Об определении предмета политической экономии; и о методе исследования, свойственном ей



страница1/5
Дата07.11.2016
Размер0.68 Mb.
  1   2   3   4   5
Об определении предмета политической экономии;

и о методе исследования, свойственном ей*.
[309] Не вникая глубоко в природу и цели определения предмета, можно вообразить себе, что определение предмета науки занимает, вероятно, одно и то же место как в хронологическом порядке, так и   в большинстве случаев   в дидактическом. Так как научный труд любой науки обычно начинается с попытки выразить [310] в сжатой, лаконичной формулировке то, что эта наука из себя представляет, и в чем она отличается от других, то можно предположить, что структура такой формулировки естественным образом предваряет успешное развитие [1836: самой] науки.

Это, однако, далеко не так. Определение предмета науки почти неизменно не только не предшествовало, но и шло следом за созданием самой науки. Подобно окружной городской стене, оно воздвигается не для того, чтобы служить вместилищем для сооружений, которые могли бы возникнуть позднее, а для обозначения пределов скопления уже существующих. Люди не вымеряли почву, пригодную для улучшения, перед тем как начали бросать в неё первые зерна; они не разделяли сначала области человеческого исследования на правильные отсеки, а затем*   начинали собирать факты с целью найти им соответственное размещение;** они действовали в менее систематической манере. По мере того, как открытия накапливались, либо одно за другим, либо целой группой в результате продолжительного осуществления исследования по единообразному принципу, последовательно сохраняемые факты согласовывались и образовывали агломерат в соответствии с их индивидуальным родством [друг с другом]. Факты сами*** подразделялись на категории, без какой-либо преднамеренной классификации. Они связывались в уме [1836: воедино], согласно своим общим и очевидным сходным чертам; и совокупности [фактов], таким образом сформированные и о которых приходится часто говорить как о совокупностях, стали обозначаться общим именем. Любая масса фактов, которая таким способом получила собирательное именование, называлась наукой. Такое положение дел сложилось еще задолго до того, как эта случайным образом проводимая (fortuitous) классификация перестала считаться в достаточной мере точной. И только на более высокой стадии развития научного знания человечество стало осознавать преимущество в выяснении того, отличаются ли факты, которые оно сгруппировало таким способом, от всех прочих, по [критерию] каких-либо общих свойств, и того, что это за свойства. Первые попытки ответить на этот вопрос были в большинстве своем очень неумелыми, а следующие за ними определения предмета [науки]   в высшей степени несовершенными****.

И, по правде сказать, вряд ли во всем корпусе наук существует какое-либо другое исследование, требующее столь высокой степени анализа и абстракции, как изучение вопроса, что же такое наука сама по себе; другими словами, что же это за свойства, общие для всех фактов, которые составляют ее [содержание], и отличающие их от всех прочих фактов. Поэтому многим людям, хорошо разбирающимся в тонкостях науки, было бы затруднительно предложить такое определение предмета самой науки, которое не подпадало бы под хорошо обоснованные логические возражения. Учитывая это замечание, мы не можем исключить и авторов ранних (elementary) научных трактатов. Определения предмета, которые эти труды дают [различным] наукам, большей частью или не подходят им – некоторые, будучи [311] слишком широкими, некоторые, [наоборот], слишком узкими,   или же не отражают всей их глубины, определяя предмет науки через привходящие, а не через ее существенные элементы; через какое-нибудь из тех свойств, которые в самом деле могут служить цели найти различающий признак, но которое имеет слишкое малое значение даже для себя, человечество направляется к тому, чтобы дать этой науке название и посчитать ее за отдельный объект изучения.

Определение предмета науки следует, на самом деле, поместить в тот класс фактов, который имел в виду Дугальд Стюарт (Dugald Stewart), когда отмечал, что первые принципы всех наук принадлежат философии человеческого разума.* Это замечание справедливо; и поэтому первые принципы всех наук, включая и определения их предмета, до настоящего времени разделяют ту неопределенность и неясность, которые охватили эту наиболее сложную и неустоявшуюся из всех областей знания. Открывая любую книгу, даже по математике или натурфилософии, невозможно не поразиться туманности, с которой мы встречаемся здесь при представлении предварительных и фундаментальных понятий, и самомý неудовлетворительному способу, каким нам под видом первых принципов подставляются суждения, контрастирующие с ясностью объяснений и неопровержимостью доказательств, [появляющихся] как только автор начинает касаться деталей своего предмета. Откуда возникает такая аномалия? Почему признанная достоверность результатов этих наук никоим образом не ставится под сомнение вследствие недостатка основательности их предпосылок? Как может такая устойчивая надстройка возводиться на столь неустойчивом основании? Решение этого парадокса состоит в том, что те принципы, которые назывались первыми, являются на самом деле последними. Вместо того, чтобы быть отправной точкой, из которой следует цепь доказательств, поддерживающая все остальное здание науки, эти принципы сами являются самым дальним звеном этой цепи. Хотя и представляется так, как если бы все остальные факты были логически выведенными (deduced) из них, они сами являются фактами, к которым приходят в последнюю очередь; результатом последней ступени обобщения, или последнего утонченного процесса анализа, которому были подвергнуты отдельные детальные факты науки; [а именно], те отдельные факты, которые были ранее установлены на основании (evidence), присущем их собственной природе.

Как и другие науки, политическая экономия так и осталась лишенной определения [предмета], обрамленного строго логическими принципами, или даже – что было бы более легким – определения, соразмерного определяемой вещи. Возможно, это [обстоятельство] не было причиной того, что фактические границы науки были, по крайней мере в этой сфере [знания]*, ошибочными или были превзойдены; но это привело   возможно, более правильным было бы сказать, что это происходило в тесной связи – к неопределенным, и зачастую ошибочным понятиям о способе, каким следует изучать науку.

[312] Мы переходим к проверке этих утверждений путем тщательного изучения наиболее общепринятых определений предмета науки.

1. Во-первых, в отношении широко распространенного (vulgar) мнения о сущности и целях политической экономии, мы не промахнемся мимо цели, если определим ее примерно таким образом:   что политическая экономия представляет собой науку, которая учит, или утверждает, что учит, каким образом народ может стать богатым. Такой взгляд на создаваемую науку до некоторой степени подкрепляется заглавием и классификацией [материала], которые дал своему бесценному труду Адам Смит. Для систематического трактата по политической экономии он выбрал название «Исследование о природе и причинах богатства народов»; и темы, включаемые в него, располагались в порядке, соответствующем точке зрения на основную цель его книги*.

Теперь что касается рассматриваемого определения предмета, если его вообще можно назвать определением – оно не выражено в какой-либо словесной форме, а остается результатом процесса обобщения сотни данных способов рассуждения о предмете; по-видимому, решающим возражением против него является то, что оно смешивает существенным образом различающиеся, хотя и тесно связанные [друг с другом], понятия науки и искусства. Эти два понятия отличаются друг от друга так, как понимание отличается от воли, или же как изъявительное наклонение в грамматике   от повелительного. Одно имеет дело с фактами, другое занимается предписаниями. Наука является собранием фактов; искусство   комплексом правил или директив к исполнению. Язык науки заключается [в утверждениях типа]: «Это есть» или же «Этого нет»; «Это происходит» или же «Это не происходит». Язык искусства состоит в [утверждениях типа]: «Делайте это», «Избегайте того». Наука берет на себя компетенцию [изучать] феномен, и старается обнаружить его закон; искусство предполагает сам исход [этого события] и рассматривает средства оказания влияния на него.

Поэтому, если все-таки считать политическую экономию наукой, она не может быть просто набором практических правил; тем не менее, если не не относиться к ней как к совершенно бесполезной науке, эти практические правила должны допускать в ней свое обоснование. Наука механики, ветвь натурфилософии, кладет в основание законы движения, свойства которых называются механическими силами. Искусство прикладной механики учит нас тому, как можно воспользоваться этими законами и свойствами для усиления господства над внешней природой. Искусство не было бы искусством, если бы оно не было основано на научном знании свойств [искомого] предмета: без этого оно было бы не* философией, а эмпиризмом; έμπειρία, а не τέχνη, в платоновском смысле**. Следовательно, правила для повышения благосостояния народа, не являются наукой, они – результаты науки. Политическая экономия сама по себе*** не указывает того, как сделать народ богатым; но, тем не менее, кто бы ни получил право судить о средствах делания народа богатым, он, в первую очередь, должен быть политико-экономом.

[313] 2. Определение предмета, наиболее часто встречающееся в ученых кругах**** для этой цели и используемое***** в качестве отправной точки большинства ученых трактатов, таково:   Что политическая экономия информирует нас о законах, которые управляют производством, распределением и потреблением богатства. К этому определению предмета часто прилагается известное пояснение. Говорят, что политическая экономия есть то же для государства, что домашнее (domestic) хозяйство – для семьи.

Это определение предмета свободно****** от того недостатка, на который мы указали в предыдущем [определении]. Оно отчетливо дает понять, что политическая экономия является наукой, а не искусством; что она тесно связана с законами природы, а не с правилами поведения, и учит нас тому, каким образом вещи существуют сами по себе, а не тому, каким способом нам желательно их сформировать чтобы достигнуть некоторого особенного результата.

Однако* хотя это определение, рассмотренное с этой частной точки зрения, и не вызывает возражений, для него можно найти крайне мало сопроводительных иллюстраций; это отсылает нас обратно к недавно изучаемому расплывчатому понятию политической экономии, от которого мы, [казалось бы], уже избавились. Политическая экономия – это действительно, как и говорится в определении**, наука: но домашнее хозяйство, коль скоро оно может быть сведено к принципам, есть искусство. Оно состоит из правил, или принципов благоразумия, чтобы регулярно обеспечивать семью всем тем, в чем она нуждается, а также гарантировать, при любом*** данном количестве средств, наиболее высокий из возможных уровень физического комфорта и удовольствия. Безусловно, полезным результатом, неоспоримым практическим применением политической экономии могло бы быть достижение для народа примерно того же, чего достигает самое совершенное домашнее хозяйство в отношении отдельного домохозяйства: но, даже если мы предположим эту цель осуществленной, выступит то же самое различие между правилами, способствующими её достижению, и [самой] политической экономией [как наукой], которое существует, [например], между искусством пушечной стрельбы и теорией [полета] метательных снарядов, или между правилами математического ведения геодезической съемки и наукой тригонометрии.

Хотя это определение и не вызывает того же возражения, какое применимо к прилагаемой к нему иллюстрации, само по себе оно далеко от совершенства. Ни к одному из них, рассматриваемых в качестве стоящих в заглавии трактата, у нас не будет больших возражений. На самой ранней стадии в изучении науки что-либо более точное может оказаться бесполезным и поэтому мало привлекательным (pedantic). В самых начальных определениях предмета научной точности не требуется: целью является постепенное введение в сознание изучающего, почти неважно какими средствами, некоторого общего предрассудка о* пользе данного занятия, а также о [том] ряде [314] тем, с которыми он будет иметь дело в процессе изучения (travel). Взятом в качестве предварительного или èbauche** определения предмета, имеющего намерение кратко обозначить изучающему столько, сколько он в состоянии понять прежде чем начнет изучать,   о сущности того, чему его будут учить,   мы не спорим с представленной формулировкой. Однако если оно притязает на то, чтобы быть законченным definitio***, или очерчиванием границ [науки], которое является результатом тщательного исследования всего объема предмета, и намеревается обозначить точное место политической экономии среди наук, то эту претензию удовлетворить невозможно.

«Наука о законах, которые управляют производством, распределением и потреблением благ». Термин «богатство»**** окружен туманом изменчивыми и неопределенными ассоциаций, которые не позволяют отчетливо разглядеть то, что сокрыто***** за ними. Заменим его перифразой. Определим богатство как [совокупность] всех объектов, полезных или подходящих для человечества******, за исключением тех, которые можно получить без [затрат] труда в неограниченном количестве. Вместо [выражения] «все******* объекты» некоторые авторитеты говорят «все материальные******** объекты»: различие между ними не является принципиальным для конкретных********* теперешних целей.

Ограничимся сферой производства*: если бы в политической экономии содержались законы производства всех объектов, или даже всех материальных** благ, которые являются полезными и подходящими для человечества***, то было бы крайне сложно сказать, где бы наука заканчивалась: по крайней мере, в неё вошло бы все или практически все физическое знание. Зерно и крупный рогатый скот – материальные объекты, в весьма высокой**** степени полезные для человечества*****. Законы производства первого включают в себя принципы [ведения] сельского хозяйства; производство второго являются предметом искусства****** ведения скотоводства, которое, коль скоро оно является******* действительно искусством, должно основываться на науке физиологии********. Законы производства промышленных товаров включают в себя всю химию и всю механику. Законы производства богатства, которое извлекается из недр земли, не могут быть установлены, если не затрагивают большую часть геологии.

Когда определение настолько явно превышает объем того, что предполагается определить, мы должны предполагать не дословное его объяснение, хотя границы подлежащего пониманию здесь не установлены.

Возможно, скажут, что политическая экономия связана только с теми законами производства богатства, которые применимы ко всем видам [315] богатства: те из них, которые имеют отношение к особенностям отдельных торговых сделок или помещениям капиталов (employments), формируют предмет [изучения] других и полностью отличающихся от этой наук.

Если, однако, между политической экономией и физикой нет больше различий, кроме этого*, то отважимся утверждать, что разделения [в целом] вообще никогда бы не было проведено. Подобного разделения не существует ни в какой другой области знания. Мы не разделяем зоологию или минералогию на две части: одну, рассматривающую признаки, свойственные всем животным, или всем минералам; другую, связанную с признаками, специфическими для каждого отдельного вида животных или минералов. Причина очевидна; не существует принципиального различия между общими законами природы животных или минералов и специфическими свойствами отдельных видов. Между общими законами и законами частными существует такая же тесная аналогия, как между одним общим законом и другим: грубо говоря, в самом деле, частные законы представляют собой обобщенный результат множества общих законов, модифицирующих друг друга. Поэтому разделение на общие и частные законы, только [на том основании], что первые являются общими, а вторые – частными, повело бы их обоих к противоречию с самыми сильными стимулами к удобству [в использовании] и с естественными устремлениями разума. Если случай с законами производства богатства отличается, то вследствие того, что в этом случае** общие законы принципиально*** отличаются от законов частных. Но если это так, тогда различие в принципе**** – это радикальное различие, и нам следует выяснить, в чем оно***** заключается, и найти ему свое определение.

Однако, далее, осознанные границы, отделяющие область политической экономии от области физики, никоим образом не соответствуют разделению между фактами, касающимися всех видов богатства, и теми, которые имеют отношение только к некоторым [его] видам. Три закона движения, а также закон всемирного тяготения, как свидетельствуют уже расширенные научные наблюдения, являются всеобщими для всей материи; и, следовательно, именно те из них, которые находятся среди законов производства всего богатства, должны формировать часть политической экономии. Вряд ли существует хотя бы один из процессов в обрабатывающей промышленности (industry), который даже частично не зависел бы от свойств [принципа] рычага; но классификация была бы очень странной, если бы мы увидели эти свойства среди фактов политической экономии. Опять же, в политической экономии есть множество вопросов совершенно особого характера, связанных только с определенными видами материальных объектов, как и в любой из областей физической науки. Анализ некоторых обстоятельств, управляющих ценой зерна, имеет так же мало общего с всеобщими законами производства всего богатства, как и любая часть знания, которой владеет агроном. Изучение вопросов ренты с рудников или рыбного промысла, или вопроса [316] о стоимости благородных металлов, устанавливает факты, которые незамедлительно отсылают к производству только какого-то особенного вида богатства; и все же допустимо, что они правильно занимают свое место в науке политической экономии.

Действительное различие между политической экономией и физикой следует искать где-то глубже, чем в природе предмета, подлежащего обсуждению; которая, на самом деле, по большей части является общей для обоих. Политическая экономия и научные основы всех искусств, приносящих пользу, в действительности имеют один и тот же предмет обсуждения; а именно, последний заключен в объектах, способствующих удобству и удовольствию человека: но они, тем не менее, представляют совершенно различные области знания.

3. Если мы рассмотрим всю область человеческого знания, уже достигнутого или только достижимого, то увидим, что она очевидным образом и как бы спонтанно разделяется на два раздела*, которые находятся в столь поразительных оппозиции и противоположении друг к другу, что во всех классификациях нашего знания они разделены между собой. Этими разделами являются физическая наука и и моральная или психологическая наука. Различие между этими двумя отделами нашего знания не присуще самому обсуждаемому предмету, с которым они связаны: скорее наоборот, в отношении самой простейшей и мельчайшей частички [знания] каждого [из двух отделов] можно с большой долей правды сказать, что они касаются разных предметов обсуждения, а именно, одна   человеческого разума*, другая – всех вещей, абсолютно исключающих разум; это разделение не имеет места в высших областях двух [отделов знания]. Возьмем, к примеру, науку политики или права: кто скажет, что они являются физическими науками? И все же разве не очевидно, что они вполне связаны как с материей, так и с разумом? Или возьмем еще теорию музыки, живописи, или любого другого из** изящных искусств; кто рискнет сказать, что связанные с ними факты принадлежат или полностью к категории материи, или полностью к категории разума?

Последующее представляется логическим обоснованием (rationale) различия между физическими и моральными науками.

Во взаимоотношениях человека с природой, рассматриваем ли мы его как воздействующего на*** природу или формирующегося под**** ее влиянием, действие или явление зависят от причин двух видов: свойств объекта действующего, и свойств тех [объектов], которые, [в свою очередь], воздействуют на него. Всё то, что вообще может происходить между человеком и внешними вещами, которые [друг с другом] являются взаимосвязанными, суть результат совместного действия закона или законов материи и закона или законов человеческого разума. Таким образом, производство зерна человеческим трудом – это результат [действия] закона разума, и многих законов материи. Законы материи представляют собой те свойства почвы и растительной жизни, которые являются причиной прорастания семени [317] в земле, а также те свойства человеческого тела, которые переваривают пищу, необходимую для поддержания [его жизнедеятельности]. Закон разума состоит в том, что человек желает* обладать средствами существования и, соответственно, проявляет волю** в отношении необходимых средств для их добывания.

Законы разума и законы материи настолько по своей природе не похожи [друг на друга], что смешивание их в качестве части одного и того же предмета изучения противоречило бы всем принципам разумной классификации. Поэтому во всех научных методах они отделены [друг от друга]. Любой смешанное действие или явление, которое зависит и от свойств материи, и от свойств разума, может, таким образом, становиться предметом двух совершенно различных наук, или отраслей наук; одной, рассматривающей явление, поскольку оно как бы зависит только от законов материи; другой – только от законов разума.

Физические науки представляют собой те науки, которые рассматривают законы материи, и все сложные явления как зависящие только от законов материи. Психические (mental) или моральные науки – это те, которые имеют дело с законами разума, и со сложными явлениями, зависящими от законов разума.

Большинство моральных наук предполагают [наличие] физической науки; но лишь некоторые из физических наук предполагают [наличие] моральной науки. Причина очевидна***. Существует много явлений (землетрясение, например, или**** движение планет), которые зависят исключительно от законов материи; и они не имеют абсолютно ничего общего (to do with) с законами разума. Следовательно, многие физические науки могут обходиться без всякой ссылки на разум, и так, как если бы разум был только [пассивным] получателем знания, но не причиной, порождающей действия. Однако не существует таких явлений, которые зависели бы исключительно от законов разума*; даже явления самого разума хотя бы частично зависят от физиологических законов [человеческого] тела. Все психические науки, следовательно, не исключая и науки чистого разума**, должны принимать во внимание великое разнообразие фактов физических наук; и (поскольку физическая наука обычно, и совершенно правильно*** изучается в первую очередь) [психические науки], можно сказать, предполагают их [наличие], принимаясь за исследование сложных явлений там, где физическая наука оставляет их****.

Теперь, как будет показано ниже, существует точное утверждение об отношении, в котором находится политическая экономия к различным наукам, второстепенным образом касающимся искусства производства (arts of production).

  1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница