали как грани латентной Божественности, как ас­пекты световой теофании, тотально л повсеместно связывающей низ­шее с высшим, имманентное с трансцендентным, посюстороннее с по­тусторонним. Для них был неприемлем классический дуализм романс­кой теологии — идея о "двух Градах", ставшая основой романо-гер-манской религиозности и государственности. Напротив, как нельзя близок и внятен им был допетровский глубинно русско-православный, а ранее византийский идеал "Православного Царства", в котором выс­шее и низшее слиты воедино в общей социально-религиозной литур­гии, "общем делании", "святого народа" (ieros laos), аристократичес­кой элиты, монарха-василевса, государя-предстоятеля и созерцатель­ного, мистического, исихастского Православия — афонского, святоо-теческого, восточного, аскетического, светового. Такая особая рели­гиозность, в которой вновь, как и повсюду у евразийцев, явно обнару­живается та же тринитарная логика, — "ни мир сей, ни мир иной, но нечто третье", — резко контрастировала с общими настроениями в церкви, особенно в эмигрантских кругах, где нормой был крайне замкну­тый, угрюмый, антисоветский, гиперконсервативный настрой. Евра­зийцы же, отправляясь от своего идеала, напротив, значительно рас­ширяли тему религиозности, положительно относясь не только к са­мому Православию, но и к иным евразийским концепциям — исламу, буддизму, индуизму, ламаизму и т.д. Более того, евразийцы огромное внимание уделяли сектам и, в первую очередь, русским сектам, вы­шедшим из старообрядчества, так как и в этом случае они считали что полноты истины нет ни у никониан, ни у сторонников древлего благочестия (или сектантов), и что в данном случае снова следует искать пути для нового синтеза и духовного преодоления противопо­ложностей. В той же перспективе они рассматривали и большевизм — он представлялся им глубоко религиозным, духовным, народным, мистическим и национальным импульсом, облекшимся в искаженные формы заимствованного с Запада, материалистически-экономического учения. В конечном итоге часть левых евразийцев выдвинуло совсем уже парадоксальную формулу — "необходим синтез между Правосла­вием и марксистским атеизмом"! Но даже такой парадокс, отвергну­тый, впрочем, более умеренным (пражским) крылом, вполне вписы­вался в логику "евразийской ревизии".

Все эти тринитарные парадоксы воплощаются и оживают только в одном уникальном пространстве мира — в России-Евразии. Россия сама по себе — всегда нечто Третье, выходящее за рамки дуалисти­ческой оценки. Это объясняет и наш темперамент, и нашу культуру, и нашу удивительную литературу, и нашу страстную религиозность, совмещаемую подчас с предельным нравственным падением, и нашу азиатскость, и нашу европейскость, и нашу чуткость ко всему ново­му, и нашу глубоко консервативную психологию, и наш монархизм, и нашу демократичность, и нашу покорность, и наше бунтарство...

Россия — особый мир, континент, несхватываемый в нормальных категориях, уникальные земли, избранные Божественным провидени­ем для какой-то невероятной важной всечеловеческой миссии...

Евразийцы вплотную подошли к интуированию какой-то величай­шей тайны, к прозрению в некую трансцендентальную сферу, обнару­жение которой связано с определенными пиковыми.^очками мировой истории... Они заглянули по ту сторону вуали, скрывающей от людей таинство космического замысла.


2.4 Геополитика евразийства


Пожалуй, никто из исследователей евразийства не обратил внима­ние на то обстоятельство, что именно евразийцы были первыми рус­скими авторами, которые начали употреблять термин "геополитика".

И тем не менее это факт. Более того, именно лидера евразийцев Петра Савицкого следует назвать первым русским геополитиком в полном смысле этого слова. Для того, чтобы во всей мере оценить уникальность роли Савицкого, предпримем кратчайший экскурс в ис­торию этой явно недооценивавшейся до самого последнего времени науки.

Базовые принципы геополитики были сформулированы немецким географом Ратцелем (он называл новую науку "политической геогра­фией"), шведом Рудольфом Челленом, англичанином Хэлфордом Ма-киндером, американцем Мэхэном, французом Видалем де ля Блашем и немцем Карлом Хаусхофером. Все эти авторы, несмотря на глубокие расхождения в идеологических и политических симпатиях, были со­гласны относительно базовой, основополагающей картины мира, выте­кающей из данных этой уникальной науки. В основе ее лежит проти­востояние двух типов цивилизаций, предопределенных географически­ми категориями. С одной стороны, речь идет о "талассократических", морских цивилизациях, связанных с островным или береговым ти­пом существования, мореходством и торговым строем. Пример этого типа — Карфаген, Афины, Португалия, Британская Империя, в совре­менном мире — США. В первой половине 20-го века в понятие талас-сократии включались страны Антанты (за исключением России), т.е. западные республиканско-демократические режимы. После 1945 года эта геополитическая категоряи отождествилась с либерально-демокра­тическим лагерем и странами НАТО.

Вторым полюсом является теллурократическая цивилизация — кон­тинентальная, авторитарная, сухопутная. Ее древнейшими примерами могут служить Рим, Спарта, Византия, позже Россия. Теллурократи­ческая зона — это земли, довольно удаленные от теплых морей, удобных для торговли береговых зон. Это внутренние пространства континентов. Эта территория называется также Heartland или "сер­дечная земля".(Кстати, сам Макиндер, один из классиков геополити­ков и автор базовой концепции геополитического дуализма, был пред* ставителем Великобритании в белой армии, консультируя Колчака И Врангеля. Не исключено, что Савицкий, занимавший высокий чин в правительстве Врангеля, был с ним лично знаком (хотя документаль­но подтверждающих это сведении нет).

Макиндер считает, что в настоящее время heartland'oM являются земли, прилегающие к центру евроазиатского материка, т.е. террито­рия России.

Между "сердечной землей" и морской цивилизацией расположены береговые зоны, rimland. За контроль над ними ведется стратегичес­кая борьба континенталистов и талассократов.

Такова в самых общих чертах картина геополитического видения основных факторов государственного, цивилизационного, идеологичес­кого и политического хода истории. В основе таких воззрений лежит принцип "географии как судьбы".

Англосаксонские геополитики, применяя научные данные к конк­ретной политической действительности, делали на этом основании вывод о принципиальной и структурной противоположности собственных интересов интересам континентальных держав — в первую очередь, России и Германии. На основании этого самой большой опасностью представлялась перспектива русско-германского геополитического и стратегического альянса, так как он мог бы укрепить беспрецедент­ным образом мощь двух континентальных, теллурократических дер­жав.

Германские геополитики внимательно рассматривали выводы анг­лосаксов и приходили к аналогичным выводам, только с обратным знаком. Так, Карл Хаусхофер, глава немецкой геополитической шко­лы, выступал за создание "континентального блока" по оси Берлин-Москва-Токио. Это представлялось ему адекватным ответом на англо­саксонский вызов.

Обычно историки геополитики, говоря о континентализме, закан­чивают свой разбор школой Хаусхофера, считая ее прямым антипо­дом англосаксонской линии. Но в этом-то и состоит самое удивитель­ное. Одновременно с Карлом Хаусхофером развивала^ полноценная и самостоятельная геополитическая доктрина, еще более последователь­ная и законченная нежели германская модель, так как в отличие от двойственного положения Германии, здесь континентальный выбор был органичным, естественным и единственно возможным. Речь идет о теориях Петра Савицкого.

Савицкий является фигурой ничуть не уступающей по масштабу Хаусхоферу или Макиндеру. Он представляет собой голос той реаль­ности, которую именуют heartland, "сердечная земля". И именно эта сугубо геополитическая категория, учитывающая и принимающая весь объем уникального геополитического подхода, всю колоссальную те­орию "исторической функции пространства", стоит в самом центре мировоззрения Савицкого и его сподвижников. Это и есть Россия-Евразия. Россия-Heartland, Россия-Срединная земля... Именно Савиц­кий является той личностью, которая наиболее адекватно и последо­вательно дала осмысленный и полноценный ответ на проблему, по­ставленную геополитикой как наукой. Если американец Мэхэн (а поз­же Спикмен) выразил основной вектор американской геополитики к превращению в "главный остров" мира как магистральный путь к при­нятия полноты ответственности за мировою талассократию, если анг­личанин Макиндер рассматривал талассократию как стратегическую судьбу Англии и всего англосаксонского мира; если француз Видаль де ля Блаш полагал, что геополитическое будущее Западной Европы (в частности, Франции) лежит в тесной солидарности с Англией и Америкой; если немец Хаусхофер полагал, что будущее Германии за­висит от эффективного противостояния на планетарном уровне запад­ному талассократическому блоку, то от лица геополитических инте­ресов России последовательно и ответственно выступал один един­ственный человек — Петр Николаевич Савицкий, разработавший пол­ноценную и развитую теорию специфически русской геополитики, осоз­нающей свою континентальную миссию, радикально противостоящую талассократическим тенденциям, и принимающую свою материковую, сухопутную, и поэтому универсальную судьбу.

То досадное обстоятельство, что этот великий человек был незаслуженно забыт, что его имя в контексте геополитической науки практически не упоминается, является глубокой несправедливостью. него и его идей геополитический дуализм представляется неравноправным. Талассократический полюс и противостоящий ему германский континентализм считаются классическими позициями, породившими собственные школы и теории, а русский полюс рассматривается бессловесный, исполняющий свою геополитическую миссию по иерции, бездумно и нерефлекторно. Это абсолютное заблуждение, и' сты Петра Савицкого являются прекрасным и выразительным подтверждением такого мнения.

Теллурократия в ее самой радикальной и последовательной имеет свое выражение, свою школу, своих выдающихся учителей.

Оппозиция Востока и Запада, буржуазного меркантилизма и либера­лизма, с одной стороны, и идеократических форм, с другой, прекрас­но осознавалась и осмыслялась евразийцами, которые — в их левом крыле — довели логику этого дуализма до самых последних выводов и ... признали правоту большевизма, выполнявшего, с геополитичес­кой точки зрения, явно континенталистскую функцию.

Макиндер называл русские земли "географической осью истории". Евразийская геополитика представляет собой концептуализацию стра­тегических, культурных и духовных интересов этой оси. В евразий­цах ось истории обретает свой голос, пронзительно и однозначно заявляет о себе.

2.5 Велико-континентальная утопия


Все упоминания о евразийцах и их истории постоянно сопровож­дается указанием на утопичность их воззрений, на их идеализм, абстрактность. Именно в этой утопичности и романтизме принято видеть причину их исторического краха. Но приглядимся к этой проблеме внимательней. Большевики тоже были утопистами, и их взгляды даже в общем контексте хаотических настроений предреволю­ционной поры казались верхом экстравагантности и мечтательности. И тем не менее, эта небольшая секта фанатиков смогла перевернуть устои гигантской консервативной, довольно пассивной страны. И пос­ле всех экспериментов, даже закончившихся крахом спустя более 70 лет, вряд ли найдется кто-то, кто осмелился бы утверждать, что ком­мунистический утопизм помешал большевикам создать на определен­ный и довольно долгий период времени уникальное, новаторское, аван­гардное и сносно функционирующее государстве иное'образование. Тот или иной утопический проект реализуется или не реализуется отнюдь не из-за того, что он слишком абстрактен или далек от суровой реаль­ности. Причины гораздо глубже. Кстати, наряду с теми же большеви­ками, в России существовало множество иных и мощных и решитель­ных и довольно фанатичных партий (левые эсеры или анархисты, к примеру), но они растворились в истории, почти ничего не оставив после себя.

Утопизм, безусловно, присущ евразийскому мировоззрению. Но он присущ вообще любому проекту, ведь сущность проекта как раз и заключается в том, чтобы изменить актуальное состояние реального положения вещей, а не концептуализировать постфактум статус кво. Заметим, что наиболее последовательный "антиутопизм" привел са­мых радикальных либеральных авторов (например, фон Хайека) к отрицанию и дискредитации самого понятия "проект", распознанного как нечто "аморальное" (так как осуществление проекта сопряжено с насилием над существующим де факте положением вещей).

Поэтому указание на "утопизм", будучи справедливым, еще ничего не объясняет. Да, многие евразийские предвиденья оказались либо неточными, либо слишком поспешными. Так, евразийцы предвидели быстрый крах марксизма в России, и'перерождение правящего режи­ма под давлением внутренних энергий в идеократическое государство Третьего Пути с доминирующей консервативно-революционной идео­логией. Они полагали, что Православие и религиозный дух в скором времени вытеснят марксистскую ортодоксию, и на место большевизма придет идеология евразийства и его партийное выражение. Когда к концу двадцатых годов стало очевидно, что такой поворот событии маловероятен, евразийцы подошли к важнейшей для движения черте — надо было либо признать (как Устрялов и национал-большевики), что евразийский идеал в большевиках и воплотился, либо отказаться от основной идеи, признав правоту реакционного и радикально анти­советского крыла эмиграции, утверждавшего, что "Россия кончи­лась", что "весь народ впал в сатанизм" и "продался дьяволу", и что только "интервенция Запада и оккупация им России может изменить ситуацию к лучшему".

Это была самая драматическая эпоха для всего евразийского дви­жения. Бесконечная ностальгия по оставленной родине, усталость от сирого эмигрантского существования, нарастающая неприязнь к без­различному, эгоистическому Западу и его культуре, моральный над- j лом и внутри эмигрантские склоки — все это постепенно разрушил*»<-| изначальный авангардный пафос, обессилило вождей, внушило скеЯ*| сие и сомнения рядовым активистам.

Георгий Флоренский, разочаровавшись во всем, выбрал крайне i вый путь, замкнулся в богословской тематике, переехал в США: начав с отстаивания абсолютной чистоты Православия,окончил что стал лидером эйкуменического движения, которое, по всем па метром, глубоко чуждо православному духу.

Но оставим Флоровского и других критиков евразийства справа. Гораздо важнее понять смысл евразийского замысла, основанного на особой диалектике, самостоятельной и оригинальной геополитической доктрине, уникальном духовном синтезе.

Евразийцы сформулировали в общих чертах модель Русской Уто­пии, причем сочетающей в себе как резюме консервативных славяно­фильских и народнических чаяний, так и футуристические и мобили­зационные, авангардные мотивы. Эта евразийская Утопия, объединяла в себе критический реализм, строгое знание об экономико-техничес­кой и промышленной стороне реальности с предельным идеалистичес­ким, духовным напряжением. Интуиции Достоевского о всечеловечес­кой миссии русского народа, традиционное учение о Москве-Третьем Риме, о Святой Руси, ковчеге спасения и даже коммунистический хилиастичсекий мессианизм большевиков (Третьего Интернационала) — все эти важнейшие тенденции русской истории, аспекты уникаль­ной и не имеющей аналогии Русской Судьбы переводились евразийца­ми в форму законченного мировоззрения, одновременно и непротиво­речивого и открытого для всех возможных форм уточнений и нюанси-ровок.

Россия — особый континент, утверждали евразийцы. Этот конти­нент равен по своему значению не просто какой-то одной европейс­кой или азиатской стране, но такой крупной цивилизационно-географической формации, как Европа или Азия (взятых в целом). Полно­весное и всеобъемлющее утверждения такой самобытности, вписанной в географию, культуру, этническую психологию, цивилизацию, исто­рический путь Русского Народа и Русского Государства является для евразийцев осью их Проекта. Но и эта довольно сильная мысль не является пределом дерзновенного мировоззрения евразийцев. В дале­кой перспективе Русская Правда видится как высшая и уникальная форма духовно-культурного, религиозно-исторического синтеза, спо­собного вместить в себя все высшие, световые, богоявленческие ас­пекты и Европы и Азии, и Востока и Запада, чтобы слить и утвердить их в эсхатологической благодати нового Русского Рая, предчувствия которого пронизывают всю русскую культуру, историю, литературу, поэзию, даже политику.

Евразийцы иногда применяли к самим себе название "третий мак­симализм". Имелось в виду, что это — движение столь же радикальное, экстремистское, утопическое и предельное, как правые и левые "максималисты" (монархисты и большевики). Но "третий максима­лизм" представлял собой не абсолютизацию, доведение до крайности одной из полярных тенденций (радикальный модернизм или радикаль­ный архаизм), за счет полного отрицания другой. Евразийская Утопия предполагала особый своеобразный синтез, некое обобщение обоих максимализмов в головокружительной, рискованной и сверхнапряжен­ной модели. Можно считать это "соблазном", как свойственно посту­пать умеренным темпераментам, чиновничьим и обывательским нату­рам... Но все великое требует невероятного напряжения сил, творче­ства и созидания не бывает без риска.

Евразийцы не смогли приступить к реализации своего проекта. Эмигрантская среда была бессильна и раздираема внутренними проти­воречиями, а вожди СССР считали,1 что марксизм является самодоста­точным учением, и даже если в Революции участвовали национал-мессианские элементы, осознавшие большевизм в мистико-религиоз-ных терминах, то это следовало использовать в прагматических це­лях. Но все же постепенно начав с принципа "прав народов и нации на | самоопределение", сами большевики пришли к подлинному имперостроительству, и реализовали на практике некоторые существенные ас­пекты евразийского плана (хотя и в усеченном, искаженном виде). ! Конечно, евразийцы оказались прозорливей антисоветских сред в эмиг-1 рации, постоянно заявлявших о скором конце большевиков. Конечно, только евразийский анализ позволяет понять перерождение в патриотическом, этатистском духе марксизма в СССР. Конечно, только евразийская геополитика объясняет поведение Сталина и позже Брежнева* на международной арене. И в этом смысле, левые евразийцы и нацио­нал-большевики были абсолютно правы, а их анализ событий эпохи совершенно не потерял актуальности (в отличие от опровергнутых историей "предвидений" реакционеров и антисоветчиков).

Но все же очевидно, что СССР так и не стала той Великой Евразийской Империей, Русским Раем, о которых грезили евразийцы, полной и совершенной трансформации не произошло, каких-то низших компонентов не хватило для эсхатологического синтеза.

И в этом свете трагическое свидетельство судьбы Петра Cai приобретает значение символа. Его отказ от левого уклона первого отделения "Евразии"( хотя самого себя он и называет в письме Струве в 1921 г. "национал-большевиком" имеет огромное значение. Духовный вектор, солнечный православный ориентир, даже понятый максимально широко, парадоксально и новаторски, не просто один из компонентов евразийской утопии, которым можно пренебречь по праг­матическим соображениям. Савицкий настаивает на том, что необхо­димо "различать духов". Что "третий максимализм" — это все же не одна из версий "максимализма красного", но нечто самостоятельное, требующее своего собственного воплощения, своей собственной исто­рии, своей собственной партии, своего собственного пути.

И снова Савицкий оказывается прозорливее других. Тот зазор, который существовал между советской идеологией, советской госу­дарственной практикой, с одной стороны, и евразийским проектом, с другой, и явился, в конечном счете, рычагом, с помощью которого развалилось Великое Государство, потерпело крах великое начина­ние. Лишенная идеологической гибкости евразийцев, парадоксализма их философии истории, особой мистической интегрирующей религи­озности, их ясного геополитического анализа советская государствен-но-идеологичесчкая конструкция, в конце концов, разлетелась вдре­безги, не в силах противостоять агрессивному давлению извне и не в состоянии удовлетворить адекватным образом культурно-духовных запросов изнутри.

Утопия, как показал, в частности, наш век, вполне реализуема. Но пока осуществлялись лишь ее промежуточные, приближенные, иска­женные версии, в которые уже изначально были заложены подвох, порча, роковые элементы подделки, недодуманности, несовершенства.

Евразийская Утопия (как и проекты Консервативной Революции в широком смысле) — самая совершенная, логичная, последовательная, непротиворечивая, жизненная, страстная, световая и солнечная, а са­мое главное — так резонирующая с высшими уровнями нашего наци­онального духа, нашего исторического пути.

Евразийский проект, в отличие от большевистского, не знает пе­чальных результатов поражения, а что еще хуже — вырождения, превращения в самопародию, внутреннего разложения. Он просто от­ложен на некоторое время. Видимо, сроки рождения Великой Евра­зийской Империи еще не подошли. Но строго говоря, кроме этого проекта никакого иного на данный момент не существует — кроме него либо полная капитуляция перед Западом, либо страусиная поли­тика беззубого, архаичного, безответственного, "археологического" консерватизма.

Пусть Савицкому (как и Устрялову, Артуру Мюллеру ван ден Бруку, Тириару, Никишу) не суждено было стать "Лениным евразий­ской революции". Что ж, значит он будет "евразийским Марксом" или даже "евразийским Фурье".

Солнечная мечта о мире справедливости и братства, о Государстве Духа и нового человека, о полной победе светлого разума над мраком материи никогда не исчезнет из человечества или, по меньшей мере, из русского народа. В противном случае от этого человечества оста­нется лишь кишащая масса эгоистических мертвецов, последних лю­дей, о которых пессимистически пророчествовал Ницше. Но этого не будет, не должно быть... >

А раз так, то евразийская мечта, высокий идеал Последнего Цар­ства, спасительной, богоносной России-Евразии обязательно вопло­тится в жизнь. И исходя из высшей трансцендентной логики, мы уже сегодня с полным основанием и правом можем сказать — Евразийство просто обречено на триумф, на то. чтобы стать главным духовным орудием Русской Борьбы и Русской Победы — победы над хаотичес­кой, фатально дуальной, безысходно гравитационной и энтропийной роковой логикой "мира сего", тщетно пытающегося сегодня порвать последние связи с "миром Иным".

1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   ...   52


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница