Общество(а) и социальные системы: определяя местоположение и границы



Скачать 367.17 Kb.
страница1/2
Дата11.11.2016
Размер367.17 Kb.
  1   2

И.Ф.Девятко


Модернизация, глобализация и институциональный изоморфизм: к социологической теории глобального общества.
Общество(а) и социальные системы: определяя местоположение и границы. Классическая социологическая теория, описывая свой основной предмет изучения – общество, определяла его скорее как структурный принцип, как способ организации человечества, т.е. как видовое или даже функциональное понятие, а не как локализованный в пространстве и времени уникальный объект. Классические теории, в частности, рассматривали закономерности развития отдельных «обществ» как функцию их количественного роста: чем больше население, тем сложнее социетальная организация и выше внутренняя дифференциация. Как убедительно показывает А.Б.Гофман [1], при таком подходе пределом эволюции и дифференциации, логической «конечной точкой», является общество, охватывающее всё человечество. Иными словами, с точки зрения «отцов-основателей» социологии, венцом социетальной эволюции могло стать исключительно всечеловеческое общество. И действительно, Сен-Симон писал о неизбежном сближении просвещенных универсальной гуманистической философией европейских народов под эгидой единого правительства (распространяя свои идеи через периодическое издание “The Globe” [2, p.5]). Дюркгейм, отдавая дань либеральному патриотизму своего времени, все же утверждал, что результатом всё большей дифференциации должно быть всё более терпимое, абстрактное и «неэтатистское» коллективное сознание, ибо только оно может успешно интегрировать непрерывно увеличивающееся разнообразие внутри общества; и, следовательно, в долговременной перспективе лояльность к конкретному государству будет ослабевать, а границы между локальными обществами – стираться [3, Кн.2, Гл.2,3]. Даже М.Вебер, куда более близкий к полюсу «либерального национализма», если такое словосочетание допустимо, предполагал, что основной вектор современности – рационализация, - неизбежно заключит не только Запад, но и весь остальной мир, в «железную клетку» современного хозяйственного устройства – а именно, в универсалистские рамки технического рационального контроля, обезличенных инструментальных отношений между людьми и господства специализированного экспертного знания ([4, сс.205-207], подробный анализ веберовской позиции см.: [5, сс.22-25; 6, pp.30-35]).

Но даже если бы столпы социологической традиции не задумывались о перспективах всемирного общества, оно само с неизбежностью стало бы предметом размышлений в мире, где значительная доля живущих отчетливее представляет себе облик Утёнка Дональда или Маргарет Тэтчер, нежели лицо соседа с пятнадцатого этажа или даже черты давно не виденного родного дяди (либо, если воспользоваться остроумным примером, найденным Э.Гидденсом, в мире, где первым коллективным ритуалом, на который приглашают заезжего антрополога жители отдаленной африканской деревни, оказывается просмотр нелегальной видеокопии фильма «Основной инстинкт» [7]).

Определяя глобализацию в качестве предмета социологического анализа, имеет смысл предварительно решить, когда начинается и, возможно, когда или чем заканчивается этот процесс движения к всемирному обществу. С одной стороны, при узком терминологическом подходе, едва ли имеет смысл говорить о глобализации до начала Эпохи великих географических открытий (XV-XVI вв.), т.е. до того момента, когда были найдены твёрдые доказательства того, что Земля имеет форму, приближенную к шарообразной. Иными словами, речь может идти о начале Нового времени. С другой стороны, как отмечает Гидденс [7], сама распространенность соответствующих терминов в современных мировых языках – от простой глобализации, globalization, globalisierung до страшной mondialisation – подтверждает актуальный характер процесса, который этими терминами описывается (и, заметим, концепцию “рефлексивной глобализации”, предложенную Гидденсом). Видимо, в своем предельном смысле, глобальное общество – это единые общество, экономика и культура, занимающие весь Земной шар. Причем «единое» отнюдь не значит полностью интегрированное. Как замечает один из первых современных теоретиков глобализации Р.Робертсон, единое общество или единая культура могут быть раздираемы конфликтами, а единая экономика может быть полем беспощадной конкуренции монополизирующих групп [8, pp.25-31]. Представление о мире как «едином» означает наличие соотнесенности, универсальной системы координат, позволяющей описывать даже непримиримые и воинствующие идеологии или группы в этих общих рамках. В частности, даже фундаменталистские антизападные и/или антикапиталистические течения вынуждены пусть негативно, но соотносить себя с Западом и капитализмом, т.е., в терминах Робертсона, релятивизировать себя. В конце концов, такая релятивизация, расположение всего мира «рядом», делает невозможным радикальный изоляционизм. Глобализация, в данной перспективе, это прежде всего невозможность «не знать ничего другого», поскольку даже практическое применение самых жёстких о-граничивающих предписаний в едином мире требует их интерпретации с точки зрения всепроникающих реалий этого мира: как должен истинно верующий относиться к клонированию людей? Может ли мусульманин приобретать долю в активах немусульманского банка? Следует ли члену жреческой касты ездить в метро?

Суммируя, можно сказать, что полностью реализованное глобальное общество – это общество, в котором географические барьеры и политические границы ни от чего не ограждают. М.Уотерс прямо определяет глобализацию как «процесс, в котором географические ограничения, налагаемые на социальные и культурные установления, отступают, и в ходе которого люди всё более осознают, что эти ограничения отступают» [2, p.3].

Менее очевиден ответ на вопрос о том, каков собственно пусковой механизм процесса глобализации. Ясно, во всяком случае, что, описывая этот специфический механизм, не стоит ограничиваться ссылками на классические эволюционистские концепции экстенсивного роста размеров общества. Даже самые древние из известных нам империй вовлекались в фатальный цикл «расширения-распада» отнюдь не по причинам острой нехватки Lebensraum. По замечанию М.Манна, уже Саргон Аккадский (Древний), создавший в конце XXIV века д.н.э. эффективную сеть военной, политической и идеологической власти на пространстве в несколько сотен километров в длину и ширину, немедленно столкнулся с дилеммой: «С одной стороны, источником его особой военной силы были <покоренные> пограничные территории (marches) и он не желал видеть никакой другой военной силы, исходящей оттуда же. С другой стороны, в своих походах он зависел теперь от снабжения из орошаемых центральных областей. Он должен был оседлать и центр, и приграничные области, добиваясь большей интеграции между ними. Но пограничные территории никогда не кончаются: имперские успехи создают новые приграничья, и с этой поры находящиеся по краям народы, все ещё непокоренные, втягиваются в сферу имперского влияния» [9, p.162].

Более адекватные неоэволюционистские теории модернизации, справедливо рассматриваемые многими как “предтечи” современных рассуждений о глобализации, неоднократно и, видимо, справедливо критиковались за их неспособность объяснить природу межгосударственной социоэкономической стратификации и их “избирательное невнимание” к решающей исторической роли экономической и политической зависимости “отсталых” обществ в формировании современного капиталистического хозяйства (10; 11; 12; 13). Невзирая на названные теоретические и политические слабости теорий модернизации, их несомненный вклад в современные теории глобализации (“культуроцентрические”, политико-экономические и др.) заключается в подчеркивании особой роли западных государств в процессе преднамеренного и непреднамеренного распространения либеральной демократии, западной культуры и капиталистической экономики во всемирном масштабе [2, pp.13-19]. Западная Европа – не просто колыбель глобализации, но и её испытательная площадка, где раньше всего проявляются глобальные тенденции – от попыток национального строительства (в других терминах, сепаратизма) до «демонтажа» национальных государств.


Модернизация, глобализация, институциональный изоморфизм: спор о начале. Некоторые теоретики помещают источники глобализации в глубь веков, признавая, впрочем, что лишь модернизация привела к интенсификации этого процесса, другие трактуют глобализацию как проявление или побочный эффект постиндустриализации, «конца организованного капитализма» и распространения постмодернистской культуры. В любом случае, именно модернизация в своих главных «ипостасях» – индустриализма и капитализма – создает обобщенные средства обмена, преодолевающие географические и политические границы. Совершенные средства транспортировки и коммуникации, минимальные гарантии политического участия и личной свободы, конвертируемые бумажные и электронные деньги – это ключевые результаты модернизации, без которых глобализация была бы невозможна.

Структурно-функционалистская концепция модернизации, представленная прежде всего в работах Т.Парсонса, определяет вполне конкретные критерии «модернизированности» обществ [14;15]. Такими критериями выступают «эволюционные универсалии» - базовые приспособления, обеспечивающие выживание и стабильность общества на каждой эволюционной стадии. Возникновение собственно современных обществ Парсонс связывал с ключевыми универсалиями 1) бюрократической организации, 2) рынка и денег, 3) универсалистской правовой системы, 4) демократической модели принятия решений в публичной и частной сферах [15]. Чем дальше продвигаются общества по пути эволюции, тем более похожи они становятся, тем более торжествуют универсалистские ценностные ориентации, абстрактные интеллектуальные стандарты, функциональная специфичность в работе отдельных подсистем, рациональность и аффективная нейтральность социального взаимодействия. Однако ключевой в процессе модернизации является всё же индустриализация. Как полагал ученик Парсонса М.Леви, общество является тем более модернизированным, чем более успешно его члены используют неодушевленные источники энергии и орудия для максимизации результатов своих усилий, при этом чисто технических преимуществ в эффективности достаточно для того, чтобы при контакте с модернизированным обществом общество более традиционное встало на путь подражания – не из стремления соответствовать высшим эволюционным императивам, а из простого человеческого желания отдельных членов традиционного общества сделать труд более производительным и улучшить материальные условия жизни. Иными словами, стандартная структурно-функционалистская теория обосновывает неизбежность всеобщей модернизации, и под вопросом остаются лишь условия её устойчивости. Столь же неизбежными оказываются последствия модернизации – глобализация культуры и изоморфизм политических институтов. Их предпосылки – ориентация на индивидуальные достижения, толерантность, инструментальная рациональность и прочее, - с необходимостью возникают из «логики индустриализации». Очевидной слабостью структурно-функционалистской теории «глобализации как эффекта модернизации» (помимо упомянутых выше) является то, что она основывается на чрезмерно сильном и труднодоказуемом предположении об «анизотропии влияния». Неплохо справляясь с объяснением распространения политико-административных, технологических или культурных образцов из центров модернизации к периферии (такая динамика исторически характерна, например, для отношений «Север-Юг»), эта теория оказывается несостоятельной при попытке объяснить многочисленные случаи диффузии периферийных/полупериферийных образцов в страны модернизированного «ядра» – от наиболее тривиальных примеров вроде распространения моды на японский менеджмент уже в 1950-е-60-е гг. до нынешнего горячо обсуждаемого экспорта элементов и целостных структур неформальной (т.е. частной, неогосударствленной) экономики из стран Центральной и Восточной Европы в страны Запада. Возможным способом преодоления этих теоретических слабостей может стать принятие альтернативных (или, возможно, дополнительных) идей из довольно далекого источника - теории институционального изоморфизма, первоначально разрабатывавшейся в социологии организаций в попытке объяснить, “что делает организации такими похожими” [16]. Эта теория утверждает, что со времён классического веберовского анализа капиталистического рационального порядка источники изоморфных изменений в организационных полях стали радикально иными, поскольку механизмы рационализации и бюрократизации переместились с конкурентного рынка в сферы государственной и профессиональной организации. Она также описывает три порождающих институциональный изоморфизм процесса, которые ведут к этому результату – миметический, нормативный и принудительный (коэрсивный)1. Рассматривая общества как «федерации организаций» (термин М.Манна), можно применить эти достаточно общие идеи к созданию более убедительного, в сравнении со стандартным модернизационным, объяснения того, «что делает общества такими похожими».
Начало глобализации или упадок капиталистической мир-системы? Как говорилось выше, уже в 70-е–80-е гг. теории модернизации стали объектом критики, носившей не только столько идеологический, сколько содержательный характер. Описывая систему современных обществ как совокупность относительно независимых единиц со сходной динамикой, модернизационное теоретизирование не просто игнорировало очевидность взаимозависимости и взаимосвязи индивидуальных “динамик”, но и фактически отказывало в полноценном воплощении исходному для структурно-функционального подхода универсальному принципу прогрессирующей дифференциации и относительной автономизации подсистем и элементов общества. Утверждать, что мировое общество является единым целым, состоящим из неэквивалентных и в ряде отношений неравных частей, значит принимать трактовку этого общества как “дифференцированного единства” (термин Н.Лумана), отдельные элементы которого, обладая ценностной автономией, всё же сохраняют целостность благодаря системе массовой коммуникации, охватывающей и описывающей все актуальные различения (см., в частности, [8; 17]. Можно сказать, что всё более эффективные формы интеграции становятся неизбежным результатом далеко зашедшей дифференциации. Эта системная интеграция проявляет себя и во всё более обобщенном характере обмена – индивидуальными талантами, капиталами, технологиями и т.д., - и как всё более сложная ценностная система, способная квалифицировать и легитимировать всё более возрастающее многообразие целей и способов действия.

Одной из самых влиятельных современных теорий, описывающих историческую логику процесса дифференциации мира как целостной социальной системы, стала концепция И.Уоллерстайна. Опираясь на более ранние теории «империализма» (в том числе на известную работу В.Ленина), Уоллерстайн представил достаточно детальный и безусловно новаторский анализ возникновения современной мировой системы, который опирается на представление об исходно экономическом базисе её становления2.

Уоллерстайн рассматривает возникновение и эволюцию глобальной социальной организации как целостной, относительно замкнутой международной системы обществ, основанной на разделении труда между обществами-компонентами, которые, в свою очередь, характеризуются разнообразием исторически изменчивых культур и политических структур доминирования.

С точки зрения И.Уоллерстайна, исходной единицей для анализа процессов дифференциации, интеграции и социальной эволюции является не отдельное общество, а мировая (глобальная) социальная система. Мировая система обладает имманентной динамикой: определяющие ее развитие силы не зависят от внешнего окружения системы, а также от социальных процессов, происходящих внутри составляющих систему обществ; дифференциация частей мировой системы выражается в международном разделении труда, обеспечивающем самодостаточность системы в целом. Кроме того, всякая мировая система включает в себя множество культур, которые в совокупности образуют воспринимаемый отдельными деятелями «весь мир» [11, pp.347-348].

Уоллерстайн говорит о трех основных типах мировых систем, или мир-систем, которые в целом соответствуют основным стадиям социальной эволюции. Самый ранний тип мир-системы – это мир-империя, которая политически интегрирует многообразие локальных культур. В качестве примеров мир-империй Уоллерстайн рассматривает, например, Древний Египет, Римскую империю, Россию эпохи крепостного права. Второй и господствующий в Новое время тип мир-системы – это мир-экономика (или мир-хозяйство). Мир-экономику составляют политически независимые государства (т.е. «национальные государства» в общепринятом смысле), каждое из которых обычно формировалось или формируется вокруг единой национальной культуры. Входящие в мир-экономику государства объединены общей хозяйственно-экономической системой. Единственный исторически известный пример мир-экономики – это современная, или европейская, мир-экономика, в которую включены и существовавшие прежде или ныне существующие социалистические государства с плановой экономикой. Третий из типов мир-системы – мир-социализм, - является сугубо теоретической конструкцией, до сих пор не нашедшей исторического воплощения. Мир-социализм представляет собой единую политико-экономическую систему («мировое правительство»), в которой культурная дифференциация полностью вытеснит экономическое неравенство и политическое разделение современных национальных государств.

Впервые представленный Уоллерстайном в книге «Современная мир-система» [11] анализ исторического возникновения и эволюции европейской мир-экономики быстро приобрел статус классического. Уоллерстайн прослеживает истоки возникновения современного капиталистического хозяйства и характерного для последнего экономического и политического неравенства стран и регионов вплоть до конца XV – начала XVI вв. Уже в этот ранний период мировое хозяйство, не являясь собственно империей, приобретает масштабы и некоторые черты империи: «Это “мировая” система не в силу того, что она объемлет целый мир, а потому что она больше любой юридически определенной политической единицы. И это - “мир-экономика ”, ибо основная связь между частями этой системы является экономической, хотя и подкрепленной в некоторой степени культурными связками и …политическими установлениями, и даже конфедеративными структурами» [11, p.15].

Национальные государства – это единицы политической организации мир-экономики, обеспечивающие устойчивость социальных и культурных условий капиталистического производства и берущие на себя его конечные издержки. Последнее обстоятельство позволяет понять причины сохранения каждым национальным государством роли крупнейшего экономического агента, осуществляющего централизованную фискальную политику и обладающего монополией на производство основного платежного средства капиталистической экономики – денег3. Немаловажной представляется и историческая роль политической организации современных государств в возникновении и регулировании деятельности монополий, обеспечившей «первотолчок» к экономической экспансии капиталистической системы в глобальном масштабе (монополии контролируют цены и обеспечивают сверхрентабельность производства; в результате возрастает ценность капитала относительно других факторов производства, монопольные цены становятся источником сверхприбылей, что ведет к формированию «подвижного» и временно свободного капитала, срастающегося с банковским; это, в свою очередь, ведет к ускоренному накоплению и возникновению финансовой олигархии; монопольный капитал не инвестируется полностью в производство, а вывозится в поисках новых рынков более дешевого труда и рынков сбыта, прибыли реэкспортируются, начинается новый цикл экспансии)4. Однако было бы упрощением полагать, что отношения между государствами, экспортирующими капитал, и вновь включаемыми в мировую систему государствами сводятся к неравному материальному обмену, т.е. к «эксплуатации». Само сохранение лидирующей роли тех или иных государств тесно связано с их способностью производить и перераспределять финансовый, инновационно-технологический, интеллектуальный и т.п. «избыток», так что в интеграции элементов мирового хозяйства, помимо рыночного обмена, значимую роль играют реципрокные и редистрибутивные отношения. Развитые государства неизбежно включаются в подчас обременительную для них игру, гомологичную той «игре щедрости», которую М.Салинз столь убедительно описал применительно к политической экономии примитивных обществ, где политическая роль племенного лидера тесно связана с необходимостью перераспределять реальный или воображаемый экономический излишек5. Суммируя вышесказанное, можно сделать вывод о том, что фундаментальные процессы дифференциации в современной мир-экономике как социальной системе затрагивают прежде всего не индивидов, корпорации или даже классы, а целые государства.

Современная мир-экономика, согласно Уоллерстайну, состоит из трех типов государств-участников:



  • «ядерные» высокоразвитые государства, обладающие сильной и эффективной политической организацией, занимающие господствующую позицию в мир-экономике и извлекающие максимальную выгоду из международного (всемирного, в терминах Уоллерстайна) разделения труда;

  • “периферийные” государства, служащие преимущественно сырьевой базой мир-экономики, управляемые слабыми правительствами и экономически зависимые от “ядра” (некоторые страны Азии, большая часть Африки и Латинской Америки);

  • “полупериферийные” страны, занимающие промежуточное положение по степени политической автономии внутри мир-системы, производящие менее технологичную продукцию и в какой-то степени зависящие от “ядерных” государств экономически (государства Центральной и Восточной Европы, быстро развивающиеся страны Юго-Восточной Азии и др.).

Основой дифференциации мир-экономики является, как уже говорилось, международное разделение труда: близость к “ядру” прямо пропорциональна доле высококвалифицированного (в том числе, организационно-управленческого) труда, а также достигнутому уровню капитализации. “Ядерные” страны обычно являются также эмитентами более “твердых” валют, обладающих высокой относительной покупательной способностью (т.е. высокими показателями паритета покупательной способности), тогда как полупериферийные и периферийные страны имеют более “мягкие” национальные деньги, в пределе зависящие от “твердых”, что закрепляет и усиливает исходное экономическое неравенство.

В работе [11], дополненной позднее еще двумя томами [12;13], Уоллерстайн на богатом историческом материале прослеживает основные этапы возникновения экономического господства, лежащего в основании современной мир-системы: от географической экспансии и работорговли, служившей источником сверхдешевой рабочей силы в начальной фазе формирования капиталистического хозяйства, до современной дифференциации рынков рабочей силы в разных зонах мир-экономики. Разные зоны современной мир-экономики в разные периоды ее развития специализировались на производстве различных типов работника, например, страны Западной Европы «поставляли» правящий класс, менеджеров, квалифицированных рабочих, Африка – рабов и т.д. С точки зрения Уоллерстайна, преобладание свободного рынка труда в центре и несвободного рынка менее квалифицированного труда на периферии – это не просто характеристика, но и фундамент капиталистической мир-экономики. Выравнивание экономического развития, т.е. всеобщая модернизация и «освобождение труда», стали бы концом мир-экономики и ознаменовали бы переход к мир-социализму.

Проводимый Уоллерстайном анализ современной мир-системы по преимуществу историчен и позволяет проиллюстрировать последний теоретический тезис на обширном конкретном материале. Уже с момента возникновения мир-экономики неравенство и неравномерность развития входящих в нее государств являлось важнейшим условием ее функционирования и основой для системной интеграции ее частей. Первый этап в возникновении мир-экономики из исчерпавшей себя экономически и политически феодальной системы (XV-XVI вв.) был отмечен прежде всего процессами географической экспансии и колонизации, в результате которых отдельные страны, сформировавшие первоначальное «ядро» системы (например, Испания, Нидерланды, Англия) и отдельные господствующие группы получили доступ и к обширным сырьевым ресурсам «периферийных» областей, отныне втянутых в мир-систему, и к сверхдешевой рабочей силе, источником которой была работорговля. Последняя стала стратегическим экономическим ресурсом, обеспечившим начальные условия накопления капитала. На втором этапе развития мир-хозяйства (XVI- первая треть XVII вв.) осью системной дифференциации становится разделение труда. «Ядерные» части капиталистической системы характеризуются все более свободным рынком труда: здесь контроль над рабочей силой носит преимущественно экономический характер, а сама рабочая сила постепенно становится все более квалифицированной. В полупериферийных зонах к рабочей силе применяются и внеэкономические методы принуждения, преобладают такие формы менее квалифицированного и зависимого сельскохозяйственного труда, как издольщина, барщина и т.п. В периферийных зонах (колонии) преобладает зависимый, рабский труд.

Для третьего этапа становления капиталистической мир-системы ключевой становится политическая дифференциация. Уже в XVI в. европейские абсолютные монархии становятся ключевыми экономическими агентами зарождающегося капиталистического хозяйства (эта роль позднее перейдет к капиталистическим предприятиям). Экономическое могущество «ядерных» государств гарантируется возникающей примерно в это же время эффективной бюрократической структурой государственного управления, а также построением национальных армий, которым передается монопольное право легитимного использования насилия для обеспечения внутренней стабильности государств. Усиление экономической роли государств сопровождается усилением конкуренции между ними за ведущую роль в центре капиталистического мир-хозяйства. Уоллерстайн подробно прослеживает названные процессы (XVII-XVIII вв.), анализируя, в частности, историю приобретения и постепенной утраты этой ведущей роли Нидерландами, а также историю борьбы за гегемонию двух «ядерных» государств – Франции и Англии, завершившейся в конечном счете победой последней [12;13]. В работе [13] подробно анализируются процессы дальнейшей консолидации и стабилизации “ядра” современной мир-экономики в период 1730-е – 1840-е гг. Основное внимание Уоллерстайн уделяет роли, которую сыграли в такой консолидации и стабилизации промышленная революция в Англии, Французская революция, освобождение американских колоний. В частности, Уоллерстайн стремится показать, что Французская революция объективно способствовала приведению мировой культурно-идеологической системы в соответствие с требованиями капиталистической экономики, т.е. возникновению новой “геокультуры” (парадоксальным образом, однако, она затормозила экономическое развитие самой Франции, “навсегда” уступившей Англии положение гегемона капиталистической системы). В этот же период консолидации “ядра” в периферию мир-экономики включаются области, относившиеся прежде к ее “внешнему окружению” (Российская империя, Индия). Условием включения в мир-экономику “внешних областей” являлся переход от периодического ввоза товаров из этих областей в “ядерные” государства к систематическому торговому обмену, в ходе которого “внешние” страны сами начинали импортировать товары, произведенные в “ядерных” странах. (Такой обмен с самого начала носил неравный характер, принося максимальные выгоды “ядерным” странам и усиливая экономическую зависимость периферии и полупериферии.) В этот период мировая капиталистическая система становится глобальной в буквальном смысле – “мир” капиталистического хозяйства покрывает весь земной шар, “регионы, которые прежде не являлись даже частью внешней области мир-экономики, втягиваются внутрь” [13, p.129].



Представленный Уоллерстайном в работах 1970-1980-х гг. анализ важнейших этапов эволюции современной мир-системы основан на несколько расширительном и не лишенном противоречий использовании термина “социальная эволюция”. В более поздних работах, и особенно в статье [22], Уоллерстайн прямо признает эту противоречивость и пытается прояснить свою концепцию эволюции. С его точки зрения, возможны две эпистемологических позиции в использовании термина “эволюция”, первая из которых, в сущности, не выходит за пределы удобного краткого обозначения и post factum описания тех исторических процессов, которые в действительности имели место. Термин “эволюция” в этом случае является сугубо дескриптивным и его использование подразумевает алеаторную социальную онтологию, представление об исторических процессах как основанных на игре случае, на далеком от необходимости стечении исторически сложившихся обстоятельств. Вторая трактовка эволюции имеет определенный «телеологический» привкус, как в утверждении о том, что желуди эволюционируют в дубы [22, p.1]. В этом случае описываемый относительно какого-то конкретного момента результат эволюции некой сущности (в частности, социальной системы) является закономерным, «вписанным» в ее внутренние механизмы наподобие того, как программа биологического развития организма вписана в его генетический код. Такая трактовка эволюции подразумевает формулировку неких законоподобных пропозиций. В этом случае структурная эволюция социальной системы является пусть и не неизбежным, но в некотором внеличном смысле «преднамеренным» результатом. Уоллерстайн следующим образом формулирует свое отношение к этим альтернативным эпистемологическим позициям: «Я убежден, что предметом изучения в социальных науках является эволюция исторических систем. Поскольку последние являются и системными (закономерными), и историческими (алеаторными), ни одна из двух описанных трактовок эволюции не является удовлетворительной для моих целей. Я скорее верю в то, что все исторические системы действительно эволюционируют во втором смысле, т.е. их исторические траектории вписаны в их структуры, но лишь до определенной точки. И эта точка представляет в некотором смысле истинную «точку» (“…is in some sense truly a point…”) или почти «точку». Под этим подразумевается, что поскольку всем структурам присущи внутренние противоречия (или, точнее, они сами являются противоречивыми), с течением времени «эволюция» определенной структуры достигает «точки», когда необходимые структурные подстройки становятся более невозможны и парализующие последствия противоречий далее не поддаются ограничению и сдерживанию. Когда такая «точка» достигнута, дальнейшее развитие уже не может объясняться структурой; оно становится алеаторным. Флуктуации становятся более или менее непредсказуемыми, небольшие воздействия ведут к большим последствиям, происходит бифуркация, ведущая к возникновению новой системы. Но возникающая структура этой новой системы является «непредсказуемой» и никак не вписанной в структуру той исторической системы, из которой она возникла и которая стала нежизнеспособна…» [22, p.2]. Следовательно, невозможны общие законы человеческой эволюции как таковой (за исключением самых абстрактных и не имеющих конкретного эмпирического содержания), однако возможны закономерности, описывающие внутреннюю логику эволюции отдельных исторических систем. Соответственно, лишены эмпирической почвы суждения о неизбежности прогресса или прогнозы, касающиеся будущих социальных систем (точка зрения, не вполне согласующаяся с более ранними представлениями Уоллерстайна о возможности возникновения мир-социализма как исторической системы, если, конечно, не рассматривать указанную возможность как сугубо логическую). Таким образом, сколь-нибудь плодотворное применение термина “эволюция” во втором из вышеуказанных смыслов возможно лишь для стадии нормального, относительно устойчивого функционирования исторической системы, и скорее бесполезно при описании стадий упадка, бифуркации или возникновения новой исторической системы “на развалинах” старой [5].

Применительно к современной капиталистической мир-экономике, находящейся в фокусе исследований Уоллерстайна, также можно утверждать, что она не является уникальной или даже единственной когда-либо существовавшей мировой социальной системой, однако она представляет собой весьма своеобразный тип исторической системы. Возникнув как одна из возможных мир-экономик (даже не первая исторически), она смогла просуществовать достаточно долго, чтобы институциализировать капиталистический способ производства в качестве своей формативной структуры. Кроме того, современная «европейская» мир-экономика оказалась не только единственной мир-экономикой, но и единственной мировой системой, включившей в свои границы весь Земной шар, т.е. первой истинно глобальной исторической системой. Как и другие мир-системы, она функционирует посредством наложения закономерных структурных ритмов (циклов) и трендов, линейных векторов спонтанных трансформаций, носящих собственно исторический характер. В отличие от всех иных мир-систем, она имеет уникальный перводвигатель, встроенный в нее в качестве структурного принципа – стремление к «бесконечному» накоплению капитала. Конечно, капиталистическое накопление – черта, в разной степени свойственная и другим историческим системам (и даже, с психологической точки зрения, многим людям, жившим в самые разные исторические эпохи). Однако лишь современная мир-экономика имеет встроенные структурные механизмы, создающие постоянное «давление» капиталистического накопления, интенсивность которого к тому же возрастает по мере эволюции самой мир-экономики. Институты последней обеспечивают постоянное и усиливающееся вознаграждение для тех, кто аккумулирует капитал, а также наказание для тех, кто этого не делает. Именно эти структурные «давления» на протяжении примерно четырех столетий обеспечивали устойчивость мир-экономики относительно внутренних сил, способных изменить ее природу или приостановить ее дальнейшее развитие. Уоллерстайн идентифицирует главные механизмы капиталистического производства, обеспечивающие непрерывность капиталистического накопления: коммодификация и монетаризация производства, превращающие всякое нетоварное производство в нерентабельное; разнообразие форм контроля над трудом; неравный обмен между «ядром» и периферией; существование неспециализированных групп монополизирующих капиталистов, действующих как «антирынок» (термин Броделя) и др. Сейчас, однако, структура капиталистического накопления, как полагает Уоллерстайн, практически утратила свою эффективность и исчерпала возможности адаптации и сохранения постоянства «внутренней среды». Иными словами, капиталистическая мир-экономика достигла в своей эволюции той «точки», когда само употребление термина «эволюция» утрачивает эвристический смысл и всякие предсказания будущего современной исторической системы лишаются строго научных оснований. Всё же в работах последних лет Уоллерстайн выдвигает вполне определенные соображения относительно причин, делающих неизбежной скорую «смерть капитализма» [19]. Большая часть этих причин, по его мнению, тесно связана с издержками всепланетного торжества капитализма, т.е. с той самой его «последней стадией», которую более оптимистичные теоретики склонны рассматривать как некий новый процесс – глобализацию. Среди этих причин, ограничивающих дальнейшие возможности ускоренного накопления капитала, такие вековые тренды, как необратимое исчерпание ресурсов сельского населения (ключевого источника дешевой рабочей силы); долгосрочная тенденция к росту доли оплаты труда в стоимости продукции, ставшая результатом постепенной демократизации политических режимов и, соответственно, увеличения политической силы представителей наемного труда – тенденция, ведущая к предельному уменьшению нормы прибыли; приводящая к тому же конечному результату невозможность дальнейшей «экстернализации» экологических издержек в силу отсутствия в глобальном мире свободных мест, в которые можно было бы «бесплатно» сбрасывать токсические отходы капиталистического производства и т.д. Даже если уоллерстайновский взгляд на глобализацию как летальную стадию капиталистической системы хозяйства чересчур мрачен, трудно отрицать неизбежность скорых радикальных перемен. В конце концов, мы живем в революционную эпоху конца наличных денег и привычных форм денежного обращения, последствия которой могут быть не менее радикальны, чем последствия Промышленной революции.

Очевидно, однако, что глобализация не сводима к экономико-технологическому измерению. Политическое и культурное измерения глобализации также становятся предметом специального теоретического анализа (достаточно ещё раз упомянуть работы Р.Робертсона, Э.Гидденса и др.). Более отчетливой стала и необходимость проблематизации пространственно-временных аспектов глобализации.


  1   2


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница