Ольга Ожгибесова Белый бог с голубыми глазами



Скачать 316.88 Kb.
Дата19.11.2016
Размер316.88 Kb.
Ольга Ожгибесова
Белый бог с голубыми глазами
Драма в 2-х действиях
Действующие лица:

1. Александр Петрович Антонов, старик 95 лет.

2. Александр Петрович Антонов в возрасте 30-35 лет, начальник райотдела милиции

3. Андрей Тарасов, журналист, мужчина лет 40.

4. Иван - старший внук Антонова, молодой человек 25 лет.

5. Степан - младший внук, 18-20 лет.

6. Татьяна, женщина 45-50 лет, дочь Антонова

7. Шаман Хозымов, пожилой хант лет 60-ти.

8. Его жена.

9. Начальник тюрьмы

10. Сотрудник милиции в форме 30-х годов

11. Сотрудники НКВД:

- старший энкавэдэшник

- два его помощника.

12. Помощник Антонова, участковый милиционер в форме 30-х годов.

13. Сотрудники милиции, наше время:

- милиционер;

- мужчина в резиновых перчатках;

- молодой мужчина в гражданском.

14. Пожилые ненцы - около десяти человек

16. Старик - бухгалтер со счетами: маленький сухонький человечек в очках на веревочках, в костюме 30-х годов

17. Несколько пожилых женщин в довоенной одежде

17. Ханты: 10-15 человек.

I действие.

Сцена 1.

Действие происходит в 2002 году в маленьком, затерянном в сибирской тайге поселке.

Комната в захудалой гостинице. Дешевые обои на стене. Деревянная кровать. Тумбочка, на которой стоит настольная лампа, сохранившаяся с советских времен. Стол и стул. На столе - телефон, такой же древний, как лампа, и малогабаритный телевизор.

На кровати - тело, закрытое простыней. Возле него - мужчина в резиновых перчатках. За столом - двое мужчин. На одном - милицейская форма. Второй - молодой человек в гражданском, - что-то пишет под диктовку милиционера.
Милиционер (лениво, подавляя зевок. На лице его скука и безразличие):

…На теле обнаружены следы многочисленных ударов. Смерть наступила …

(поворачивается к мужчине в перчатках) … Что скажешь, медицина?

Мужчина в перчатках: Между десятью и двенадцатью часами ночи. Точнее пока не скажу.

Милиционер: …От 22-х до 24-х часов ночи, предположительно от асфиксии, а именно - от удушения подушкой…

В карманах погибшего обнаружены… сотовый телефон «Nokia», паспорт и служебное удостоверение на имя Тарасова Андрея Викторовича, корреспондента областной газеты, ручка шариковая, записка… Чего там в записке?



Молодой человек в гражданском (читает): Антонов Александр Петрович, улица Подгорная, 12…

Мужчина в перчатках (подходит ближе, заинтересованно): Ну-ка, ну-ка, Антонов?.. Так он же умер сегодня ночью!

Милиционер (скука исчезает с его лица): Умер? Убили?

Мужчина в перчатках: Упаси Господи! Никакого криминала! Ему 95 лет. Банальный инфаркт! Да это же Александр Петрович. Наш ветеран.
У милиционера снова гаснут глаза.
Молодой мужчина в гражданском: Интере-е-есно… Журналиста убивают, старик умирает, а в записке убитого его адрес… Может, между ними какая-то связь?

Милиционер (саркастически): Ага, старик журналиста кокнул и так расстроился, что дуба дал! Детективов начитался? Давай, пиши!

Свет гаснет
Сцена 2.

Деревенский двор. Основательный дом с высоким крыльцом. В глубине двора - хозяйственные постройки. Собака на цепи. Справа - забор, в нем - калитка. В центре двора Иван и Степан ремонтируют мотоцикл. С крыльца за ними наблюдает высокий, худой старик с суковатой палкой в руке, которой он пользуется вместо трости. Это Александр Петрович Антонов.

Антонов (высоким, скрипучим голосом): Угробили трещотку свою - и слава Богу! Покоя от вашего драндулета никому не было. Только и слышно: дрын-дрын-дрын! Дрын-дрын-дрын! Соседи плешь уже проели.

Иван (весело): А что соседям еще делать? Только за молодыми подглядывать да облизываться. Завидуют они, дед, завидуют!

(Подмигивает брату)

Антонов (визгливо кричит): Степка, дурья твоя голова! Сколь раз говорено: газетку подстилай, газетку! Глянь, штаны извозил! Опять мать ругаться будет! Ничего не бережете! Все, как в огонь…
На крыльце появляется Татьяна, его дочь.
Татьяна (устало): Будет вам, батя, командовать! Ну, что пристали к мальцам? Шли бы в комнату отдыхать. Опять полночи не спали, свет жгли.

Степан (ухмыляясь): Дед по ночам любовные романы читает. Начитается и ходит, мается. Вздыха-а-ает…
Вдвоем с братом смеются.
Антонов (стучит палкой о крыльцо): Распустила вас мать, распустила! Ну, погодите, доберусь, отхожу палкой по хребтам!

(Поворачивается, уходит в дом. Татьяна грозит сыновьям пальцем, уходит вслед за ним).

Степан (удивленно): Вот старый крендель! Сто лет скоро, а все туда же - кричит, командует! О душе пора думать, а он, слышь, Вань, он по ночам «Известия ЦК КПСС» штудирует.

Иван (смеясь): Ностальгирует, видать, по светлому прошлому… Хотя… что ему еще остается…
Сцена 3.

Комната Александра Петровича. Небольшая и несовременная. В ней застыло время. На полу - домотканые половики. Вдоль стены - старый диван, застеленный старым покрывалом. На стене - ручной работы ковер с лебедями - такие были очень популярны в 50-60-е годы. У другой стены - сервант на ножках. Традиционный парадный хрусталь. За стеклом семейные фотографии. В простенке между двух окон - большой портрет молодого Александра Петровича - в милицейской форме 30-х годов.

В центре комнатки - стол. На столе - журнал «Известия ЦК КПСС» за 1956 год.

Входит Александр Петрович, за ним следом - Татьяна.
Татьяна: Вы, батя, пока прилягте. Как обедать будем, я вас позову. Что-то вы в последние дни совсем спать перестали. Может, болит что? Давайте врачиху позову. Она звонила намедни, спрашивала…

Антонов: Мне, Таня, уже никакая врачиха не поможет. У меня одна болезнь - старость. От нее лекарства пока не придумано. Так что не дергай человека по пустякам.

(Подходит к дивану, садится, опирается обеими руками о клюку)



А что не спится… Так ведь без малого век за плечами. Вот и вспоминаю - год за годом, кирпичик за кирпичиком, из которых жизнь моя сложена. С людьми разговариваю…

Татьяна (с тревогой): С какими людьми, батя? С мертвыми? Их уж нет давно…

Антонов: Это для тебя - их нет, а для меня они - живые. Я с ними поговорю - на сердце легче станет. Вот так целыми ночами и беседую, и беседую…

Татьяна: Смотрите, батя, с такими беседами и до психушки не далеко!

Антонов (смеется дребезжащим голосом): В мои - то годы? Мне уже ничего страшно! Ну, иди, Таня, иди, я и вправду вздремнуть попытаюсь.
Татьяна уходит. Александр Петрович ложится на диван, закрывает глаза.

Сцена 4.

В той части комнаты, где он лежит, гаснет цвет. Ярко освещена сцена слева, отделенная перегородкой. Это кабинет. В нем - письменный стол, лампа, над столом - портрет Дзержинского. На другой - портрет Сталина. За столом что-то пишет человек в милицейской форме 30-х годов. В дверь робко стучит молодой Александр Антонов. На нем - деревенская одежда, в руке - узелок, в другой - листок бумаги.

Человек в милицейской форме: Войдите!

Антонов (входит, нерешительно топчется на пороге): Мне сказали - к вам… Я - по путевке, по комсомольской …

Человек в милицейской форме (встает из-за стола, выходит в центр комнаты, говорит уверенно, командым голосом): По комсомольской, говоришь? А что так робко? Не в институт благородных девиц поступаешь, в милицию. Смелее надо быть, решительнее! Как фамилия?

Антонов: Антонов…

Человек в милицейской форме: Отлично!
Берет у него бумажку, отходит к столу, листает документы, что-то читает. Антонов в позе, излучающей покорность, стоит у двери.
Человек в милицейской форме: Ну, что ж, Антонов, задача у тебя простая. Поедешь участковым в Осиновский район. Территория - за три дня не объедешь. Население - ханты да ненцы. Темнота! Край медвежий, тихий, особых хлопот не будет. В подчинение получишь одного милиционера. Транспорт - гужевой. Ну, а паек - сам знаешь: мука, сахар, крупа… В деревне твоей, небось, голодно было?
Антонов кивает.
Человек в милицейской форме (смеется, треплет Антонова по плечу): Ну, ничего! Теперь отъешься. Теперь ты - Бог и царь! Будешь сыт, пьян и нос, как водится, в табаке!

Сцена 5.

Хантыйский чум. В центре - очаг. Около него немолодая женщина - хантыйка. Она готовит еду. Здесь же, у огня, сидит немолодой хант, курит трубку и, раскачиваясь, что-то заунывно поет себе под нос. Это шаман Хозымов.

Распахивается полог чума. Входит молодой Антонов. На нем - хороший форменный полушубок, шапка с милицейской кокардой. Это все тот же Антонов и - одновременно - совсем другой человек. От робости не осталось и следа. От него веет уверенностью. Он холоден, чувство превосходства написано у него на лице.

Женщина отрывается от своего занятия, смотрит на Антонова с испугом. Но хозяин чума все так же невозмутимо курит, не отрывая взгляда от огня.
Антонов (Отряхивает снег с полушубка и снимает шапку. Говорит радостно и одновременно иронично): О, Хозымов! А вот и ты! Три дня, сукин ты сын, как волк, по всем стойбищам рыскаю, тебя ищу! С ног сбился. Чуть было в духов твоих не поверил, думал - прячут они тебя от меня. И ведь нашел-таки! Наше-е-ел!

Хозымов ( спокойно, с достоинством): Много слов говоришь, начальник. Зачем так много слов? Ты в мой чум пришел, начальник, ты - мой гость. Раздевайся, садись к огню, мясо есть будем, рыбу есть будем. Потом о деле говорить будем.

Антонов (скидывает полушубок, садится к огню): Твоя правда, Хозымов! На голодный желудок - какой разговор? Ты, смотрю, богато живешь - и мясо у тебя, и рыба… А все говоришь, что ханты бедно живут!

Хозымов: Зачем бедно, начальник? Олешки мал-мало есть, берданка есть - охота хожу… И люди меня не забывают. Я про их беды с богами говорю - люди меня благодарят.

Антонов (смеется): Вот и я говорю: дуришь народ! Ай-я-яй, Хозымов, вроде взрослый человек!
Жена Хозымова наливает в железные миски суп из котла, что стоит на огне, подает по очереди - сначала Антонову, затем мужу. Некоторое время мужчины молча едят.
Антонов: Хорош супец! Горяченький… Ну, порадовал, Хозымов, ты мою душеньку. Я - то думал, живым из тайги не выберусь, замерзну, пока за тобой бегаю.

Хозымов: Зачем приехал, начальник? Зима, однако, волки, однако… Три дня в тайге - много, однако. Разве Хозымов такой большой человек, что белый начальник дом свой забыл, женщина свой забыл, Хозымов ищет?
Антонов облизывает ложку, бросаете в чашку, чашку подает женщине.
Антонов: Ты, Хозымов, - не большой человек. Ты - большой сукин сын! Зачем людей баламутишь? Зачем против власти поднимаешь? Ханты - народ темный, шаманские бредни твои слушает, вредные разговоры ведет. А за такие разговоры - знаешь, что полагается?

Хозымов: Ханты - свободный народ. Ханты - гордый народ, однако. Сколько лет земля стоит - столько лет на ней ханты живут. Солнце на небе всходило - ханты уже на этой земле жили. Это наша земля, это наши озера. Верховный Бог Нуми -Торум хантам эту землю и эти воды отдал, чтобы они жить могли. Твоя власть зачем к нам пришла? Мы ее не звали. Ты в мой дом пришел - я тебя как доброго друга встретил. Хочешь есть-пить - Хозымов даст тебе есть-пить. Хочешь теплое место у огня - он уступит тебе теплое место у огня. Хочешь женщину любить - Хозымов жену тебе свою отдаст. Потому что ты - гость, и желание твое для хозяина - закон. Но если ты придешь как враг, разоришь мой очаг, угонишь моих оленей, силой возьмешь мою жену - разве не вправе я тебя наказать?

Антонов (ласково, но с угрозой): Ты, Хозымов, не путай божий дар с яичницей. Разве советская власть хантов грабит? Она вам, темным людям, свет несет! Учит вас, дурней, детей ваших лечит. А вы ее костерите почем зря! Нехорошо это, Хозымов, нехорошо. Ты - шаман, тебя люди слушают. Правду о советской власти надо рассказывать, а ты наговорами занимаешься.

Хозымов (все так же спокойно, не повышая голоса): Озера родовые рыбацким артелям зачем отдали, начальник? Это святые места, чужим людям нельзя там быть. Ханты там своим богам молятся. Боги за это позволяют им рыбу ловить. Артели ваши наших богов не почитают. Все испоганили, все порушили, над святынями надругались. В охотничьих угодьях зачем чужие люди хозяйничают? Детей хантов зачем белые люди увозят? Разве им мало своих детей? Даже при белом царе такого не было. При белом царе ханты были хозяевами на своей земле. Советская власть пришла, отняла у нас нашу землю…

Антонов (вскакивает): Ну, вот что, Хозымов, я думал, ты по причине своей неграмотности заблуждаешься, но теперь вижу, что ты - враг! Наипервейший враг Советской власти! Мне бы следовало шлепнуть тебя прямо здесь за твои антисоветские разговоры, но поскольку я при исполнении и на службе, то тебя, Хозымов, я арестую прямо сейчас, а завтра сдам, куда следует. А ну, руки! Руки, говорю, давай!
Хозымов протягивает руки. Антонов достает из кармана веревку, скручивает шаману руки, на свободном конце веревки делает петлю и одевает себе на руку.
Антонов (торжествующе): Теперь не сбежишь!

Хозымов (печально): … И отворилась дверь чума, и вошел белый бог с голубыми глазами и победил шамана…
Свет гаснет.
Сцена 6.

2002 год. Комната Антонова. Александр Петрович лежит на диване. Руки сложены на груди, словно у покойника, лицо запрокинуто, торчит острый нос. В комнату входят двое: Татьяна и незнакомый мужчина лет сорока в джинсах, клетчатой рубашке, поверх которой надет жилет с большим количеством карманов, через плечо - фотоаппарат. Это приезжий корреспондент областной газеты Андрей Тарасов.
Татьяна (оживленно и одновременно заискивающе. Видно, что она не совсем знает, как себя вести): Вот его комната, проходите, проходите… Сейчас мы Александра Петровича разбудим. Старость, знаете ли… По ночам бродит, днем спит…

Тарасов (указывает пальцем на спящего Антонова): Э… А он… жив?

Татьяна (бросает взгляд на отца, суеверно крестится): Да что же это вы, Господи! Жив, конечно! Батя, батя, проснитесь!


Трясет отца за плечо. Тот открывает глаза, смотрит недовольно на дочь.
Антонов: Ну?

Татьяна: Батя, гость к вам, из области… Журналист… Статью про вас написать хочет.

Антонов садится, наклоняется, нашаривает на полу свою клюку, опирается на нее.
Антонов(сварливо):Что такое? Какой журналист? Из какой газеты?

Тарасов (Делает шаг вперед. Оживленно): Александр Петрович, здрасьте!

(Протягивает Антонову ладонь, тот машинально жмет ее) Меня зовут Андрей Тарасов, я корреспондент областной газеты. В поселке вашем по делам службы. В администрации сказали, что вы - старейший житель района. И биография у вас боевая. Вот я и подумал: почему бы не сделать очерк о хорошем человеке? Если вы, конечно, не против.



Татьяна (суетливо). Он не против, не против! Да вы садитесь, товарищ корреспондент! Батя у нас человек заслуженный. У него и орден есть, и медали, и за Германию, и за Японию…

Антонов ( машет на дочь палкой): Ну, мели, Емеля… Чаю бы лучше принесла гостю!
Татьяна уходит. Антонов поднимается, ковыляет к столу, садится. Тарасов устраивается рядом. Достает из кармана маленький серебристый диктофон, кладет перед собой. Машинально берет со стала журнал «Известия ЦК КПСС», начинает его листать.
Тарасов: Историей интересуетесь?

Антонов: А что мне ею интересоваться? Я ее делал! И хорошую, и плохую…
Входит Татьяна, на подносе в ее руках - две чашки чая, вазочка с печеньем и конфетами. Ставит на стол.
Татьяна: Угощайтесь, будьте добреньки!
Задерживается на минуту, мнется, глядя на Тарасова, словно что-то хочет спросить.
Антонов (недовольно): Не торчи ты тут, Христа ради! Своих дел, что ли, мало? Или мужика никогда не видала?
Татьяна оскорблено вскидывает голову, поворачивается и уходит.

Тарасов усмехается, качает головой. Антонов берет у него из рук журнал.
Антонов: Здесь у меня доклад Хрущева на 20 съезде в 56-м году… Читали?
Тарасов отрицательно качает головой. Антонов вздыхает, открывает журнал на знакомой странице.
Антонов (сокрушенно): А я читаю… И никак в толк взять не могу… Сколько ж людей расстреляли! Сколько расстреляли! По всей стране… по всей… Разве ж мы знали? Разве ж мы могли подумать! Вот журнал в руки взял - и словно глаза у меня открылись!

Тарасов (недоверчиво усмехается): Да бросьте вы! Не знали… В ваших краях - лагерь на лагере, куда ни плюнь. И вы не знали?

Антонов: А что мы могли знать? Мы ж думали, что это только у нас … перегибы…
Сцена 7.

Вспыхивает свет на левой половине сцены.
На корточках полукругом сидят ненцы. Среди них большинство - старики. Несколько мужчин средних лет. Стол все с той же лампой. Тот же портрет Дзержинского на стене. Стандартный кабинет.

За столом - Антонов и полный человек в форме сотрудника НКВД. Это начальник тюрьмы.
Начальник тюрьмы: У меня твои ненцы - вот уже где сидят! (хлопает себя по правому боку) В печенке! Везешь и везешь! Везешь и везешь! Своей контрреволюции хватает. Тюрьма - не резиновая! Камеры переполнены, сажать некуда, а ты со своими националами! Они же от тюремной баланды мрут, как мухи. Им рыбу да оленину подавай, а в нашем меню таких блюд не предусмотрено!

Антонов (закидывает ногу на ногу, достает из кармана серебряный портсигар, достает папиросу, закуривает): Тебе же лучше! Скорее для других место освободится.

Смеются.
Антонов: (Серьезно): Шучу! Эти - особые. Восстание подняли, заложников взяли. Десять коммунистов - это тебе, брат, не антисоветские разговорчики. Тела по кусочкам по тундре собирали.

Начальник тюрьмы (недоверчиво оглядывает ненцев, молчаливо ожидающих своей участи): И не подумаешь! Значит, ярые враги советской власти? Контра? Ишь, морды хитрые! Посмотришь - прям агнцы божии, а у них, выходит, руки по локоть в крови. Ну, ничего, у нас не санаторий, мало не покажется.
Свет гаснет.
Сцена 8.

Комната Антонова. Антонов и Тарасов по-прежнему сидят за столом.
Тарасов: Сколько же им дали - за восстание?

Антонов: От десяти до пятнадцати… Но они, я думаю, и года не протянули. В тюрьме ненцу не климат. Туберкулез, инфекции опять же всякие. Ну, да не они первые, не они последние!
Встает, опираясь на клюку, выходит на середину комнаты. Смотрит вдаль, словно хочет кого-то рассмотреть.
Антонов: У нас в поселке все больше ссыльные жили. Их по весне, как лед сойдет, пароходами сюда привозили. Сгрузят, словно скот, на голом берегу - и будь здоров, не кашляй! А живучий был народ… Ох и живучий! В землю вгрызутся - глядишь: уже улочка образовалась. У кого - землянка, у кого - насыпушка… Ты пройди по поселку-то, пройди! И по нынешнюю пору еще торчат из земли крыши над этими норами. Сейчас-то там отребье всякое ютится, пьянь да зэки вчерашние, которым податься некуда. А тогда… (усмехается недобро) кулачье да недобитки белогвардейские. Ну, все, казалось бы, у них отняли: дом, имущество, жизнь привычную, в такие края сослали, куда Макар телят не гонял… Глянь, а уж тут целуются, там ребятенок плачет. Жи-и-изнь, брат ты мой, жизнь свое брала! (делает паузу) До поры до времени…

Не помню их лиц… Не помню их имен… На них приходила разнарядка из округа.



(поворачивается к Тарасову, смотрит внимательно на него). Знаешь, как бывает, когда где-то требуются работники? - приходит разнарядка: плотники, столяры, бухгалтеры… Вот и мне приходила бумага… (пишет рукой в воздухе) контрреволюционный заговор - пять человек, антисоветская агитация и пропаганда - пять человек, работа на иностранную разведку - пять человек… Разнарядка на смерть. Я сам должен был решить, кто и по какой статье пойдет.

Тарасов (делает шаг к нему): Как же так? Выносили им приговор, заведомо зная об их невиновности?!

Антонов (пожимает плечами): Знал и приговаривал…

Тарасов: Но о том, что их ждет, не могли не догадываться?!

Антонов: Догадывался, конечно. А что было делать? Отказаться? И что бы тогда ожидало меня? Оказаться среди тех, кому приговор уже был подписан? Но у меня была жена, были дети…

Тарасов: Разве у тех, кого вы назначали виновными, не было детей?..

Антонов: Я их не знал. Они были для меня чужими… Когда в стаде баранов выбираешь одного - того, кому суждено быть принесенным в жертву, разве ты смотришь ему в глаза? Разве ты вспоминаешь, каким маленьким и хорошеньким барашком он был?

Тарасов (с ужасом): Но люди - не бараны!

Антонов (усмехается): Нет? Если они не были баранами, то почему же шли на гибель, словно на заклание? Они и не думали сопротивляться. Я приходил в их сырые, темные избушки - один! И никто, слышишь, никто из них не только не попытался убить меня - не было ни слова проклятия в мой адрес! Хочешь знать, почему?

Тарасов: Почему?

Антонов (потрясает клюкой): Потому что это был не я - участковый Александр Петрович Антонов. Это была судьба в моем лице! А с судьбой не поспоришь. К тому же - в большинстве своем это были старики и старухи. Балласт, от которого нужно было избавляться, чтобы освободить место для тех, кто еще мог работать и приносить пользу государству…

Тарасов: Безумие! Вы вели себя, словно волк, уничтожающий больных и слабых оленей. Чистильщик леса, да и только! Что сделали вам эти несчастные старики? Ругали советскую власть? А за что им было ее любить? За то, что переломала и перепахала их жизни, отняла все, что можно было отнять?

Антонов: Легко вам сейчас рассуждать! Демократия! Свобода слова! Горбачев - подкаблучник! Ельцин - алкоголик! Путин - диктатор! Дали вам волю… Вот и профукали великую Россию!

(В голосе у него появляется железо, он стучит палкой об пол).

Тогда иначе нельзя было. Не расслабляться! Враг не дремлет! Враг только и ждет, что мы допустим промах. Тогда, почуяв слабину, он сожрет нас с потрохами!



Тарасов: Какой враг?! Да здесь на сотню верст, кроме волков и медведей, никого нет!

Антонов (сникая): Нам так говорили тогда… Разве вы, молодые, можете это понять? Мы просто выполняли приказы…
Свет гаснет.
Сцена 9.
Кабинет Антонова. За его столом - мужчина в форме сотрудника НКВД. На соседних стульях - еще двое, но явно ниже рангом.

Молодой Антонов ходит по кабинету, в руках у него бумаги, он читает вслух.
Антонов: Итак, силами районного отдела милиции арестовано сто человек. Заочным заседанием чрезвычайной «тройки» за антисоветскую агитацию и пропаганду все они приговорены к расстрелу. Ввиду удаленности поселка от окружного центра, сложности доставки приговоренных в окружную тюрьму, а также ее общей загруженности приговор рекомендовано привести в исполнение на месте.

Энкавэдэшник: Вопросов нет. Как будем действовать?

Антонов: Арестованные находятся в здании райотдела. Через дорогу, на пустыре, две хозяйственные постройки - конюховка и хомутовка. Обе сейчас пустуют. Предлагаю следующее. Арестованных по одному доставляем из райотдела в конюховку. Там приговор приводится в исполнение. Тела переносим в хомутовку. Следующей ночью производим захоронение.

Энкавэдэшник (зевая и потягиваясь): Принимается. Ну, что ж, тогда до вечера, товарищи.

Сцена 10.

Тот же кабинет, заполненный людьми. Все они - ханты, все - в малицах, унтах, шапках. Они сидят на корточках на полу. На столе стоит патефон. Играет веселая музыка. Но на лицах тревога. Люди о чем-то переговариваются между собой. Входит Антонов и его помощник, молодой милиционер. Оба вооружены пистолетами.
Милиционер (подходит к одному из арестованных, хватает его за рукав, заставляя подняться, толкает вперед): Давай на выход!
Ханты поднимают плач, кто-то падает на колени, начинает молиться.
Антонов (взмахивает пистолетом): А ну, тихо! Мы ведем его на допрос, с ним поговорят и отпустят. Вас всех сегодня отпустят, если будете себя хорошо вести…
Ханты утихают. Арестованный, которого за рукав держит помощник Антонова, с надеждой смотрит на начальника милиции.
Хант: Не обманешь, начальник? Домой пора, однако… Женка дома ждет, однако… Я тебе олешка подарю, начальник! Хочешь, два подарю… Не убивай, начальник!

Антонов (с силой толкает его вперед): Иди! Сказал же: поговорят с тобой и отпустят.


Втроем выходят из комнаты. Музыка играет все громче и громче. Ханты сбиваются в кучу, словно перепуганное стадо оленей, чутко прислушиваются. В момент, когда в музыкальной фразе возникает пауза, явственно слышен выстрел. Ханты снова начинают плакать и молиться.

Входят Антонов и его помощник.
Антонов: Следующий!
Молодой хант, плача, на коленях ползет к нему.
Хант: Не стреляй, начальник! Ты же Бог! Ты все можешь… Ты же обещал, начальник!

Антонов (Несильно пинает парня в бок ногой. Недовольно): Встань, будь мужчиной…
Вдвоем с помощником они подхватывают парня под руки, тащат его из комнаты. Обливаясь слезами, он безвольно повисает у них на руках.

Свет гаснет.
Сцена 11.
Высвечивается левая часть сцены. Это конюховка. В глубине - сено, на стенах висит лошадиная упряжь. На лавке сидит энкавэдэшник. Он курит. Рукава гимнастерки закатаны. Рядом лежит пистолет. Входят Антонов и милиционер, под руки они тащат молодого ханта, он уже не может идти сам. Подручные капитана принимают его и тащат в глубь конюховки. Парень кричит, упирается, его почти уносят, слышен плач.

Энкавэдэшник (устало): Много их там еще?

Антонов: Человек пятьдесят…

Энкавэдэшник: Вот черт! До утра провозимся! Может, остальных до завтра оставить? Днем раньше, днем позже…

Антонов: У вас же командировка до завтрашнего дня! Вы уедете, а я один пластаться буду? Опять же держать их тут опасно. Кто знает, что им на ум взбредет - терять-то уже нечего. Нет уж, нужно сегодня все закончить! Вам что, вы свое дело сделаете, а мне еще хоронить.

Энкавэдэшник: Ладно, уговорил! Замени меня - я передохну чуток.
Берет с лавки пистолет, протягивает Антонову. Тот колеблется несколько секунд, потом показывает ему свое оружие.

Антонов: У меня свой…
Идет в глубь конюховки, скрывается из виду. Раздается выстрел.

Свет гаснет.
Действие 2.
Сцена 1.

Комната Антонова. Он и Тарасов сидят за столом.
Тарасов: За одну ночь убить сто человек?.. Как они не сошли с ума?!

Антонов: Работа у них была такая… Обыкновенная работа…

Тарасов: А вы… вы тоже стреляли?

Антонов (вскрикивает резко): Нет! Нет, я не стрелял… Я только приводил их в конюховку. Я не стрелял!
Тарасов встает, ходит по комнате, собираясь с мыслями. Антонов следит за ним напряженно.
Тарасов: Что было потом?

Антонов: Тела лежали в хомутовке до следующего вечера. Ночью, когда поселок уснул, мы погрузили их в сани и вывезли в лес за поселком. Убитых пришлось раздеть - в своих малицах они занимали слишком много места. Управились лишь за три поездки. В лесу разожгли костер, чтобы прогреть землю, но копать все равно было трудно. (Усмехается) Зима… Уложили штабелем и засыпали. Через день все занесло снегом… Малицы у них были красивые - хотели продать, но потом побоялись: все ж таки ручная работа, вдруг родственники увидят - разговоры лишние ни к чему.

Тарасов: Никто про эту могилу не знает?

Антонов: Нет! Помощник мой на войне погиб. Я, когда в сорок шестом вернулся, пытался ее найти, хотя бы знак какой-то поставить. Да куда там! Тайга… Все заросло. Решил молчать, никому ничего не рассказывать. (берет журнал со стола) В 56-м, когда культ личности разоблачили, вся страна содрогнулась, узнав, сколько их, безвинно расстрелянных… И я содрогнулся: есть и моя доля в этих миллионах. Пусть малая, пусть ничтожная, но - моя. Признаться - боялся. Все-таки ветеран войны, заслуженный человек! Правду открыть - уважение к себе потерять… Меня и без того после смерти Сталина из органов вычистили. Видать, не оправдал доверия.

Тарасов (усмехается): Ну, у нас за участие в геноциде пока еще никого не расстреляли и не повесили. У нас все старательно делают вид, что никакого геноцида и не было. Так, издержки социалистического производства. Ревностное исполнение служебных обязанностей. Пожурили бы для вида, а потом пожалели и по головке погладили: мол, пострадал за то, что службу верно нес.

Антонов: Так то в России! А у нас поселок маленький, все друг друга знают. Живы жены, дети, внуки тех, кто расстрелян той ночью в конюховке. Как я мог им правду сказать? После этого только бы и оставалось, что вещи собрать да бежать на край земли. Хотя… (смеется) Куда уж дальше! Дальше только Полярный круг.

Тарасов: Выходит, все-таки боялся?

Антонов: Не то, чтобы боялся… Но почему я один за всех должен наказание принимать? Время такое было. Нам отдавали приказы, мы их выполняли. А если бы не я, то - меня…

Тарасов: Почему же сейчас решили рассказать? Я же не спрашивал! Я же к вам, как к ветерану, как к герою войны пришел. Вы же понимаете - обо всем, что от вас услышал, я напишу… Тысячи людей прочтут. Зачем вам эта огласка?

Антонов: Что мне суд людской! Все мои сверстники да-а-авно уже на том свете. И мне бы пора лежать рядом с теми, кого я в мерзлую землю закопал. Да видно, Бог мою душу не принимает, пока не покаюсь. Может, миссия моя на этой земле такая - правду рассказать? Может, я долго живу, потому что они так мало жили?

(Встает, делает несколько шагов).

Я не сплю по ночам. Дочь говорит - старость. Не-е-ет, это - совесть! Они приходят ко мне, встают у изголовья (поворачивается, показывает крючковатым пальцем на диван, туда, где в простенке висит портрет молодого Антонова в гимнастерке с портупеей через плечо). Шаман Хозымов… Он бежал из тюрьмы и повесился, не дожидаясь, пока его снова поймают и расстреляют.

Восставшие ненцы. Они умерли в тюрьме - все до единого.

Хант по имени Тошвань - я этапировал его в окружную тюрьму. Он умер по дороге - не выдержало сердце.

Ссыльный бухгалтер с рыбзавода - маленький, сухонький человечек в очках на веревочках вместо дужек. Он не хотел расставаться со счетами - думал, что они ему еще понадобятся. И сейчас помню, как брякали костяшки в такт его шагам.

(рассмеялся трескучим старческим смехом) Его расстреляли по 58-й за антисоветскую пропаганду.

Я закрываю лицо руками - только бы не видеть их! Но они говорят: посмотри на нас! Посмотри на нас, белый Бог с голубыми глазами! Мы живы, пока ты жив, но когда ты умрешь, мы должны остаться жить - в памяти других людей, которым ты расскажешь о нас… Ты должен нам эту жизнь!



Они называли меня белым Богом! Я и был Богом!!! (поднимает вверх руки. Говорит торжественно и благоговейно) Я карал и миловал! Я распоряжался их судьбами и самими жизнями. Я был воплощением верховной власти - один на тысячи верст вокруг! А теперь… (сутулится) Теперь они берут реванш. Они не дают мне умереть. Они лишают меня моего неотъемлемого права - права на смерть. Так же, как я когда-то лишил их права на жизнь…
Садится на стул у стола.

У двери в комнату стоит Татьяна. Она пришла за чашками, но, услышав рассказ отца, не рискнула войти.

Тарасов (взволнованно ходит по комнате): Вот черт! Кто бы мог подумать, что дежурный поход к герою войны обернется такой сенсацией?! Александр Петрович, если завтра я договорюсь с машиной, вы сможете показать нам хотя бы примерное место захоронения? Мне кажется, для полного успокоения вашей совести надо хотя бы памятник на могиле поставить. Ну, не знаю… родственникам сообщить… Прессу позвать… Говорят, война закончится, когда будет похоронен последний солдат. Может, согласие в нашей бедной стране наступит, когда мы вспомним о каждой безвинно загубленной жизни… А? Как вы думаете, Александр Петрович?

Антонов (устало). Может быть… Мне уже все равно. Я покажу это место. Конечно, покажу. Поступайте, как знаете… Как сочтете нужным.

Тарасов: Ну, что ж, тогда до завтра!
Выходит из комнаты. Татьяна отступает в сторону, Тарасов ее не замечает. Убедившись, что журналист ушел, Татьяна входит в комнату. Антонов по-прежнему сидит на стуле.
Сцена 3.
Татьяна (делает несколько шагов, приближается к отцу. Она в шоке от услышанного): Батя, что вы наделали?!

Антонов: О чем это ты?

Татьяна: Зачем вы ему рассказали?

Антонов (негодующе): Ты слышала? Подслушивала?

Татьяна ( говорит быстро, возмущенно, срываясь на крик): А вы хотели, чтобы я из газет узнала, о чем вы тут говорили? Вы хотели, чтобы завтра утром на меня показывали пальцем и говорили: вот, смотрите, дочь того самого Антонова, который признался, что расстреливал людей?

Антонов (взвиваясь со стула, фальцетом): Я не стрелял!

Татьяна (машет на него рукой): Сидите уже, батя! Стрелял - не стрелял, какая теперь разница! Господи, стыд-то какой! Позор-то какой! (мечется по комнате). Вот, батя, чем вы отплатили мне за ласку, за заботу! Вот, что вы мне в наследство отписали! Клеймо дочери палача! Ну, ладно, мне… Я старая уже…Мне - плюнь в глаза, скажу - божья роса… А мальчикам-то за что? За что?! Вы о них, батя, подумали?

Антонов (упрямо): Подумал! Вот о них как раз и подумал. Грех на мне, Таня, большой грех! Если я его не искуплю, он на них ляжет. Дети искупают грехи своих родителей… Я для них этого не хочу. Хочу, чтобы свою жизнь они с чистого листа начинали…

Татьяна: С чистого? Да на них весь поселок пальцем показывать станет! Старухи будут плевать им вслед! А ханты… Да шаманы проклянут нашу семью до седьмого колена! Этого вы для них хотите?!

Антонов (встает, ковыляет к дивану, ложится на него, закрывает глаза): Не о чем говорить! Дело сделано… Будет так, как я сказал. Иди, Таня, иди! Что-то устал я…

Татьяна: Ну да, вы, батя, всегда все решали сами! Теперь у меня на многое открылись глаза. Помню, когда я была совсем маленькой, вы брали меня с собой на демонстрацию… Помните, батя? Вы несли меня на руках, на моем пальтишке был приколот большой красный бант, а в руке я держала флажок. Господи, вспомнить сейчас смешно, что это была за демонстрация! (Невесело смеется) За десять минут колонна проходила из одного конца поселка в другой. Оркестр играл революционные песни - отвратительно фальшиво, как я сейчас понимаю, но тогда мне казалось, что они играют замечательно! Но не в этом дело. Дело в том, что вас, батя, как мне тогда казалось, жители поселка уважали. До сих пор помню, как снимали они шапки и кланялись при встрече. А я была так горда тем, что вы - мой отец, что вы несете меня на руках, и я возвышаюсь над всеми! Выходит, это было не уважение… Это был страх! Да-да… Столько лет прошло, вы давно уже не были участковым, но вас продолжали бояться! А вот меня, маленькую девочку с красным бантом на груди и красным флажком в руке, не любили. А-а-а, теперь я понимаю, почему девочки из класса не хотели со мной дружить! Я думала, они просто завидуют мне: красивой одежде, вкусной еде и - главное! - завидуют тому, что у меня есть отец… Такой отец! Заслуженный! Вернувшийся с войны… С орденами и медалями! У них не было ни того, ни другого, а часто и третьего - у моих одноклассниц. Но получается, что они даже не завидовали! Они ненавидели меня так же, как их отцы и матери ненавидели вас, батя! Они родились с этой ненавистью, они росли вместе с ней, взрослели и старились…

А я любила вас, батя! Я так гордилась вами! Гордилась тем, что я - Антонова! Мою фамилию произносили с придыханием. Когда я входила в магазин, женщины, да и мужчины замолкали, а бывало, что и пропускали без очереди… Наверное, чтобы я поскорее ушла… Лишь много позже, уже девушкой, я поняла, что это были ненависть и страх… Я задыхалась от этой всеобщей нелюбви… Однажды спросила маму: за что?! Она не смогла мне ответить, потому что сама не понимала этого. Она чувствовала то же самое!



Антонов (открывает глаза): Ложь! Она никогда не говорила мне ничего подобного!

Татьяна: Говорила, батя, говорила! Сколько раз она предлагала вам уехать! Но вы же не соглашались! Здесь вы были Антоновым! Тем самым Антоновым, перед которым склоняли головы и снимали шапки! А вот я уехала! Я вырвалась из этого ада. И была так счастлива, когда ходила по улицам другого поселка, и никто - слышите, батя?! - никто не узнавал меня и никто не смотрел мне вслед, проклиная!

Антонов: Почему же ты вернулась?

Татьяна: Почему? Разве не вы позвали меня, когда умерла мама, и кто-то должен был позаботиться о вас? Разве не вы напомнили мне о моем дочернем долге? Но я боялась возвращаться… Помню, как мы шли с мальчиками с пристани, таща за собой чемоданы и дорожные сумки, и я опускала голову, чтобы случайно не встретиться взглядом с кем-нибудь из прохожих… А потом… Потом я вдруг поняла, что все изменилось. Они умерли - те, кто вас ненавидел и боялся… Они умерли - все! Вы пережили их страх! Вы победили всех! И я снова стала гордиться вами.

Теперь вы хотите, чтобы то время вернулось? Чтобы на Ваню и Степу показывали пальцами и говорили: это внуки того самого Антонова?! Но они же гордятся своим дедом! Это ничего, что иногда они вас не слушают, что подшучивают над вами. На самом деле мальчики гордятся тем, что они - ваши внуки. И что будет с ними, когда откроется ваша тайна?!



Антонов: За все в жизни надо платить, Таня! Жаль, что я понял это только сейчас… Ты говоришь, я победил… Все не так, Таня, все не так. Это они победили меня. Достали из своих могил…

Иногда я думаю: почему все случилось именно так? Прокручиваю в памяти прожитые годы и вдруг с ужасом понимаю, что продал душу дьяволу за шесть килограммов муки… Да-да, именно так: за шесть килограммов муки и один (поднимает руку, показывает один палец) килограмм сахара! Это был месячный паек милиционера. И я польстился… на сладкую жизнь. Почему? Да потому что мать пекла лепешки напополам с травой… Я был голоден. Всегда был голоден. Еда снилась мне по ночам…

Но знаешь, о чем я думаю? Если бы муку и сахар давали, к примеру, в танковом училище? Или в летном? Может, я стал бы танкистом или летчиком? И пал на войне смертью храбрых? Или получил бы звезду героя?.. Но чем больше я об этом думаю, тем отчетливее понимаю: для тех, кого я отправлял на смерть, не изменилось бы ровным счетом ничего! Ничего! Потому что не я нажимал на курок. Я просто был тем самым курком, на который нажимал чей-то палец. Не было бы меня - на этом месте оказался бы другой человек, который выполнял бы приказы точно так же, как выполнял их я… (с усмешкой) Пять человек - за антисоветские разговоры, пять - за связь с иностранной разведкой…
Свет гаснет.
Сцена 2.

Двор дома Антоновых. Иван и Степан по-прежнему возятся с мотоциклом. Из дома выходит Татьяна. На лице у нее нет ни кровинки. Подходит к сыновьям.
Татьяна (растерянно): Дед-то наш… Совсем с ума сошел…
Парни не обращают на нее никакого внимания. Татьяна толкает Ивана в плечо.
Татьяна: Вань, слышь, что говорю!

Иван (недовольно): Ну, чего еще, мам?..

Татьяна: Дед журналисту такого наговорил! Напишет теперь… Господи! Позору не оберешься… Как людям в глаза будем смотреть?..

Степан (весело, обращаясь к брату): Наврал, небось, с три короба!

Иван: Ага, герой войны, блин! Зэков всю войну охранял, пороху не нюхал… А как медали наденет - фу ты, ну ты, ножки гнуты…
Парни хохочут. Татьяна плачет, закрыв лицо руками.
Иван: Мать, ты чего?! Ну, чего ты, мать?! Ну, пошутил я, пошутил! Зэков тоже кому-то надо было охранять. Ну, он же сам рассказывал, как ему повезло, что на фронт не попал! Мать!

Татьяна ( вытирает лицо фартуком): Дурачье вы! Лишь бы позубоскалить. Дед журналисту рассказал, как людей невинных расстреливал.

Иван: Чего-о-о-о?!

Степан: Не фига себе!

(одновременно)



Иван: Когда?

Степан: Кого?

Татьяна: В 37-м … Хантов … В конюховке, там, где сейчас детская музыкальная школа стоит. Вы-то не знаете, а я хорошо помню эту конюховку.

Иван (недоверчиво): Это через дорогу от ментовки, что ли?
Татьяна кивает головой и снова начинает плакать.
Степан: Мам, ну что ты, ей-Богу, как маленькая! У деда уже старческий маразм. У него крышу сносит, а ты его слушаешь… Какие ханты? Какие расстрелы? Дед всю жизнь на хозяйственной работе. Из чего он мог расстреливать?

(Хватает большой гаечный ключ, вытягивает руку, щурит глаз, словно прицеливается) Из топора и лопаты?



Иван (становится серьезным): А ну, ша, Степа! Дед до войны в поселке участковым был. Так что было ему из чего расстреливать. (смотрит на мать) Думаешь - правда?

Татьяна (кивает, продолжая плакать): Что же делать? Вот старый дурень! Какую беду на нашу голову накликал! Если люди узнают… Заклюют, житья не дадут!

Степан: Да мы-то здесь причем? Дед виноват - с него и спрос!

Иван (зло): Много ты в людях понимаешь! Себя на их место поставь. Как бы ты себя чувствовал, если бы знал, что на соседней улице убийца твоего отца или деда живет? И как живет! Тут тебе и пенсия, и лекарства бесплатные, и газетки на дом. Крышу починить? - пожалуйста, Александр Петрович! Колодец выкопать? - пожалуйста, Александр Петрович! Ах, дед, дед, ну и подсунул ты нам мину замедленного действия. 65 лет ждала своего часа!

Татьяна: А, может, журналиста, того… Ну, попросить, чтобы не писал, а? Ну, объяснить ему: мол, дед старый, в беспамятство впал, небылицы сочиняет, напраслину на себя наговаривает. Ну, не зверь же он! Нас, может, пожалеет: меня, вас вот… Мы -то с вами причем? Мы -то с вами не виноваты…

Иван (сквозь зубы): Хорошо - беспамятство!..

Степан (нерешительно смотрит на брата): Может, и правда, сходить, поговорить с ним… Взять с собой… это… (щелкает себя по горлу) ну, для смягчения разговора… А, Вань?

Иван (задумчиво): И сходим. Чего ж не сходить. Вот свечереет - и пойдем!
Сцена 3.

(Левая сторона сцены)

Гостиничный номер. Кровать, заправленная казенным покрывалом. Тумбочка с телефоном. Письменный стол, на нем настольная лампа и маленький телевизор. В полутемной комнате никого нет. Распахивается окно. В него заглядывает Степан.
Степан: Пусто! Давай, подсади!
Перелезает через подоконник. В окне появляется Иван. Степан помогает брату забраться в комнату.
Степан: И что теперь?

Иван: Блокнот ищи! Журналисты без блокнотов не ходят. Все записывают. По телику видал.
Начинают шариться в тумбочке, в столе. Степан смотрит под кроватью, вытаскивает оттуда дорожную сумку. Вытряхивает на кровать все ее содержимое. Там пара чистых рубашек, носки, нижнее белье, бритвенные принадлежности. Никакого блокнота нет.

Степан (жалобно): Нет ничего! Что теперь?

Иван (огрызается): Не знаю! Ждать будем, пока не придет. Если боишься, вали отсюда, без тебя разберусь!

Степан (обиженно): И ничего я не боюсь…
Он не успевает договорить, в замке поворачивается ключ и в комнату входит Тарасов. Парни замирают на месте.
Тарасов (наживает на клавишу выключателя. Вспыхивает свет): О, да у меня гости!

(Он, конечно, испугался, но старается не подать виду, тем более, что агрессии парни не проявляют. Более того, они растеряны и сами немного напуганы). Погодите-ка… Я, ребята, вас, кажется, знаю… Вы - внуки Антонова Александра Петровича! Ну, точно! Я видел вас во дворе, вы чинили мотоцикл. Ну, как? Починили?


Братья переглядываются. Осознание того, что он один против них, придает им уверенности.
Иван (говорит нарочито грубо): Ты нам зубы не заговаривай! Записи где?

Тарасов: Какие записи?

Степан (взбодрившись, делает шаг вперед): Такие! У деда был? Бредятину, которую он нес, записывал? Гони блокнот!

Тарасов (усмехаясь): Ах, вот оно, в чем дело! Ну, предположим, не такая уж и бредятина. Я был в районном архиве. Подняли дела за 37-й год. Все точно: сотня арестованных. Всем вынесен смертный приговор. И приведен в исполнение. Доклад об этом подписан вашим дедом. Если учитывать его признание, то…
Он не успевает договорить. На него кидается Иван, хватает его за грудки, начинает трясти.
Иван: А мне плевать, в чем он признался! Не было этого, понятно?! Не было! Кого там судили, кто там расстреливал… А деда наш не причем! Ясно?!
С силой толкает Тарасова. Тот падает на кровать, ударяется головой о стену, вскрикивает, хватается рукой за голову. Вторую вытягивает перед собой, словно пытается защититься. Братья стоят, сжав кулаки, готовые в любую минуту вновь броситься на него.

Тарасов (торопливо): Хорошо, хорошо! Я понял, ребята! Я все понял! Не было, так не было… О чем разговор, боже мой! Я все понимаю… Очень не хочется ворошить прошлое… А кому хочется? Вот и деду вашему - не хотелось. Полжизни не хотелось. А оно пришло к нему, это прошлое, и в окошко - тук -тук! Тук-тук! Он от него убегал всю жизнь, а оно догоняло. Он - убегал, а оно - догоняло… Прошлое в нас занозой сидит, и ноет, ноет… Знаете, фронтовики рассказывали: ногу снарядом оторвет - а она болит, ноет в непогоду. Понимаете, после войны столько лет прошло, эта нога давно уже в пыль превратилась, а все ноет… Покоя не дает. Как врачи этот феномен называют - не знаю. Может, память тела? Но у человека помимо тела еще и душа есть. И у нее, у души - своя память. И наше прошлое для души - как нога отрезанная. Нет его, а болит… И таблетками эту боль не вылечишь. Одно для души лекарство. Раскаяние называется… Раскаялся человек - и глядишь, хотя прошлого не изменишь, но легче ему стало. Только искренне нужно раскаяться. Понимаете, искренне! Иначе не поможет… А вы… Вы, парни, у деда своего единственную надежду на излечение отнимаете. Он с чистой душой хочет уйти из этого мира. Вправе ли вы ему мешать?!

Иван (срывается на крик): Заткнись, урод! В другом месте читай свои проповеди! Давай записи! Где они?! Живым не выйдешь, если не отдашь!

Тарасов (старается говорить спокойно): Ну, что ты! Что ты! Зачем так волноваться? Записей никаких нет! Если, конечно, ты имеешь в виду бумагу… Диктофон… У меня диктофон…
Аккуратно, осторожным движением он просовывает два пальца в карман своего жилета, выуживает оттуда диктофон, похожий на маленькую ручку.
Тарасов: Вот видишь? Сейчас я сотру запись рассказа вашего деда. Я ее просто сотру. Ты позволишь мне это сделать?

Иван (подскакивает к нему, выхватывает диктофон): Дай сюда!
Бросает на пол и топчет его ногами. Тарасов делает движение, словно хочет подняться и остановить Ивана, но тут же обессилено опускается на кровать.
Иван (торжествующе): Вот так! Вот так!

Тарасов (огорченно): Что же ты наделал? Зачем? Ты уничтожил всю мою работу! С чем я вернусь в редакцию? Что я теперь напишу? Достаточно было стереть всего одну запись! Всего одну!

Иван: Ничего не напишешь - и замечательно! Значит, и про деда не напишешь…
Он поворачивается, готовый уйти. Но Степан, потрясенный всем происходящим, продолжает смотреть на журналиста и видит, как на губах у того мелькает усмешка.
Степан (напряженным голосом): Он напишет!

Иван (непонимающе): Что?

Степан (поднимает руку и показывает на Тарасова, вжавшегося в угол кровати): Он напишет! У него же все в голове. Ему не нужны никакие записи. Разве такую историю можно забыть?

(Голос его начинает дрожать, рука трясется)

На самом деле ему наплевать - и на деда, и его раскаяние. И на нас ему тоже наплевать. Ему нужна сенсация! Признание убийцы! Сто расстрелянных за одну ночь! Просто «Мумия возвращается» какая-то… (Степан начинает всхлипывать). Пуля в затылок - так тогда приводили приговор в исполнение? Кто такое простит? Как жить после этого? А? Ах-ха-ха…


У Степана начинается истерика. Он смеется и плачет одновременно. Иван смотрит на брата испуганно, бросается к нему, обнимает за плечи, гладит по голове, словно маленького.
Иван: Степ, ну что ты! Успокойся, слышишь? Успокойся! Все уже, все, пойдем домой, пойдем… (Поворачивается к Тарасову) Видишь, что ты наделал? Убить бы тебя!..
Степан (взвизгивает): Убить! Нельзя его отпускать! Нельзя!
Решительно идет к Тарасову. Иван медлит мгновение, потом бросается вслед за братом.
Тарасов: Не надо, ребята! Не делайте этого! Остановитесь! Вы пожалеете…
Свет гаснет. Голос Тарасова обрывается. Он пытается сопротивляться. Слышны звуки ударов, сопение, ругань, затем чей-то короткий вскрик.
Степан: Держи его!

Иван: Подушку… подушку давай!
Все стихает. В полной темноте раздается голос Антонова-старшего.
Антонов: Они называли меня белым Богом! Я и был Бог!!! Я карал и миловал! Я распоряжался судьбами и жизнями. Я был воплощением верховной власти - один на тысячи верст вокруг!..
Сцена 4.

Комната Антонова. Полумрак. Александр Петрович ворочается на диване, пытаясь уснуть. То подтыкает подушку. То откидывает одеяло, то вновь натягивает его на себя. Садится на диване, тяжело дышит, растирает рукой грудь. От черной стены отделяется тень. Антонов вскрикивает, вскакивает и снова садится на диван. Тень - это шаман Хозымов. Он медленно приближается, встает у изголовья.
Антонов (Машет на него рукой. Говорит испуганно, слабым голосом.): Что ты? Зачем ты? Зачем?
От стены отделяется еще одна тень, затем еще одна, и еще, и еще… Комната наполняется молчаливыми фигурами. Это те, к чьей смерти Антонов так или иначе причастен: ненцы, умершие в тюрьме, старик-бухгалтер со счетами, несколько пожилых женщин, наконец, ханты, в расстреле которых он принимал участие. Нарастает тревожная музыка, тени кружатся в молчаливом танце. Кружатся все быстрее, смыкая кольцо вокруг высвеченного ярким светом дивана, на котором сидит испуганный старик. У него перекошено лицо. Не в силах произнести ни слова, открыв рот, он смотрит на эту пляску теней. Наконец, не выдерживает, вскакивает - круг расширяется, и он оказывается в центре этого хоровода - высокий, худой, в белых кальсонах и в такой же нательной рубахе. Он простирает к ним руки и кричит.

Антонов: За что?! За что?! Я же покаялся! Покаялся!
Опускается на колени, безмолвно рыдает, падает на пол и замирает.
Свет гаснет.
Сцена 5.

(Левая сторона сцены).

Комната в гостинице. На кровати - тело, закрытое простыней. Возле него - мужчина в резиновых перчатках. За столом - двое мужчин. На одном - милицейская форма. Второй - молодой человек в гражданском, - что-то пишет под диктовку милиционера.
Милиционер (лениво, подавляя зевок. На лице его скука и безразличие):

…На теле обнаружены следы многочисленных ударов. Смерть наступила …

(поворачивается к мужчине в перчатках) … Что скажешь, медицина?

Мужчина в перчатках: Между десятью и двенадцатью часами ночи. Точнее пока не скажу.

Милиционер: …От 22-х до 24-х часов ночи, предположительно от асфиксии, а именно - от удушения подушкой…

В карманах погибшего обнаружены… сотовый телефон «Nokia», паспорт и служебное удостоверение на имя Тарасова Андрея Викторовича, корреспондента областной газеты, ручка шариковая, записка…


Свет гаснет.
Конец.





База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница