Орган союза писателей СССР



страница1/18
Дата09.05.2016
Размер3.31 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18


3-1964
МАРТ 1964
ЮНОСТЬ
ГОД ИЗДАНИЯ ДЕСЯТЫЙ

ОРГАН СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ СССР

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРАВДА». МОСКВА
Наша партия всегда стояла за партийность в литературе и в искусстве. Она приветствует всех — и старых, и молодых деятелей литературы и искусства, партийных и непартийных, но твердо стоящих на позициях коммунистической идейности в вопросах художественного творчества. Они — опора партии, ее верные солдаты.
Н. С. ХРУЩЕВ
Из речи на встрече руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства 8 марта 1963 года.
Оглядываясь на прожитый год…
В нашей стране литература и искусство стали подлинно всенародным делом. Хороший роман, талантливое полотно, вдохновенная скульптура, яркий спектакль или фильм сразу же оказываются в центре общественного внимания. Поэтические вечера у нас можно устраивать не только в клубах и театрах, но и в грандиозных спортивных залах — при этом с гарантией, что ни одно из кресел не будет пустовать. У нас самые высокие тиражи книг и всегда тесно в музеях и картинных галереях. По пути на работу и с работы — в автобусах, в трамвае, в вагонах метро и пригородных электричек — в тесноте и в толкотне сидят люди, уткнувшись в книгу, и порою проезжают свои остановки, увлеченные стихами или повестями.

Коммунистическая партия и Советское правительство повседневно заботятся о приумножении духовных ценностей, столь необходимых нашему народу, строящему коммунизм. Встреча руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства, происшедшая год назад и являющаяся продолжением хороших традиций, установившихся в последнее десятилетие, — лучшее тому доказательство. Она, эта встреча, стала знаменательной вехой в истории советской культуры, вновь и вновь приковав внимание к главным, основополагающим принципам нашей литературы и искусства — принципам их партийности и народности.

Сейчас, год спустя, каждый мастер советской культуры, каждый романист, поэт, драматург, каждый живописец, скульптор, музыкант не может не спросить себя:

— А что я сделал за этот год? Чем ответил Коммунистической партии на ее призыв создавать произведения высокой идейности и покоряющей художественной силы?

Оглядываясь на прожитый год, мы можем, не впадая в преувеличение, сказать, что для литературы и искусства он был годом творческого взлета. Появилось немало новых талантливых вещей и в литературе, и в кино, и в музыке, и во всех областях художественного творчества.

Выразителен был этот рост и в молодой литературе. Страна узнала новые имена молодых писателей, сразу же привлекшие к себе внимание. Среди них можно назвать Анатолия Ананьева — автора романа «Танки идут ромбом», Владимира Орлова, написавшего роман «Соленый арбуз», Ярослава Голованова, дебютировавшего с повестью «Кузнецы грома», молодого калмыцкого писателя Алексея Балакаева, выступившего с лирической повестью «Три рисунка», таджика Юсуфа Акобирова, повесть которого «Когда остановилась мельница» была тепло встречена на IV Всесоюзном совещании молодых писателей и после этого впервые была напечатана на русском языке! так же как и повесть молодого латышского рыбака Эгона Лива «Капитан Нуль». Читатели узнали москвича Андрея Марголина с его повестью о строителях, украинца Константина Басенко, краснодарца Юрия Абдашева и многих, многих других. Это люди очень разных дарований, друг на друга не похожие: у каждого из них свой почерк, каждый рассказывает о своих героях, о волнующих его проблемах. Но всех их объединяет стремление показать в своих произведениях наших современников, активных строителей коммунистического общества, людей, наделенных чертами, которых предшествующие общественные формации не знали. И в этом — общее у молодых писателей, вступивших на литературную дорогу за последний год.

Среди молодых литераторов, чьи имена впервые появились в литературных журналах и на обложках книг, можно встретить людей самых разных профессий. Об одном из них, поэте Владилене Белкине, хочется сказать немного подробнее. Его стихи впервые появились в журнале «Юность» № 6 за 1963 год. Они сразу заинтересовали читателей своей свежестью, острым духом современности. Это настоящий советский парень середины шестидесятых годов. Человек с высшим образованием, он своими руками строит в самом молодом в стране городе Дивногорске школу-интернат, в которой сам собирается стать преподавателем литературы. А пока он каменщик. Он кладет стены и пишет стихи. Хорошие, сердечные стихи. О себе Владилен Белкин рассказывает так:
Кем я был?

Свинопасом.

Ел картошку «в мундире»,

Я к созвездиям рвался,

А пьянел от Шекспира.

Я в рабочей рубахе

Выходил на перрон.

Я в эпоху врубался

Топором и пером…
И сколько таких молодых литераторов, «врубающихся в эпоху топором и пером», узнали читатели за этот год, прошедший со дня добрых собеседований в Кремле!

Характерно, что силы, пришедшие в искусство из самой гущи нашей жизни, отражают в своем творчестве расцвет личности во всех ее индивидуальных чертах. Да-да! Идя путем социалистического реализма, проложенным деятелями культуры старших поколений, молодые прозаики, поэты, очеркисты, публицисты входят в литературу со своим неповторимым звонким голосом, со своей творческой индивидуальностью. Читатели «Юности» могут судить об этом, сравнивая хотя бы суровый и мужественный роман Юрия Пиляра «Люди остаются людьми» с романтической, можно даже сказать, лирической, книгой Владимира Орлова «Соленый арбуз», рассказывающей о жизни тех советских юношей и девушек, что идут в тайгу и тундру во всеоружии советской техники, или с короткой, стремительной повестью Ярослава Голованова «Кузнецы грома», где автор впервые приоткрыл перед читателями мир, в котором живут и трудятся строители космических кораблей.

Сравните эти три такие разные книги. Разные почерки. Разные голоса. Разные проблемы. Разное видение жизни. Но это — наше, советское, социалистическое видение жизни. Это — наше, коммунистическое мировоззрение. Это рассказы о людях в наступлении, о становлении их характеров.

Минувший год был годом плодотворной работы для большого отряда поэтов, в том числе печатающихся в нашем журнале. Роберт Рождественский опубликовал в 1963 году на страницах «Юности» поэму «Письмо в тридцатый век», поэму, представляющую страстный разговор с потомками о нашем героическом времени, философско-поэтическое раздумье о путях века. Андрей Вознесенский напечатал в журнале «Знамя» поэму «Лонжюмо» и много новых стихотворений. С интересными стихами выступили Евгений Винокуров, Фазиль Искандер, Римма Казакова, Виталий Коржиков и другие. Белла Ахмадулина опубликовала в 1964 году, в первом номере «Юности», поэму «Моя родословная», а Евгений Евтушенко выступил с большим циклом стихов в «Юности» и журнале «Москва»; сейчас он заканчивает для нашего журнала поэму о строителях Братска, о новом «покорении Сибири» советскими людьми.

Партия осудила лженоваторство, возникающее из погони за буржуазной модой, из неверного представления о возможности мирного сосуществования буржуазной и коммунистической идеологий, формализма и абстракционизма с социалистическим реализмом. Социалистический реализм открывает широкий простор для истинного новаторства, источник которого — жизнь народа, строящего коммунизм.

Несомненно, что каждое молодое поколение несет с собой нечто новое и вносит это новое в жизнь, литературу и искусство. В этом, если угодно, один из важных законов развития жизни, развития литературы.

В постоянном изменении, совершенствовании — творческая сила человека, будущее человечества. Дерево, которое перестает расти, давать новые побеги, сохнет, чахнет, гибнет.

«Нашему народу нужно боевое революционное искусство. Советская литература и искусство призваны воссоздать в ярких художественных образах великое и героическое время строительства коммунизма, правдиво отобразить утверждение и победу новых, коммунистических отношений в нашей жизни. Художник должен уметь увидеть положительное, радоваться этому положительному, составляющему существо нашей действительности, поддержать его и в то же время, разумеется, не проходить мимо отрицательных явлений, мимо всего того, что мешает рождению нового в жизни».

Эта двуединая формула, провозглашенная Н. С. Хрущевым, дошла до сердца молодых литераторов и вызвала ответный отзвук. Да, всей душой они радуются нашим историческим успехам. Они стремятся в полную меру своего таланта воссоздать наше великое, героическое время. Но они понимают — и правильно понимают, — что по-настоящему становление нового можно показать лишь в его борьбе со старым, с остатками проклятого прошлого. Без разгрома старого нельзя построить новое, ибо это старое тащит нас назад, как тащат нас назад еще сохранившиеся в сознании некоторых людей пережитки культа личности, разоблаченного партией.

Повысилась ответственность молодых писателей перед народом, равно как сильно выросли и требования наших молодых читателей. Об этом, в частности, свидетельствуют те конференции и творческие беседы, которые провела редакция «Юности» со своими читателями в Ленинграде, Москве и других городах страны, готовясь к годовщине исторической встречи руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства.

Мы, конечно, понимаем, что успехи молодых писателей в минувшем году — это только первые шаги на пути к решению больших задач, выдвинутых руководителями партии и правительства перед художественной интеллигенцией. Наша героическая действительность еще в очень малой степени отражена в литературе. Юноши и девушки еще ждут от писателей Корчагиных наших дней. Но уже можно не сомневаться, что не за горами время, когда молодежь получит долгожданные книги, в которых будут жить, любить, бороться такие же замечательные ребята, как Павка Корчагин, такие же чистые и героические натуры, как молодогвардейцы.

Вдохновенного пера наших молодых писателей ждут такие чудесные парни, как архитектор Володя Корнилов, чьи письма были опубликованы в № 8 «Юности» за 1963 год. Человек большого сердца, убежденный в правоте нашего великого дела, веселый, добрый, самоотверженный, он мог бы стать таким же властителем дум нашей молодежи, каким до сих пор является Павел Корчагин, если бы нашелся талантливый писатель, который так же проникновенно написал бы о Володе, как писал в свое время Николай Островский о своем современнике и о своем времени.

Разумеется, год не такой уж большой отрезок времени для создания новых романов, повестей, поэм. Многие литераторы, взявшиеся за воплощение широких и глубоких тем современности, еще продолжают работать над начатыми книгами. И можно не сомневаться, что в недалеком будущем читатели получат новые яркие, увлекательные произведения, повествующие о жизни и борьбе народа за светлое будущее, произведения, где будут действовать такие герои, которые действительно смогут стать примером для поколений нашей советской молодежи.
Кайсын Кулиев
Мои предки
Горец, кинжал не носил я

бесценный,

Сабли старинной не брал я в бои.

Но не судите меня за измену,

Предки мои,

Предки мои!

Я не пою, а пишу на бумаге,

Мерю пальто городского сукна,

Но без терпенья, без вашей отваги

Грош мне цена,

Грош мне цена!

Я на своих опираюсь предтечей.

Так, зажимая рану свою,

Вы опирались друг другу на плечи

В смертном бою,

В смертном бою!

Я удивляюсь величью и силе

Песен, звучавших в минувшие дни,

Предок мой, прадед мой, нас

породили


Горы одни,

Горы одни!

Вспыхнет весенняя молния где-то.

Сплю я, и кажется мне иногда:

Вместе мы скачем, и с наших

бешметов


Льется вода,

Льется вода!

Видел я много невиданных вами

Стран и народов, неведомых вам,

Но, возвратясь,

Припадал я губами

К отчим камням,

К отчим камням!

Горец, кинжал не носил я

бесценный,

Сабли старинной не брал я в бои.

Но не судите меня за измену,

Предки мои,

Предки мои!


*
Кто может выгоде в угоду

Кричать о том, что ворон бел,

Тот не поэт

и не был сроду

Поэтом, как бы он ни пел.

И тот, кто говорит без риска,

Что плох хороший человек,

Пусть даже не подходит близко

К святой поэзии вовек.

За правду голову сложить

Дано не каждому,

но все же

Героем может он не быть,

Но быть лжецом поэт не может.


*
Ты помнишь лето? Лес, трава

кругом,


И пятна крови нашей или вражеской.

С тех пор мне росы на лугу лесном

В закатном блеске алой кровью

кажутся.


Мне и зима запомнилась навек,

Осевший снег в начале марта

месяца.

С тех пор, когда я вижу талый снег,



Мне пятна крови на снегу мерещатся.

Мы были крепки, каждый, как скала.

Мы кладь несли, не чувствуя

усталости,

И та беда, что где-то нас ждала,

Являла облик смерти, а не старости.

Не виделась нам старость впереди.

А нынче, еду ль, за столом сижу ли я,

Все чаще руку подношу к груди,

Каким-то чудом не задетой пулею.

Все чаще, наяву или во сне,

Те мальчики, не ставшие мужчинами,

В бинтах сырых являются ко мне,

И лица их не тронуты морщинами.

Мне видится огонь, и облака,

И пулеметчики, и пулеметчицы,

И степь, где скачет конь без седока,

И повод по земле за ним волочится.


*
Чужой бедою жить не все умеют,

Голодных сытые не разумеют.

Тобою, жизнь, балован я и пытан,

И впредь со мною делай что угодно,

Корми, как хочешь, но не делай

сытым,


Глухим, не понимающим голодных.
Перевел Н. ГРЕБНЕВ
Нина Королева
Вступление в Сибирь
А я живой оленьей крови

Из теплой раны не пила;

В хантейском чуме не жила,

И не ронял мне бор кедровый

На белый снег своих стволов.

Дышу обскими я ветрами,

Туманно грежу осетрами

Я, ленинградский рыболов,

Я, ленинградский воробей,

От золотых высотных шпилей,

Мелькая золотом воскрылий,

Лечу над Родиной моей…

О сколько снега и тепла

Я приняла уже на крылья!

В Сургуте-городе жила,

На буровую приходила,

Где нефть искали — и нашли,

Где вышка в облаках и громе,

Как будто на ракетодроме,

Но здесь полеты — в глубь земли!

На буровой, на буровой

Качают кедры головой,

И вахты, как на корабле,

Сменяются в морозной мгле…

И пусть остался Ленинград

В моей судьбе моей святыней,

Сибирь — душа моя отныне,

Рассвет, и полдень, и закат.


Художникам города Тобольска
Земли сибирская краса

Сама художника находит:

Зеленым светят небеса,

Лиловый дым из труб восходит,

И режут землю тягачи…
Так вот откуда краски взяты!

Такие синие грачи,

Такие красные закаты!
А за тобольскою стеной

В церковных сводах поседелых

Художник грешный и земной

Свинарок пишет белотелых:

Цветных, оранжевых, босых,

Мужей их синие рубахи,

Сильны и тяжки руки их,

Глаза прозрачны, словно птахи

В просторном небе, — и заря,

Как знамя, высится над ними…

Художник в роли звонаря

Бунтует красками своими!


Себя в кольчуге Ермака

Напишет, в кованой и ржавой…

Да будь твоя дорога славой —

Я ворожу издалека, —

Да женщина тебя люби,

Целуй ступни твои босые…

О, сколько чуда по России

В болотной впадине Оби!..


*
Елочку заиндевелую,

Ханта с нартами в пути

Вырезают фары белые,

Точно резчик по кости.


А погода вновь нелетная.

Я хожу по Иртышу,

Как хантейка безоленная,

И буранами дышу.


Ах, пускай меня возьмет

Твой летучий вертолет!

Мы же птицы,

нам — в полет,

Кареглазый мой пилот…
Обжигает, словно порох,

Щеку синяя слеза.

Ты на кругленьких приборах

Отыщи мои глаза,


Пусть они по небу светятся,

Как ракеты из ракетницы…


Роман
Юрий ПИЛЯР
Люди остаются людьми
В первой книге романа, напечатанной в №№ 6,7 и 8 «Юности» за 1963 год, рассказывалось о том, как семнадцатилетний паренек, вчерашний школьник, ушел в декабре 1941 года добровольцем на фронт и в боях, в суровых буднях войны постигал непростое солдатское дело. Пареньку не повезло: соединение, в котором он служил, попало в окружение, прорваться не удалось; выполняя приказ, он с товарищами пытался «просочиться», но ночью налетел на засаду и, контуженный, был взят в плен.

Тяжелые испытания выпадают на долю героя книги и его товарищей по беде. Голод, зверства фашистских охранников и предателей-полицаев, сыпной тиф. Потом неудачный побег, гестаповская тюрьма и, как венец испытаний, — Маутхаузен с его газовой камерой, пытками, массовыми убийствами.

Не раз перед героем романа встает вопрос: может ли человек выдержать все это и не сломиться, не пасть до уровня животного? Оказалось, может. Если он любит Родину, если он сохраняет верность интернациональному человеческому братству, если он не отступает от своих убеждений и продолжает борьбу, — может! И лишь тогда он остается человеком.

Первая книга романа завершается эпизодами вооруженного восстания политзаключенных Маутхаузена. Отбив контратаки эсэсовцев, люди ждут подхода союзных войск и желанного возвращения домой.


КНИГА ВТОРАЯ
Двадцатый век. Бродивших по дорогам,

Среди пожаров, к мысли привело:

Легко быть зверем, и легко быть богом,

Быть человеком — это тяжело.


Евгений ВИНОКУРОВ
ЧИСТИЛИЩЕ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
1
Я иду по невысокому зеленому берегу. Сумасшедший ветер бьет мне в лицо и едва не валит с ног. Справа — бурые волны Дуная, слева — пыльная мгла, несущаяся над дорогой. А еще с полчаса назад сияло солнце и в прозрачной, легкой дымке синели Альпы. Теперь их не видно.

Я иду с задания. Кажется, с последнего. Завтра заканчивается наш многодневный марш по ничейной австрийской земле: бывшие узники Маутхаузена, военнопленные солдаты и офицеры, мы возвращаемся к своим.

Загребаю ветер руками. Пригибаюсь чуть не до земли. Не пускает ветер, черт бы его побрал, парусом надувает пиджак, тащит обратно. Дунай совсем потемнел и местами почернел — свинцовоседой, хмурый, словно рассерженный. Пригибаюсь еще ниже — резкий треск впереди останавливает меня. Я вижу, как, сломавшись у основания и чуть перекрутившись, рушится дерево. Ломаются, врезаясь в землю, сучья. Ветер гонит навстречу мне струи шелковистой листвы на уцелевших тонких ветвях. Они точно простертые руки.

Дерево, еще не старый тополь, лежит поперек моего пути — в ветре, в брызгах реки, под внезапно помрачневшим и будто опустившимся небом.

Я переступаю через расщепленный ствол упавшего дерева и, снова подставив лицо ветру и размахивая руками, как пловец, иду дальше.
Мы размещаемся в чистеньком двухэтажном доме неподалеку от ратуши. Окна первого этажа на фасаде закрыты ставнями, во дворе зашторены. На первом этаже была бакалейная лавочка, от нее весь дом пропах корицей. Лавочка сообщается, как тут заведено, с нижними жилыми комнатами и кухней. Их сейчас занимает семья хозяина. Нам предоставлен верхний этаж.

Валерий Захаров сидит у окна, пощипывает струны гитары и шутливо-меланхолически напевает;


Сегодня вместе с вами я, цыгане.

А завтра нет меня, я ухожу от вас.

Не вспоминайте меня, цыгане,

Прощай, МОЛ табор, пою в последний раз.


Напротив, в кресле, — Порогов. Он курит сигарету, уголки его губ время от времени насмешливо подрагивают, словно собирается сказать что-то смешное и все не соберется. Иван Михеевич бродит по комнате, трогает разные ненашенские вещи и покачивает головой. Я лежу, задрав ноги на деревянную спинку широченной кровати: отдыхаю после задания и жду ужина.

— Послушайте, цыгане, — наконец говорит Порогов. — Где бы нам достать несколько пар обмундирования? Хотя бы несколько пар. А то на что похоже: фуражка немецкая, костюм австрийский, башмаки не то французские, не то польские. Пожалуй, еще откажутся от нас таких.

Валерий немедленно подхватывает на известный мотив:
Мундир французский, костюм австрийский,

А нос-то русский, тра-ля-ля.


— Нет, в самом деле, — говорит Порогов. — Вот вы попробуйте представить себя на месте тех, кто будет нас принимать. Вот представьте: солдат возвращается из неволи, да еще не простой солдат, а офицер, к тому же ведущий за собой других.' Если он в своей форме, то с ним надо и обращаться по форме — верно? Тогда он может и доложить, как положено, и скомандовать своему войску… церемониальный шаг или что там еще потребуется от нас на завтрашнем параде…

Порогов чуть улыбается, но говорит по своему обыкновению неторопливо, негромко — с достоинством.

— А что, и впрямь нас, этаких-то цыган, не примут? — с лукавой обеспокоенностью говорит вдруг Иван Михеевич. — Идите, скажут, откуда пришли, и без вас хлопот предостаточно. Куда ж нам тогда, бедным?

— Да, куда же нам,. братцы? — Валерий, усмехаясь, кладет ладонь на струны. — Сплоховали мы, сплоховали! Надо бы еще месяц назад подать заявление Цирайсу или Бахмайеру: мол, ввиду предстоящего возвращения домой просим вернуть наши гимнастерки и сапоги…

— А заодно и личные дела с перечнем наших преступлений против Гитлера, — добавляет, Иван Михеевич с озоровато блеснувшими глазами. — Топорик бы теперь тот, с биркой, которым я в сорок втором, находясь в бегах, зарубил полицая. — -Он быстро поворачивается к Порогову: — Нет уж, дорогой товарищ Андрюша, что до меня, то я еще напялю тирольскую шляпу с пером и короткие кожаные штаны — видал у хозяина? — я непременно реквизирую их. В таком виде и буду докладывать: майор Копейкин после трехлетнего пребывания в санатории Маутхаузен… для дальнейшего прохождения службы.

У Порогова опять иронически дергаются уголки рта, но он не успевает ответить. Валерий проводит по струнам и вновь томно полуприкрывает глаза.


Довольно мне в разлуке быть,

Что в новой жизни ждет меня, не знаю,

О прошлом не-е-чего тужить…
Они, конечно, шутят, они радуются, но и тревожатся немного, я чувствую.

А почему тревожатся? Может быть, все дело в том генерале, который незадолго до нашего ухода из Маутхаузена, уже занятого американцами, произнес перед нами не совсем удачную речь? Генерал страстно призывал нас вернуться на Родину. Было очевидно, что он ничего не знает о тяжелой борьбе советских людей в фашистских концлагерях — о борьбе, цель которой состояла именно в том, чтобы помочь своему народу победить врага и вернуться домой… Но пусть на Родине пока ничего не знают о нашей борьбе за колючей проволокой. Мы возвращаемся к своим, к себе — вот что главное! И единственное, что может печалить, — это близкая разлука с друзьями. Я предчувствую, что нам скоро придется расстаться…

В отворенную настежь дверь входит, пыхтя, повар Ефрем.

— Товарищи начальники, все готово, — объявляет он. — Стол накрыт, бутылки откупорены. Прошу!

Мы встаем и отправляемся в соседнюю комнату на прощальный товарищеский ужин.
2
Такого роскошного стола я еще не видывал. Белая накрахмаленная скатерть, накрахмаленные салфетки, цветы, сверкающие бокалы. И самое основное: разукрашенные аппетитные горки нашего русского салата — с яйцом, с мясом, со сметаной; открытые, с отогнутыми краями банки консервов, белый хлеб, сыр, ветчина; наконец, высокие темные бутылки с холодным терпким, сухим австрийским вином… Замирает дух, леденеет сердце! Ай да Ефрем, ай да гвардии сержант!

Сопровождающий нашу колонну майор Манин, уполномоченный по репатриации, переглядывается с Пороговым. Тот смотрит на Ивана Михеевича, Иван Михеевич — на Валерия, Валерий несколько подозрительно — на Жору Архарова. Затем все безмолвно устазляются на Ефрема: это же невероятно — соорудить такой стол всего на десятый день после окончания войны!

Ефрем от волнения потеет, на его круглом лице гордость, и радостное смущение, и некоторое беспокойство — целая гамма разнообразных чувств. Он шумно вбирает в себя воздух, обводит царственным взглядом стол и кидается поправлять загнувшийся уголок скатерти.

— Потрясающе! — говорит Манин.

— Без товарища Архарова не сумел бы, — почитает нужным скромно заметить Ефрем. — Он обеспечивал провиантом. Скатерть и приборы — хозяйские, цветы тоже. Я только сервировал, ну, и, понятно, готовил.

— Крепко, крепко, — говорит Порогов.

Жора тихонько хихикает, чрезвычайно довольный. Я подозреваю, что, будучи нашим начпродом, он вывез из прежних эсэсовских складов Маутхаузена по меньшей мере половину наличных запасов продовольствия да еще, вероятно, прихватил кое-что у американцев.

— У союзничков-то комси-комса? — спрашиваю вполголоса у Жоры.

— Организирен! — сияет он. — Молчи!

— Ну так давайте за стол. Товарищ Манин, Митрофан Алексеевич, девушки, Саша, пожалуйста! — приглашает Порогов.

Садимся. Очень торжественно. Девушки от меня справа, за ними Валерий и Иван Михеевич. Слева рядом со мной Жора, потом Быковский. Напротив, по другую сторону стола, — товарищи из лагерного лазарета: доктор Григоревский, художник Логвинов; дальше — Алексей Костылин, полковник Шаншеев и другие руководители и активисты маутхаузенского подполья. Очень торжественно и как-то по-хорошему строго — светло и строго. Все умолкают. Порогов поднимается с бокалом в руке.

— Выпьемте, други, прежде всего за Родину. За страну, вырастившую и воспитавшую нас, за страну, с именем которой мы вступили в бой в сорок первом, во имя которой боролись в лагерях в продолжение всех этих черных лет фашистской неволи… За Родину!

Во взволнованном молчании сдвигаются бокалы. Бокалы ставятся на стол уже пустые. Еще минуты две молчания. Затем снова булькает из горлышек вино. Поднимается полковник Шаншеев и предлагает помянуть погибших. Пьем за светлую память наших товарищей, убитых пулями и осколками, задушенных в газовых камерах, повешенных, растерзанных фашистскими овчарками. Шаншэев садится последним — высокий, изможденный старый солдат.

…Какой-то провал во времени. Легкий звон вокруг или он во мне? Постукивают ножи и вилки. Мир заметно сужается, теплеет.

— За счастливое возвращение домой. За жизнь, ребята! — восклицает Валерий и протягивает руку с полным золотистым бокалом на середину стола.

— За мирную жизнь! — говорит Иван Михеевич, чокаясь с Валерием.

И я чокаюсь с Валерием и Иваном Михеевичем, и с Жорой, и с девушками поочередно.

— Ты закусывай, закусывай, ешь! — заботливо наставляет меня Жора.

«Не останавливайся, не останавливайся!» — отчегото слышится мне его голос издалека.

Я поднимаю голову и смотрю на лица товарищей. Неужели это те лица, те самые, что недавно были темными ликами обреченных на смерть людей?

Передо мной встает лицо Валерия — накануне того, как расстреляли Самойлова: я вижу лишь черные впадины глаз и окаменевшие скулы — сейчас он улыбается, Валерий… И Иван Михеевич улыбается, а как разяще сверкали его глаза в то морозное февральское утро, когда стало известно о казни генерала Карбышева!.. Алексей Костылин улыбается, Шаншеев улыбается, улыбаются оживившиеся девушки.

За мирную жизнь, думаю я. А что знаю я об этой жизни? Я знаю о мирной человеческой жизни ровно столько, сколько знал в семнадцать лет, до того, как ушел на войну… Но, может быть, это и хорошо и так еще интересней?

В руках у Валерия опять гитара. У него синиепресиние, с веселыми искорками глаза… Да, вот что я теперь знаю: чем бы человек ни казался в этой обыкновенной мирной жизни: храбрецом или, наоборот, трусом, великодушным, добрым или жадным, — он в действительности таков, каким будет в минуту опасности.

Валерий поет, и голос у него сейчас совсем другой — звонкий и задорный, и глаза задорные, и в них еще что-то есть, чего раньше не было; он смотрит на девушек и поет:


На переднем Стенька Разин,

Обнявшись, сидит с княжной,

Свадьбу новую справляет.

Сам веселый и хмельной.


Иван Михеевич стремительно поворачивается, его лицо вспыхивает молодым светом, он подбоченивается и этаким петушком наступает на Валерия:
Что ты, что ты, что ты, что ты.

Я солдат двадцатой роты!

Тридцать первого полка!

Ламцадрица ламцаца!


И уже весь стол подхватывает и гремит:
Соловей, соловей, пташечка.

Канареечка жалобно поет.

Эх, раз поет, два поет, третий раз подумает,

Канареечка жалобно поет.


И вновь заводит Валерий про Стеньку Разина: задорно, с тем непонятным и непривычным, что появляется у него, когда он смотрит на девушек, и чего прежде не было.

Я тоже гляжу на девушек. Для меня они — это в сущности совершенно новый мир. Возле них — чувствую — я как-то теряюсь, исчезаю куда-то, и тем сильнее этот неведомый мир тянет меня к себе.

…Одну из них зовут Надей, другую — Олей. Надя черненькая, она очень нравится мне; я немного знаком с ней, она возглавляет группу девушек, идущих в нашей колонне. И как раз потому, что она мне очень нравится, я ощущаю дурацкую скованность и никак не могу заговорить с ней. Я решаю вначале чуть-чуть поухаживать за Олей. Ну, почему бы теперь мне тоже не поухаживать?

Порогов рассказывает анекдот. Что-то смешное про ветер и солнце. А потом предлагает выпить за хорошее отношение к женщинам — так получается из анекдота. Все хохочут, и я, хотя, откровенно, я не совсем уловил, в чем его соль.

— За хорошие отношения! — говорю я Оле, поднимая бокал.

Она, улыбаясь, загадочно взглядывает на меня и берется за тоненькую ножку своего бокала. Я выпиваю залпом, Оля — маленькими глотками.

— А что, если нам пойти погулять? — отважившись, спрашиваю я. ,., .

Она, помедлив, кивает. Когда Валерий с гитарой перебирается к окну, мы с Олей выходим из комнаты.


3
Звезды крупные, белые, таинственно мерцающие. Темные купы деревьев, темные острокрышие дома, тихие улочки. Прострекотал кузнечик и смолк, будто напуганный. Воздух неподвижный, теплый; пахнет сиренью.

Мы о чем-то разговариваем — о незначительном, так, чтобы не молчать. И чувствуем: мы во власти чего-то глубокого, радостного, что в нас и чему я не знаю названия. Может, это и есть ощущение полной свободы?

Какие-то шорохи, невнятные вздохи, какой-то шепот. Силуэты повозок. Сонное бормотание людей, устроившихся на ночь на открытом воздухе. Великая бездомность народов, как кто-то назвал войну, но ведь войны уже нет?

Постукивают по тротуару шаги. Это мои шаги, они подлиннее и пореже. А Олины — постукивают отдельно, чаще и короче. Мы куда-то идем, я — ; один мир, она — другой. Мы идем рядом. Нам непривычно, чуть неловко, но нам и хорошо, потому что мы знаем: не должно быть двух таких миров, а должен быть один. Мы хотим, чтобы был один мир, затем и идем. Правда, вслух говорить об этом неудобно, но мы понимаем все без слов.

Улочка обрывается. Тут светлее. Какое-то поле. Мы садимся на теплую землю посреди шуршащих жестких стеблей. Со стороны Дуная веет сыроватой свежестью. Огромный звездный шатер над нами.

Не должно быть двух миров. Не должно. Мир один, и это только война с ее кошмарами и голодом разъединила его. Больше не должно быть голода и кошмаров. И этой противоестественной разъединенности.

Глубокая ночь. Кругом туман. Он заволок городок, поле, дорогу, а звезды стали резче и ярче. Туман вокруг, а в центре его — мы двое. Кажется, мы заблудились в тумане, но это не так. Мы сами не хотим выходить из тумана.

Я гляжу на лицо Оли. Гляжу и не нагляжусь. Ничего подобного я не видел — не умел смотреть, не понимал, и поэтому не видел. Лицо говорит, дышит, улыбается, спорит, оно ласкает, обижается, любит — и все в одно и то же время, и все тогда, когда уста сомкнуты, и даже тогда еще явственнее, чем когда оно говорит словами.

Ее лицо живет. Я не знаю, красиво ли оно. — мне сейчас оно кажется прекрасным. Ее глаза большие и чуть отсвечивающие в полумраке; ее лоб — я прикасаюсь к нему и осторожно глажу его; и нос, и губы, и шея — все прекрасно, и все неотделимо от того жгучего чувства близости, которое я только что открыл для себя. Как же прекрасна эта обыкновенная человеческая жизнь!

И я опять обнимаю Олю. И вновь ощущаю то же. Этому, наверно, нет и не будет конца. Она смеется и мягко отталкивает меня ладонями.

— Пошли, пора!

— А куда спешить?

— Так ведь утро скоро, утро.

Чудачка, думаю я. Теперь все иначе: мы свободны, и времени для нас нет.

— Пусть утро. Нет, не утро. — Я вдруг вспоминаю про часы, которые мне подарил Быковский: ребята нашли в роще неподалеку от Маутхаузена брошенный «мерседес» и в нем портфель, набитый часами.

Я достаю из кармана — маленькие, золотые, в форме луковки. Они тикают, я заводил их.

— Вот посмотри, — говорю я, уверенный, что до утра еще далеко.

Мы пытаемся разглядеть в темноте крохотный циферблат. Безуспешно.

— Утром посмотришь, — говорю я и кладу в ладонь Оли луковку-часы.

— Это мне? — не верит она.

— Конечно. Ты посмотришь, какая это прелесть. Оля вздыхает.

— Ты сможешь продать их, когда вернешься. Дома понадобятся деньги.

Смешная она: о чем заботится!

— Зачем мне деньги? Осенью я пойду в институт, буду получать стипендию.

— Купишь костюм.

— У меня есть костюм.

— Ну, часы, мужские.

— А часы я себе еще достану, если захочу. Бери! Она наконец смягчается.

— Если только ты еще достанешь… А то у меня, правда, ничего, ничего нет. Когда немцы угоняли нас, все палили, разбивали. Как мы теперь жить будем, — не знаю.

— Все наладится, Оля, — успокаиваю я ее. — Теперь мы будем еще лучше жить. Больше не будет войн, не будет фашизма. Красивой и умной будет жизнь, Оля, вот увидишь, и справедливой. А мы к тому же такие счастливые!

Она доверчиво прижимается к моему плечу, и мы молчим.

Звезды куда-то исчезают. Серая пелена тумана разрежается. Прочерчиваются контуры домов.

— Рассвет…

— Тикают, — радуется Оля. — Пошли?

Я надеваю пиджак, и мы выходим на дорогу. Мир, кажется, несколько изменился, стал более спокойным, что ли. Над Дунаем неподвижно повисла плотная белая полоса.

У ближайшего перекрестка прощаемся. Девушки занимают старый дом под массивной крышей — он наискосок от нас. Я долго не могу выпустить из своей руки шершавую ладонь Оли.

После завтрака мы с Пороговым сидим на подоконнике. Лицо его строго и немного задумчиво. Через час мы выступаем. Доведется ли нам еще когданибудь так запросто посидеть и поговорить?

— Тебе ко многому надо будет заново привыкать… Вот, может статься, встретишься ты в будущем с кем-нибудь из лагерных товарищей. Новая обстановка, новые обязанности, семья, женщины там, детишки. И тебя, возможно, кольнет, что встреча получится совсем не такой, как ты ожидал… как, впрочем, бывает и с другими встречами, в особенности когда их очень ждешь. — Порогов смотрит мимо меня, куда-то в стену. — Кстати, насчет женщин. Не думай, что это просто. Даже то, что называется мимолетной связью, не проходит даром — портит душу. Не надо так. Все это совсем не просто, как кажется. Но это между прочим.

Это, по-видимому, не между прочим, а главное, что он хотел сказать мне. И я благодарен ему, не за совет — в подобных вопросах голым умом, вероятно, ничего не решается, — я благодарен Порогову за его отцовски бережное отношение ко мне.

Опять смотрит мимо, теперь в окно.

— Значит, не хочешь со мной?

— Спасибо, но я думаю, что найду родных, я говорил…

Он предлагал мне стать его приемным сыном, и хотя моего родного отца давно нет в живых, я надеюсь, что жива мама.
4
Все в солнце: поля, перелески, зелень земли и сияющая необъятность неба. Голубой Дунай позади, затерялся где-то за холмами, и Альпы позади — я никогда не забуду их, — и Маутхаузен, и трудные годы — годы моей юности, отданные войне.

Мы шагаем в головной колонне. Шагает Порогов, Валерий, Иван Михеевич, полковник Шаншеев. Идут в пешем строю, как простые солдаты. Идут герои, для меня они всегда будут героями — организаторы и стратеги подпольной войны в концлагере. Идут коммунисты.

А мы идем за ними. Нас больше трех тысяч — бывших политзаключенных Маутхаузена. Свыше тридцати тысяч наших соотечественников осталось там, убитых и превращенных в пепел. Но сегодня они тоже идут с нами, незримо, ставшие частью нас самих. Это боль и горе, мужество и отчаяние первых лет войны идут по австрийской земле на восток. Мы возвращаемся из вражеского окружения на нашу советскую землю.

Только солнце. Оно блестит на листве придорожных лип, в разогретой траве, в капельках пота на наших лицах. Солнце и солнце, и хорошо, что сегодня много солнца!

Я шагаю тоже в головной колонне. В предыдущие дни я ехал на легковой машине, выполняя специальные задания уполномоченного по репатриации майора Манина. Вместе с шофером Леней мы внезапно появлялись в отдаленных местечках и живописных виллах в стороне от шоссе: проверяли, не задерживает ли кто-нибудь там наших людей. Я шел обычно первым, правая рука на пистолете в кармане пиджака (нашу колонну дважды обстреляли), Леня — за мной, шагах в двадцати, в одних трусах, косолапый, с автоматом на шее… Теперь пистолет лежит у меня в заднем кармане брюк, все тот же, подаренный моим камрадом Маноло. Я не отдал его американцам, когда 7 мая, наведя на нас орудие с танка, они потребовали, чтобы мы разоружились; я очень хотел бы привезти его домой как память о боях с эсэсовцами в Маутхаузене…

Только солнце. Пожалуй, оно начинает припекать слишком сильно. Воздух накаляется, ни один лист не дрогнет на разомлевших липах. Я снимаю фуражку и вытираю пот с лица.

— Дождь будет, — говорит Быковский. — Косточки чуют, да и трава очень пахнет, перед дождем.

Насчет травы верно. Вообще я замечаю, что после концлагеря у нас обострилось обоняние. Я не подозревал, например, что можно на расстоянии ощутить горьковато-сладкий запах коры лип, пресный запах воды, в реке, грустный теплый аромат клочка свежего сена.

— По-моему, впереди река, — говорю я.

— Впереди гроза, — вещает Жора.

— Да, будет гроза, — соглашается Быковский. — Парит.

— Не будет грозы. А речка — вон она! — Я показываю на голубую полоску воды, изогнувшуюся подковой в яркой зелени луга; эта подкова — примета счастья…

Мы переходим через каменный горбатый мостик и медленно взбираемся в гору.

— Только не упрятывали бы сразу в казарму, — вслух размышляет Жора. — Хотелось бы еще погулять. Вы знаете, что мы сейчас проходим по суворовским местам — Энс, Перг, Марбах? Потом я хотел бы съездить в Вену.

Лицо Жоры оживляется. Он мечтает когда-нибудь найти и поблагодарить двух венок из Красного Креста, которые 20 июня 1943 года пытались передать нам, военнопленным политрукам, в невольничий вагон корзинку с хлебом и кофе.

— А я согласен на казарму, — тоже оживляясь, говорит Быковский. — Старый служака. Дай-то бог!

Порогов идет размеренным, тяжеловатым шагом. Вероятно, устал. Конечно, устал, это видно и по напряженной спине и по ссутуленным плечам. И по тому, что умолк — больше не разговаривает и не шутит. Он мог бы преспокойно катить в машине вместе с майором Маниным, но не захотел.

На Порогове старый темный костюм, еще лагерный. На спине след от красной полосы, счищенной бензином. На голове вылинявшая фуражка-тельманка… Зря он все же отказался от нового костюма, который я раздобыл ему на вещевом складе. Он хочет переодеться только в свою армейскую форму — его, кадрового офицера, нетрудно понять.

Почувствовав мой взгляд, Порогов оборачивается.

— Жарко?


— Нормально, — отвечаю я.

— Не ври. Жарко. И нечем дышать, это перед грозой.

Они все правы: Быковский, Жора, Порогов. Небо над головой чисто, но на горизонте уже собирается предгрозовая муть.

Печет солнце. Остро пахнет травой. Начинает донимать жажда… И все-таки радость, главное, радость: сейчас будет встреча с советским командованием, и скоро, теперь уже очень скоро я обниму маму, сестер, поцелую родную русскую землю!

Ряды безмолвно подравниваются. Головы — выше. И волнение — я вижу закушенные губы, возбужденно поблескивающие глаза.

На перекрестке дорог столб с фанерными стрелками-указателями. На одном из указателей русская надпись: «Цветль. 1 км».

Это тот город, куда мы идем, а вернее сказать, пришли: за поворотом сквозь сияющую зелень листвы проглядывают первые дома, и над ними в дрожащем мареве — высокие стены какой-то старинной кирхи или монастыря.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница