Основы геополитики



страница30/52
Дата04.05.2016
Размер9.88 Mb.
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   52

Глава 1

Николай Трубецкой: Преодоление Запада

1.1 Памятник на "площади Евразии"


Князь Николай Сергеевич Трубецкой (1890-1938) по праву может быть назван "евразийцем номер 1". Именно ему принадлежат основ­ные мировоззренческие тезисы, с которых началось это удивительное творческое мировоззрение. Князь Трубецкой может быть назван "ев­разийским Марксом", тогда как Савицкий явно напоминает "евразийс­кого Энгельса". Первым собственно евразийским текстом является книга Николая Трубецкого "Европа и Человечество", в которой легко угадываются основные принципы грядущей евразийской идеологии.

В некотором смысле, именно Трубецкой создал евразийство, от­крыл главные силовые линии этой теории, которые в дальнейшем разрабатывались целой плеядой крупнейших русских мыслителей — от Петра Савицкого, Николая Алексеева и Льва Карсавина до Льва Гумилева. Место Трубецкого в истории евразийского движения цент­рально. Когда это течение утвердится в качестве доминирующей идеологии Российской Государственности (а это обязательно рано или поздно произойдет), первым, кому воздвигнут памятник, будет имен­но он — князь Николай Сергеевич Трубецкой. Главный монумент на грядущей, утопающей в роскошной листве и залитой чистейшими струями серебряных фонтанов, великой "площади Евразии", как не­пременно назовут центральную площадь возрожденной России.


1.2 Судьба "русского Шпенглера"


Говорить о Трубецком — то же самое, что говорить о евразийстве как таковом. Его личная и интеллектуальная судьба неразделима с этим течением. Крайне проста биография Трубецкого. Типичный пред­ставитель известнейшего княжеского рода, давшего целую плеяду мыс­лителей, философов, богословов, он долучил классическое образова­ние, специализировался в области лингвистики. Интересовался фило­логией, славянофильством, русской историей, философией. Отличал­ся ярким патриотическим чувством.

Во время гражданской войны оказался на стороне белого движе­ния, эмигрировал в Европу. Вторую половину своей жизни провел заграницей. С 1923 года преподавал на кафедре славистики Венского университета филологию и историю славянской письменности. Тру­бецкой вместе с Романом Якобсоном входил в ядро основателей Праж­ского лингвистического кружка, разработавшего в 20-30-е годы осно­вы структурной лингвистики — того интеллектуального направле­ния, которое впоследствии стало известным под именем "структура­лизма".

Князь Николай Трубецкой был душой евразийского движения, его главным теоретиком, своего рода русским Шпенглером. Именно с его книги "Европа и человечество" следует отсчитывать историю этого движения. Трубецкой активнее всех развивал основные принципиаль­ные аспекты евразийства. Но будучи ученым и значительную часть времени уделяя филологическим изысканиям, он мало и неохотно интересовался аспектами применения принципов евразийства к теку­щей политике. Функцию политического вождя в евразийстве испол­нял его близкий друг и сподвижник Петр Савицкий. Темперамент Трубецкого был более отвлеченным, со склонностью к умозрению и абстракции.

Кризис политической составляющей в евразийстве. который стал очевиден с конца 20-х годов, тяжело и болезненно переживался его главным теоретиком. Укрепление позиций советской власти, косность, архаизм и безответственность эмигрантской среды, духовный и интел­лектуальный застой, наступавший в обеих ветвях русского общества начиная с 30-х, после бурного духовного подъема начала века, — все это идеологическое остывание ставило евразийскую идеологию, основанную на гамме тончайших интуиции, парадоксальных прозре­ний и страстных взлетов политического воображения, в безысходную, тупиковую ситуацию. Трубецкой, видя, как маргинализируются евра­зийские идеи, в последние годы все больше времени уделяет чистой науке: он перестает участвовать в полемиках и конфликтах внутри движения после его раскола, оставляет без внимания замешанную на неизменном ressentiment'e критику эмигрантских противников евра­зийства. В 1937 году в Вене князь Трубецкой схвачен гестапо и три дня проводит в заключении. Пожилой ученый так и не сможет опра­виться от удара и вскоре умирает.

Его смерть была не замеченной практически никем. На мир надви­галась страшная катастрофа. Ее главными идеологическими предпо­сылками было отвержение тех принципов и аксиом, которые в выс­шем духовном, интеллектуальном напряжении сумели сформулиро­вать русские евразийцы и их европейские аналоги — консервативные революционеры, сторонники национал-большевизма и Третьего пути.

Евразийцы предсказывали мировоззренческие маршруты и их по­литические результаты с пророческим ясновидением. Но судьба про­роков во все времена, увы!, одинакова: камни, бросаемые толпой, костер, ГУЛАГ, Гестапо...


1.3 Человечество против Европы


Наиболее ценным аспектом мысли князя Трубецкого, фундамен­том всего евразийского мировоззрения является утверждение ради­кального дуализма цивилизаций, осмысление исторического процесса как конкуренции двух альтернативных проектов. Именно этому дуа­лизму посвящена первая теоретическая книга князя Трубецкого "Ев­ропа и Человечество". В ней в скупых и часто приблизительных выра­жениях проводится следующая мысль: никакого единого пути разви­тия цивилизации не существует, за такой претензией скрывается лишь стремление одной конкретной агрессивной формы цивилизации, а имен­но, романо-германской, к универсальности, единственности, гегемо­низму и абсолютности. Именно гигантоманические, расистские по сути своей, претензии романо-германского мира на то, чтобы быть мери­лом культуры и прогресса, лежат в основе необходимости деления всего мира-на Европу, с одной стороны, и человечество, с другой. Романо-германский мир, будучи лишь частью многополюсной мульти-культурной исторической реальности, возымел сатанинскую претен­зию на то, что он и есть концептуальное целое, высокомерно отбро­сив остальные культурное типы в регионы варварства недоразвитос­ти, примитивности, дикости. И человечество, в понятии Трубецкого, является объединенной категорией всех тех народов, культур и циви­лизаций, которые существенно отличаются от европейской модели. Трубецкой утверждает, что это отличие не просто констатация факта, но формула цивилизационного исторического противостояния, де­маркационная линия, по которой проходит нерв современной исто­рии. Плох, по мнению Трубецкого, не сам романо-германский мир со своей специфической культурой — в качестве одного из множествен­ных миров он был бы напротив крайне интересен и содержателен. Недопустимым, неприемлемым в нем является лишь его агрессивное отношение ко всем остальным культурам, его колониализм, домина-торство, склонность к цивилизационному геноциду и порабощению всего инакового по отношению к нему.

Таким образом, человечество, по Трубецкому, должно осознать свое единство через отрицание тоталитарной модели современного Запада, объединив "цветущую сложность" народов и культур в единый лагерь антизападной планетарной освободительной борьбы.

Наиболее обобщенной формой человечества, "цветущей ти" ( по выражению Константина Леонтьева) виделась Трубецко Евразия — идеальная формула того, что как духовное послание степных туранцев Чингисхана было передано московской Руси. сия-Евразия в такой картине мира становилась оплотом и рычаГ планетарной борьбы человечества против универсального планетарного романо-германского ига.

Удивительно, насколько этот тезис созвучен позиции крупного французского традиционалиста Рене Генона, который в своей "Восток и Запад" утверждает абсолютно то же самое, за исключением выделения особой роли России в планетарном противостоянии совре­менному Западу. Трудно сказать, знаком ли был Трубецкой с трудами Генона. Известно лишь, что Генон упоминается в текстах другого видного евразийца, сподвижника князя Трубецкого — Николая Ни­колаевича Алексеева. Но если у Генона речь идет лишь о необходимо­сти противодействия современному западу со стороны оставшихся тра­диционных обществ, то евразийский проект, помимо вполне обосно­ванного пессимизма относительно инерциального развития событий, имеет развитую футурологическую революционную составляющую, стремится предложить проект такой культурно-социальной формы, которая сочетала бы верность традиции и социально-технологический модернизм.

Главным упованием Трубецкого и всех евразийцев была Россия — их горячо любимая родина. Именно здесь проницательно видели они парадоксальное сочетание двух начал — архаической укорененности в традиции и стремления к авангардному культурно-технологическому рывку. Россия-Евразия, в евразийской идеологии, мыслилась как фор­пост человечества в его противостоянии романо-германской Европе, как территория фронта, на котором решается судьба тыла.

Из этого общего подхода, конкретизируя различные аспекты ис­ходной парадигмы, и складывалось реальное содержание евразийской теории. До каких бы деталей ни доходили конкретные исследования, изначальный цивилизационный дуализм, вскрытый и постулирован­ный князем Николаем Трубецким, постоянно оставался общим знаме­нателем, неизменным фоном всего евразийского дискурса — как ортодоксального, воплощенного в линии Савицкого, Алексеева, Сув-чинского, так и еретического, марксистско-федоровского, по которо­му пошла парижская ветвь евразийцев, безусловных ёоветофилов (Эф­рон, Карсавин и др.).


1.4 Евразийская парадигма Руси


Общая позиция Трубецкого предопределила специфику взглядов евразийцев на русскую историю. Наиболее подробно эту концепцию развил крупнейший деятель евразийского движения Георгий Вернадс­кий, сын великого русского ученого. В своих многочисленных рабо­тах он развертывает панораму евразийского видения Руси, но и эта монументальная экспозиция по сути есть лишь развитие тех тезисов, которые сформулировал князь Трубецкой. Доминантой евразийского понимания русской истории является представление о сущности рус­ского народа и русского государства как о чем-то, в корне отличном от путей романо-германского мира. Русь мыслится как органичес­кая часть Человечества, противостоящего Европе. Следовательно, необходима тотальная ревизия русской исторической школы, которая ранее отталкивалась прямо или косвенно от канонов европейской уче­ности. Конечно, славянофилы, Достоевский, Леонтьев и Данилевский сделали чрезвычайно много для того, чтобы подобраться к альтерна­тивной, собственно русской, не романо-германской, оценке нашего пути. Сами евразийцы считали себя продолжателями именно этой линии. Однако они были еще радикальнее и революционнее, чем их предшественники в вопросе отвержения Запада. Они настаивали не только на подчеркивании нашей национальной самобытности, но на альтернативности цивилизационных парадигм Европы и органичес­кой, донной Руси, Руси-Евразии.

Как аномалия рассматривались евразийцами все периоды сближе­ния России с Западом. И наоборот, всякое обращение к Востоку, к Азии виделось им как шаг духовного самоутверждения. Такой ради­кальный взгляд опрокидывал все нормы отечественной историографии и историософии. Если русские западники, презирая Родину, считали Русь отсталой "недоевропейской" страной, то славянофилы, как бы оправдываясь, пытались защитить национальное своеобразие. Евра­зийцы же шли гораздо дальше, не останавливаясь только на охран» тельной апологии самобытности. Они утверждали, что романо-германский мир с его культурой есть историческая патология, тупиковый путь дегенерации и упадка. В значительной степени идеи Трубецкого резонируют с концепциями немецкого консервативного революционер Освальда Шпенглера, который поставил Западу аналогичный диагноз я так же, как Трубецкой, пророчествовал о грядущей спасительной миссии восточных регионов евразийского континента.

Общая картина евразийского взгляда на историю Руси изложена в программной книге князя Трубецкого "Наследие Чингисхана."

Осью Руси, центральным парадигматическим моментом ее истории когда идеальное и реальное как бы наложились друг на друга, является для Трубецкого двухсотлетний период Московской Руси, поший за татаро-монгольским контролем и предшествующий петербургско­му периоду. Киевская Русь, к которой традиционно возводят истоки российской государственности, по мнению Трубецкого, цивилизационно, культурно и геополитически не была на самом деле колыбелью Руси; это не более чем одна из нескольких составляющих грядущего Русского Царства. Преимущественно славянская, занимающая территории между Балтикой и Черноморским побережьем, укорененная в лесных зонах и на берегах рек и слабо контролирующая степные пространства, Киевс­кая Русь была лишь разновидностью восточноевропейского княжества, централизация которого была сильно преувеличена впоследствии, а ин­тегрирующей идеи которого и вовсе не существовало. Это религиозная провинция Византии, политическая провинция Европы.

Татаро-монгольское завоевание легко справилось с этой незакончен­ной геополитической конструкцией, вобрало ее в себя как составляю­щую часть. Но монголы были не просто варварами. Они исполняли великую имперостроительную функцию, закладывая фундамент гигант­ского континентального государства, базу многополюсной евразийской цивилизации, сущностно альтернативной романо-германской модели, но вполне способной к динамическому развитию и культурной конкурен­ции.

Трубецкой всячески подчеркивает колоссальную ценность тюркско-монгольского импульса, проницательно указывая на тот важнейший геополитический факт, что все просторы восточной Евразии интегриру­ются за счет объединения степной зоны, простирающейся от Манчжу-рии до Трансильвании. Татары совершили то, что было предначертано в географии, и тем самым стали фактом планетарной истории.

Подлинно русское, евразийское государство, по мнению Трубецкого, возникло тогда, когда московские князья взяли на с'ебя татарскую геополитическую миссию. Московский византизм становится домини­рующей государственной идеологией уже после краха Византии и в органичном сочетании с государственным строем, полностью заимство­ванным от монголов. Это и есть Святая Московская Русь, царская и евразийская, континентальная, строго отличная от романо-германского мира, радикально противопоставленная ему.

Двести лет Московской Руси — это двести лет Руси идеальной, архетипической, строго соответствующей своей культурно-истори­ческой, политической, метафизической и религиозной миссии. И именно великороссы, духовно и этнически смешавшиеся с евразийскими импе-ростроителями Чингисхана, стали ядром и зерном континентальной Рос­сии-Евразии, переплавились культурно и духовно в особый интегрирую­щий, государствообразующий этнос.

Это очень важный момент: евразийцы всячески подчеркивали ис­ключительность великороссов среди остальных славянских племен. Будучи славянами по языку и расе, великороссы были среди них един­ственными евразийцами, туранцами по духу. И в этом и состоит уникальность Москвы.

Переняв инициативу изначального чингисхановского импульса, мос­ковские цари принялись за воссоздание татаро-монгольского евразийс­кого государства, объединяя его распавшиеся сегменты в новую импе­рию под эгидой белого царя. На сей раз цементирующей религией стало Православие, а государственной доктриной — московская версия визан-тизма, знаменитая концепция псковского старца Филофея "Москва Тре­тий Рим". Практическое же устройство государства, и что самое глав­ное, вектора его пространственного оформления были калькированы с империи татар.

Конец "идеальной Руси" совпадает с концом "Святой Руси", с раско­лом. Нововведения патриарха Никона, формально нацеленные на ук­репление геополитического могущества Московского Царства, но осу­ществленные с преступной культурной и религиозной халатностью и небрежностью, приводят к двусмысленным, во многом катастрофичес­ким результатам, расчищают путь секуляризации и европеизации Рос­сии.

Раскол — это точка разрыва светской России со Святой Русью.

С приходом Петра Первого начинается то, что в евразийской теорий:: принято называть "романо-германским игом". Если "татарское иго" было | для русских ферментом грядущего имперостроительства, евразийс импульсом, то "романс-германское иго", длившееся от Петра до Револ1Йг| ции 1917 года, несло с собой лишь отчуждение, карикатуру, вырожд^| ние глубинного импульса. Вместо отстаивания собственной куль самобытности, евразийской Идеи — неуклюжая имитация дворяне европейских универсалистских и рационалистических образцов секу! ризированного общества. Вместо византизма — англиканство. Вт "цветущей сложности" (К.Леонтьев) — серая казенная бюрократ солдатчина. Вместо живой веры — канцелярский синод. Вместо родной стихии — циничная трескотня официальной пропаганды, вуа­лирующая полное культурное отчуждение европеизированных верхов от архаичных низов.

Романовский период начиная с Петра рассматривался евразий­цами как сущностное отрицание Московского этапа, сопровож­давшееся внешним пародированием. Продолжается освоение Восто­ка Евразии, но вместо "братания" идет "культурная ассимиляция" по романо-германскому образцу, вместо насыщенного диалога цивилиза­ций — формальная русификация, вместо общности континентальной воли — плоская колониальная методика.

Здесь евразийцы, как славянофилы и народники, разделяли исто­рию послепетровской России на два уровня: дворянско-аристокра-тический и народный. Верхи шли путем западничества, калькировали с большей или меньшей степенью неуклюжести европейские образцы. Они были как бы "колониальной администрацией" русских пространств, цивилизационными надсмотрщиками за "диким народом".

Низы, этот самый "дикий народ", напротив, оставались в целом верными допетровскому укладу, бережно сохраняли элементы святой старины. И именно эти донные тенденции, все же влияющие в какой-то степени и на верхи, и составляли все наиболее евразийское, цен­ное, национальное, духовное, самобытное в петербургской России. Если Россия так и не стала восточным продолжением Европы, несмотря на все "романа-германское иго", то только благодаря народной стихии, "евразийским низам", осторожно и пассивно, но упорно и несгибаемо противившимся европеизации вглубь.

С точки зрения элиты, петербургский период был катастрофичес­ким для России. Но это отчасти компенсировалось общим "почвен­ным" настроем евразийских масс. ,'J

Такая модель русской истории, отчетливо изложенная у Трубецко­го, предопределяла и отношение евразийцев к Революции.


1.5 Революция: национальная или антинациональная?


Анализ евразийцами большевистской революции является осевым моментом этого мировоззрения. Его особенность и отличала представителей этого направления от всех остальных мировоззренческих ла­герей.

В белом стане доминировали два общепринятых взгляда: реакци­онно-монархический и либерально-демократический. Оба они рас­сматривали большевизм как строго негативное явление, хотя и по полярным соображениям.

Реакционное крыло, монархисты утверждали, что "большевизм" — это целиком западное явление, результат "заговора" европейских держав с "инородцами" и "евреями" в самой России, направленный на уничтожение последней христианской Империи. Эта группа идеализи­ровала Романовых, всерьез верила в уваровскую формулу "Правосла­вие, Самодержавие, Народность", придерживалась "черносотенных мифов" о "иудо-масонском всемирном правительстве", винило во всем дряблость дореволюционных властей, несовершенство карательного аппарата и предательство разночинной интеллигенции. Революция виделась в такой перспективе как занесенная извне зараза, развитию которой помогли случайные и чуждые системе элементы. Сама же предреволюционная Россия в своих мировоззренческих и социальных основах представлялась этому лагерю как нечто абсолютное.

Либеральное крыло белой эмиграции считало большевизм абсо­лютным злом по совершенно противоположным причинам. Им в боль­шевизме виделось проявление варварских русских толп, не способных на установление просвещенной "февральской" демократии и извратив­ших либеральные реформы до "буйства, дикости, разгула темных сти­хий". Либералы критиковали в большевизме не элементы западниче­ства, но их недостаток, не внешние формы, но народное содержание.

Обе эти позиции русской эмиграции продолжали спор двух тради­ционных лагерей, на которые делилась последние сто лет царской Империи правящая элита романс-германского образца. Это был спор в рамках одной и той же "колониальной администрации", в равной степени антинародной и абстрагированной от евразийской идентичности Руси. Реакционеры считали, что евразийские массы надо держать |и строгой узде, что они не поддаются "окультуриванию", а либералы западники верили, что при определенных условиях они все же мог быть выдрессированы по образцу европейских обществ.

Евразийцы, со своей стороны, предложили совершенно осе трактовку большевизма, вытекающую из совершенно одинаковых предпосылок. Они полагали, что историческая рефлексия правящего класса при царизме вообще была неадекватной, ненациональной, а следова­тельно, она оказалась ошибочной, преступной, и в конце концов дове­ла народную стихию до точки радикального бунта.

Евразийцы видели сущность большевизма в подъеме народного духа, в выражении донной Руси, загнанной в подполье еще с раскола и времен Петра. Они утверждали глубинно национальный характер Революции как смутное, неосознанное, слепое, но отчаянное и ради­кальное стремление русских вернуться к временам, предшествующим "романо-германскому игу". Перенос столицы в Москву интерпретиро­вался ими в этом же ключе. Здесь они были согласны с либералами относительно национальной природы большевизма, но рассматривали этот фактор не отрицательно, а положительно, как наиболее ценный, созидательный и органичный компонент большевизма.

С другой стороны, евразийцы были традиционалистами, православ­ными христианами, патриотами, ориентированными на национальную систему культурных ценностей. Поэтому марксистская терминология большевиков была им чужда. Здесь они были отчасти согласны с крайне правыми эмигрантскими кругами, считая, что западнический, проевропейский элемент в большевизме является его негативной сто­роной, препятствует органическому развитию большевистского дви­жения в полноценную русскую, евразийскую реальность. Но в то же время вину за западнический (отрицательный) компонент в Рево­люции евразийцы возлагали не на мифический "иудо-масонский" заго­вор, но на петербургскую модель государственности, которая была западнической во всех своих аспектах, и настолько повлияла в этом смысле на российское общество, что даже протест против "романо-германского ига" смог оформиться лишь в термина^? заимствованных из арсенала европейской мысли — конкретно, из марксизма.

Трубецкой и его последователи, таким образом, отвергали позиции и реакционеров и либералов, утверждая в эмиграции совершенно осо­бое, необычное, уникальное мировоззренческое течение, захватившее в определенное время (20-е годы) лучшие умы.

К евразийскому понимаю Революции примыкали и слева и справа. Слева — крайние народники, часть левых эсеров и анархистов, кото­рые в отличие от либерал-демократов весьма положительно оценивали народный, донный элемент большевизма. Справа — консервативные круги, следующие за славянофилами, Данилевским и Леонтьевым, ко­торым романовский строй представлялся, в свою очередь, "либераль­ным компромиссом". Почти такой же позиции в отношении револю­ции, как князь Николай Трубецкой, придерживались и русские нацио­нал-большевики (Устрялов, Ключников и т.д.).

Конечно, сами большевики выражали свое понимание русской ис­тории несколько иначе. Во всем у них доминировала узкомарксистс­кая догматика, не способная охватить и адекватно осознать многомер­ные культурно-цивилизационные процессы, чуждая истории религий и геополитики. Но справедливости ради следует сказать, что и в боль­шевизме (особенно на ранних его стадиях) существовала тенденция сближения марксизма с народными гетеродоксальными верованиями. В частности, ближайший соратник Ленина Бонч-Бруевич с благосло­вения вождей РСДРП издавал специальную газету для русских сектан­тов и староверов крайних толков ("Новая Заря").

Евразийцы же понимали большевизм гораздо объемнее, в контек­сте многочисленных факторов русской истории, с учетом истории религии, социологии, этнологии, лингвистики и т.д. Не случайно не­которые недоброжелатели называли евразийцев "православными боль­шевиками". Конечно, это было некоторым преувеличением, против которого возражал и сам Трубецкой, но доля истины в этом все же была, если отказаться от заведомо негативного понимания самого тер­мина "большевизм".

Для реакционных политиков интернационализм, проповедуемый большевиками, был подтверждением антирусской, антинациональной сущности всего этого течения. Евразийцы же видели всю картину совершенно иначе. Они уловили в "пролетарском интернационализме" вождей русской революции не стремление "уничтожить нации", но воссоздать в рамках СССР единый евразийский тип, мозаику "общеев­разийского национализма", о которой писал Трубецкой. В таком слу­чае большевистский интернационализм, ограниченный пространством Советского Государства и относящийся в первую очередь к евразийс­ким этносам был в глазах евразийцев лишь эвфемизмом, иным назва­нием для "имперского национализма", особой модели универсальной континентальной общины народов Востока, для "Человечества", в том смысле, в каком понимал его Трубецкой, противопоставляя "Европе". Так как для евразийцев идеалом было не слепое копирование евро­пейских "национализмов", родившихся из общей романо-германской матрицы, но обращение к евразийской модели Московской Руси, общ­ность которой было обеспечена в большей степени единством куль­турного и религиозного типа, нежели расовым и языковым родством, то они узнавали в практической национальной политике Советов зна­комый и близкий им интеграционный принцип. И по этой причине им был также внятен призыв большевиков к глобальной деколонизации, к сбрасыванию народами Востока романо-германского ярма, планетар­ному национально-освободительному движению. Проведение такой политики точно соответствовало представлению самих евразийцев о планетарной освободительной миссии России.

1.6 На пороге Старой Веры


В религиозной сфере евразийская теория неизбежно приводит к утверждению того, что подлинным Православием, наследующим не­прерывную традицию Московской Руси является русское старооб­рядчество, Древле-Православная Церковь. Ровно в такой степени, в какой антинациональная монархия Романовых привела Россию к ка­тастрофе XX века, никонианство — подчиненное, обмирщвленное, послушное, синодальное, казенное "православие" — привело русских к атеизму и сектантству, обескровив истинную Веру, бросило народ в объятия агностицизма, бытового материализма и ересей. Западниче­ская сущность псевдо-монархического послепетровского Государства точно отражалась в синодальном никонианском "православии". Евро­пеизированные, озападненные верхи Империи трансформировали офи­циальную Церковь в некий аналог государственного департамента. Это не могло не сказаться на самой природе Русской Церкви. Истинный православный дух ушел в народ, в низы, в раскол.

Именно к старообрядчеству как к подлинному аутентичному рус­скому Православию логично было обратиться и евразийцам. Так оно и было: Н.С.Трубецкой (вместе с другими евразийцами и вообще луч­шими политическими и религиозными деятелями своей эпохи, такими как еп.Андрей Ухтомский) полностью признавал правоту Аввакума, традиционность двуперстия, незаконность "разбойничьего собора 1666 года", никонианской справы, неоправданность и ошибочность перехо­да к малороссийской редакции Священных и богослужебных текстов от редакции великоросской, московской. Но, возможно, "барское", аристократическое происхождение вождей исторического евразийства препятствовало тому, чтобы однозначно и полностью признать не только историческую (это как раз было), но и экклесеологическую, церковную правоту староверов. Староверие воспринималось дворянст­вом как "религия черни", и элитаристы (а евразийцы были именно таковыми) испытывали "классово" предопределенную сдержанность в отношении "простонародной веры".

К старообрядчеству испытывали огромный интерес практически все евразийские авторы. Показателен культ Аввакума, которого евра­зийцы считали основателем всей современной русской литературы и чье "Житие" превозносилось как первый и уникальный образец рус­ского национального экзистенциализма.

1.7 Идеократия: апагогический тоталитаризм


Важную роль в евразийской философии занимает концепция иде­ократического государства, идеократии. В ее основе — представле­ние о государстве и обществе как о реальности, призванной осуще­ствить важную духовную и историческую миссию. Эта теория получи­ла название "идеократия", " власть идеи", "власть идеала". Такой под­ход вытекает из более общего представления евразийцев о смысле человеческого существования, о высшем предназначении коллектива, народа, всякой общности. Человеческий факт расценивался евразий­цами как переходный этап, как отправная точка для самопреодоле­ния, а следовательно, вся антропологическая проблема виделась как задание, а не как данность. В основных своих чертах такое представ­ление было свойственно всем духовным и религиозным традициям. В современной философии и в совершенно ином контексте мы сталкива­емся с аналогичной перспективой у Ницше и у Маркса. Православные евразийцы могли вполне повторить вслед за Ницше его знаменито»| определение: "Человек есть нечто, что следует преодолеть". вполне в духе общего для русской философии стремления говорить об отдельном индивидууме, но об общей цельной общности, перено­сить антропологическую проблематику на коллектив, евразийцы вслед за Трубецким выводили из такого подхода императив всеобщего са­мопреодоления. Воплощением такого коллективного самопреодоле­ния, самовозвышения, преображения и очищения для исполнения выс­шей миссии являлось, по их мнению, идеократия, возведенная в соци­альную государственную норму. Итальянский традиционалистский философ Юлиус1 Эвола называл аналогичную модель общественно-политического устройства "апагогическим тоталитаризмом", то есть строем, при котором бытие каждого отдельного человека принуди­тельным образом вовлекается в спиралевидное движение общего ду­ховного восхождения, облагораживания, сакрализации.

Трубецкой считает, что проблема идеократии, ее признания или отвержения не является делом частного выбора. Это общеобязатель­ный императив исторического коллектива, который самим фактом сво­его существования обязан выполнить сложное и ответственное зада-, ние, врученное ему предвечным Промыслом. Самое главное в идеокра­тии — требование основывать общественные и государственные ин­ституты на идеалистических принципах, ставить этику и эстетику над прагматизмом и соображениями технической эффективности, утверж­дать героические идеалы над соображениями комфорта, обогащения, безопасности, легитимизировать превосходство героического типа над типом торгашеским (в терминологии Вернера Зомбарта).

Определенные черты идеократического характера евразийцы рас­познали в таких явлениях, как европейские разновидности фашизма и советский большевизм. Парадоксально, но тоталитарный характер этих режимов виделся им скорее как благо, нежели как зло. Единственно, что они ставили под сомнение (и это радикалы^ отличало их от коммунистов и фашистов), так это апагогический характер данных социально-политических форм. Сакральный, духовный идеал был под­менен в этих движениях либо вульгарным экономизмом, либо безот­ветственной и тупиковой расовой теорией. Подлинной идеократией для Евразии, по мнению Трубецкого, должна была бы быть лишь неовизантийская, неоимперская модель, просветленная спасительны­ми лучами истинного христианства, то есть Православия. Только это могло бы обеспечить тоталитарным режимам сакральную инвеституру, таинственное благословение Града Невидимого Света. Но эта пра­вославная евразийская идеократия не предполагала, по Трубецкому, конфессионального эксклюзивизма, агрессивного миссионерства, на­сильственной христианизации. Православная идеократическая импе­рия мыслилась евразийцами в будущем как ось и полюс общеплане­тарного восстания разных культур, народов и традиций против одно­мерной гегемонии утилитарного буржуазного колонизаторского импе­риалистического Запада. В перспективе можно было бы предложить целый ансамбль идеократических обществ и культур, укорененных в истории различных государств и народов. Общим же должен был бы быть лишь главный принцип — отвержение западной антиидеокри­тической формулы и представления о высокой идеальной задаче каждой человеческой общности как единого целого, охваченного стра­стным импульсом исполнить свою духовную миссию.

Увы, чаемого преображения большевизма в идеократию евразийс­кого типа не произошло, и сбылись самые тревожные предсказания евразийцев относительно того, что незаконченная и противоречивая сама в себе большевицкая идеократия без обращения к высшим духов­ным ценностям обречена на деградацию, падение, вырождение до того прагматического, утилитарного, безжизненного буржуазного строя, который давно укрепился на романо-германском Западе.

И все же высокие идеалы идеократии, евразийские концепции "ана-гогического тоталитаризма" остаются удивительно актуальными и се­годня, придавая смысл и цель борьбе тех, кто отказывается восприни­мать человека и человечество как механический конгломерат эгоисти­ческих машин потребления и наслаждения и считает, что у каждого из нас и у всех вместе есть высшая задача, духовное содержание, идеальное предназначение.

1.8 Евразийство и структурализм


Когда сегодня говорят о философии структурализма, как правило, упускают тот факт, что одним из основателей этого метода, столь значительно повлиявшего на всю современную мысль, был князь Ни­колай Сергеевич Трубецкой, чьи филологические идеи стали фунда­ментом "функциональной лингвистики" т.н. "Пражской Школы", которая наряду с Копенгагенской и Американской школами является одним из трех китов структуралистской философии. Те, кто анализи­руют филологические идеи Трубецкого и его капитальный труд, по­священный "Основам Фонологии" (Прага, 1938), никак не связывают их с евразийским мировоззрением автора, которое остается за кадром в большинстве научных исследований, посвященных Трубецкому-лин­гвисту. С другой стороны, историки евразийства как мировоззрения мало обращают'внимания на лингвистические исследования Трубецко­го, считая их частным делом мыслителя, совершенно обособленным от его идеологической активности. Однако это не верно. Филология и философия связаны между собой теснейшим образом, как явствует уже из работы самого проницательного современного философа Фрид­риха Ницше "Мы филологи".

Как утверждает знаменитая гипотеза американских структуралис­тов Уорфа и Сэйпера, "язык, на котором мы говорим, выковывает наше восприятие реальности". Язык есть идеальная парадигма реаль­ности, предшествующая материальности вещей, предопределяющая и организующая эту материальность. Для структурной лингвистики в целом характерно стремление избавиться от поступательной, эволю-тивной, логически-рациональной интерпретации языка, от языка, лишь тождественного логическим последовательностям атомарных слов. Вместо этого необходимо увидеть язык "холистически", весь цели­ком, как общую функциональную протоструктуру, которая своими донными очертаниями предопределяет слова и послания, исходя из общего контекста, а не наоборот, т.е. не как сложение готовых раци­ональных элементов.

Школа антрополога и психолога Грегори Бэйтсона (1904-1980), работавшая в том же направлении, вскрыла так называемый "аналого­вый уровень" языка, состоящий из "шумов", интонаций, оговорок, функционального фона, предшествующего рациональному дискурсу, выстроенному по законам аристотелевой логики. Князь Трубецкой работал именно в этом направлении, которое в своем мировоззренчес­ком истоке идеально гармонирует с фундаментальным для евразнйства стремлением преодолеть одномерный романо-германский рационализм, выйти за пределы формальной логики.

Показательно, что структуралистский метод в самых общих чер­тах сводится к приоритетному выделению пространственной парадигмы. Это так называемый синхронический метод, противопоставля­емый диахроническому. Такой выбор методологического приоритета в области лингвистического (шире, гносеологического, философско­го) анализа, на самом деле, есть не что иное как проекция основной идеи евразийства — идеи плюрального, многополярного параллель­ного и разнообразного развития национальных культур в "цвету­щей сложности". Евразийцы противопоставляли плюральное челове­чество одномерному универсализму Европы и именно на этом базо­вом цивилизационном, геополитическом дуализме основывали все остальные теории. В рамках лингвистики этой унитарной, классичес­ки "романо-германской" одномерной логике соответствует диахрони­ческий подход, представление о слове-концепте и логической конст­рукции как о сущностной основе языка. Синхронический подход, на­против, позволяет частное вывести из общего, причем это общее схва­тывается одновременно как цельный и живой организм, а не как мер­твая механическая конструкция, целиком предопределенная функцио­нированием своих частей.

"Функциональная лингвистика" Пражского Лингвистического Круж­ка, активным участником которого был князь Трубецкой, оказывает­ся, таким образом, своего рода проекцией пространственной парадиг­мы, характеризующей суть евразийского мировоззрения на сферу на­уки о языке. Синхронический метод, лежащий в основе структурализ­ма, является тем же самым ходом мысли (воспроизведенном на ином уровне и применительно к иным реальностям), что и базовая установ­ка евразийской философии.

Развитие этого замечания и продолжение отслеживания аналогич­ных соответствий между различными научными дисциплинами и миро­воззренческими установками могло бы привести нас к совершенно новой, неожиданной трактовке основных тенденций современной фи­лософии, где сквозь сложнейшие терминологические напластования проступила бы скрытая матрица глубинного диалога между двумя фо­новыми протоидеологиями, предопределяющими на уровне изначаль­ного импульса все дальнейшие построения тех или иных научных и философских школ. Но если аналогичный прием у марксистов заклю­чался в том, чтобы выяснить классовый характер теории того или иного философа и ученого (что подчас приводило к весьма остроум­ным и продуктивным гносеологическим классификациям), то в данном случае мы имели бы иную дуальность — нескончаемый тайный спор между гносеологией Европы и гносеологией Человечества, между мышлением атлантистов и евразийцев. А такие фигуры, как князь Трубецкой, явились бы для нас важнейшими пунктами, в которых воедино сходятся отвлеченное политико-идеологическое мировоззре­ние и профессиональное занятие конкретным научным направлением. Сколько неожиданных и ревелятивных соответствий обнаружилось бы в том случае-! если бы историю современного структурализма со­поставить с основными мировоззренческими установками евразий­ства... Но это отдельная тема.


1.9 Евразия как проект


Учение евразийцев было чрезвычайно актуально в 20-30-е годы. Наполнено почти пророческими интуициями, озарениями, прозрения­ми в тайну судеб России и остального мира. Евразийцы дали самый емкий и убедительный анализ государственных потрясений России в XX веке. Они сумели возвыситься над клише, свойственными их клас­совому и кастовому происхождению, приняв и угадав исторический позитив большевизма, но остались верными подлинным корням своей национальной и религиозной идентичности. Ими двигал не конфор­мизм, но мужественное и смелое стремление постичь правду как она есть, по ту сторону узких, ничего не объясняющих и, в конечном счете, безответственных банальностей, которыми довольствовались остальные мировоззренческие лагеря.

Евразийство вобрало в себя все самое яркое и жизнеспособное в русской политической мысли первой половины XX века. Но их идеям не суждено было осуществиться на практике. Их страстный героичес­кий порыв не был поддержан ни Советской Россией, ни иммиграцией. К их пророчествам никто не прислушался, события шли фатальным чередом, приближая глобальную катастрофу, в которой поражение терпела не просто Россия, не просто Евразия, но все Человечество. Тревожная одномерная тень Запада, как трупное пятно, распростра­нялась по всему миру, поражая "цветущую сложность" народов, куль­тур и цивилизаций недугом плоско-буржуазного конца истории.

Два типа идеократии, к которым пристально приглядывались евра­зийцы, рухнули именно по тем причинам, которые были ими увидены и вскрыты: им обоим не хватило апагогического компонента, и каким бы второстепенным ни казался он политическим прагматикам, ника­кое историческое здание не будет без него стоять долго и прочно.

Сегодня мы живем в эпоху, когда Европа и ее наиболее закончен­ное монструозное воплощение — США — отмечают последний этап своей цивилизационной победы над Человечеством. Когда рухнули последние оплоты, пусть частичной, но идеократии. Когда Евразия — как культура, государственность и идеал — пала под давлением аль­тернативного полюса истории.

Лишь сегодня мы способны по достоинству оценить гениальность основателей евразийства, и в первую очередь, Николая Сергеевича Трубецкого. Запоздалое, трагично запоздалое признание все же при­ходит к ним.

Евразийцы сверстали нам полноценный, логически совершенный, удивительно притягательный идеал, объемное, многомерное открытое ко всестороннему развитию национальное мировоззрение, глубоко пат­риотическое по сути, но заключающее в себе заведомо действенное противоядие против вырождения до вульгарного шовинизма. Это — мировоззрение, приветствующее модернизм, жесткость и авангард, социальных технологий большевиков, но отбрасывающее порочную загипнотизированность экономико-материальными формулами. Миро­воззрение глубоко христианское и православное, но преодолевшее двухсотлетнее синодальное отчуждение и формалистический официоз, а вместе с тем открытое к созидательному и веротерпимому диалогу с иными традиционными евразийскими конфессиями.

Самые авангардные методологии, ставшие основой сугубо совре­менного анализа, впервые были задействованы именно евразийцами. Им принадлежит первенство в разработке принципов таких наук, как русская геополитика (Петр Савицкий), русская этнология (впослед­ствии блестяще развитая их учеником Львом Николаевичем Гумиле­вым), русская структурная лингвистика (структурализм), русская со­циология (особенно теория элит) и многое другое.

Мы не можем требовать от исторических евразийцев того, чтобы они ответили на все стоящие перед нами вопросы, но мы должны быть им безмерно благодарны уже потому, что они завещали нам сокро­вищницу поразительно верных интуиции, развивать которые, модер­низировать, обогащать новейшими данными и технологиями, почерп-нутыми в других местах, является нашей самой насущной задачей.

И геополитика, и социология, и структурализм, и психология глу­бин, и традиционализм, и история религий активно разрабатывались в XX веке целым созвездием гениальных авторов, но нам не удалось бы адекватно применить их открытия к нашему собственному русскому опыту, если бы не гигантский теоретический рывок, осуществленный евразийцами. А с их помощью, напротив, все немедленно встает на свои места, помещается в адекватный национальный и исторический контекст, начинает играть новым светом.

Евразийство актуально как никогда именно сегодня. Это не про­шлое. Это проект. Это будущее. Это императив. Это наша общая задача.


1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   52


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница