Номинация: история семьи (генеалогические исследования, династии) как ручейки сливались в реку (моя семья в истории Кемеровской области) Прокудин С. Н., г. Кемерово



Скачать 237.71 Kb.
Дата11.05.2016
Размер237.71 Kb.
Номинация: история семьи (генеалогические исследования, династии)

КАК РУЧЕЙКИ СЛИВАЛИСЬ В РЕКУ (моя семья в истории Кемеровской области)

Прокудин С.Н., г. Кемерово
Человеку, всерьёз интересующемуся историей своего рода, всегда любопытно отслеживать, какая цепочка причинно-следственных связей привела к его появлению на свет, как его предки, люди с различным социальным положением и культурными традициями, сошлись из разных мест на одной территории и встретились, и дали начало новой жизни. Представители родов, ставших истоком моего рождения, не были знаменитыми людьми, они не совершали громких воинских и трудовых подвигов, их имена и портреты не остались в школьных учебниках. Но для меня они являются самыми важными личностями в человеческой истории, в истории Кузбасса, ведь это – мои предки.
ПРОКУДИНЫ
ЭТИМОЛОГИЯ ФАМИЛИИ

Сама по себе фамилия Прокудин – очень любопытна: прозвищем Прокуда соседи награждали человека злорадного, вредного, а то и проказника, пакостника или бедокура. Но одновременно слово «прокуда» означает «изворотливый, предприимчивый»,и, я думаю, не случайно слова «прокуда» и «кудесник» имеют общий древнеславянский корень «куд-» – чудо.

Прокудины – дворянский род, происходящий от одного из воевод Куликовской битвы, Петра Горского, который вышел, по сказаниям старинных родословцев, из Золотой Орды. Внук Петра, Прокофий Алферьевич, имел прозвание Прокуда, соответственно, и потомки его приняли фамилию Прокудиных. В 1792 году она была изменена в фамилию Прокудины-Горские.

В беспокойные времена российского средневековья Прокудины успели и повоевать на благо Отечества, и проявить себя на службе государевой. Семён и Григорий Иванович Прокудины погибли в бою в 1552 году при взятии Казани войсками Ивана Грозного. Василий Иванович Прокудин сидел воеводою в Суздале при царе Алексее Михайловиче. Особо выделяется в череде Прокудиных мой тёзка Сергей Михайлович Прокудин-Горский, пионер цветной фотографии в России, объехавший за семь лет с фотокамерой едва ли не все уголки обширной Российской империи и сделавший почти две тысячи цветных снимков, которые отражали все сферы жизни тогдашнего общества.

Впрочем, я нисколько не ощущаю в себе дворянских корней: все Прокудины, бывшие моими предками, крестьянствовали, крепко стоя на ногах в любых условиях, куда только забрасывало их изменчивое и причудливое течение российской истории. А уж то, что они крепко почудили за жизнь, наособицу выделяясь своими характерами из общечеловеческого потока, – это тоже правда.
ОТКУДА ЕСТЬ ПОШЛИ ПРОКУДИНЫ

Согласно моим предположениям, «мои» Прокудины пришли на территорию Кузбасса в начале XVIII века с территории нынешнего Алтайского края. (Надо отметить, что для Алтая фамилия Прокудин – достаточно распространённая, не зря ведь Василий Шукшин дал герою своего фильма «Калина красная», деревенскому уроженцу и уголовнику, имя – Егор Прокудин). Это можно заключить из того, что в Кемеровской области люди с фамилией Прокудин в XIX-начале XX веков компактно проживали на территории трёх (в нынешнем административном делении) районов: Прокопьевского, Беловского и Крапивинского. Напрашивается достаточно логичный вывод: в поисках лучшей жизни Прокудины мигрировали на север из более южного Алтая и узкой полосой расселялись на равнинных территориях, богатых свободной землёй. Скорее всего, именно этим объясняется тот факт, что в других районах Кузбасса не зафиксировано массовое проживание Прокудиных в дореволюционный период. Но вот откуда попали мои предки на Алтай – это большой вопрос и загадка, требующая дальнейших исследований.

Необходимо учитывать, что Сибирь изначально заселялась выходцами из разных районов России, но основной поток шёл из Поморья. В конце XVII века среди поморских переселенцев было много староверов. В первые десятилетия XVIII века начинается мощное движение русских в лесостепные и степные районы Западной Сибири. По Оби крестьяне шли в южные районы современной Новосибирской области и в Алтайский край. Здесь сочетались крестьянская и военная колонизации: Би-Катунская и Белоярская крепости изначально были построены казаками для оборонительных целей, и лишь позже к ним были приписаны деревни. А вот Мунгатский (на территории нынешнего Крапивинского района) и Бердский остроги были построены уже после заселения этих территорий крестьянами.

Образовавшийся ко второй половине XVIII века Алтайский горный округ – это территория, включавшая нынешние Алтайский край, Новосибирскую и Кемеровскую, часть Томской и Восточно-Казахстанской областей общей площадью свыше 500 тыс. км² и населением более 130 тыс. душ обоего пола. Император был собственником алтайских заводов, рудников, земель и лесов, главное управление ими осуществлял Кабинет, находившийся в Петербурге.

Когда Акинфий Демидов получил право основывать на Алтае заводы, мастеровых для них он привозил со своих уральских заводов. Ещё Татищев негодовал по поводу укрывательства на демидовских заводах старообрядцев и устраивал их перепись. На территории края наибольшей популярностью пользовались южные округа – Бийский и Барнаульский. Сюда стремились, особенно после открытия Алтайского горного округа для поселения, переселенцы и из европейской части России, и из Тобольской губернии.

Где-то здесь, в этих огромных потоках человеческой миграции в Сибирь и затерялся мой безымянный предок по фамилии Прокудин. Но уже судя по тому, что из обжитых русскими мест он решился пуститься в неизвестность, полную опасности и лишений, можно заключить: первый сибирский Прокудин был крепким мужиком, схватившим судьбу под уздцы.

В поисках своих родовых корней я обратился к документам Кемеровского областного государственного архива, в недрах которого сохранилось огромное количество метрических книг церквей, некогда располагавшихся на территории Мариинского и Кузнецкого уездов. Все функции регистрации населения Российской империи в то время возлагались именно на институт церкви: рождения, браки и смерти фиксировались в церковных метрических книгах.

К сожалению, в первые послереволюционные десятилетия, когда вёлся передел бывшей Томской губернии, документы неоднократно перемещались из одного административного центра в другой, так что в итоге история нынешнего Крапивинского района оказалась рассредоточенной между архивными учреждениями четырёх городов: Барнаула, Томска, Новосибирска и Кемерова. В нашем областном центре мне удалось изучить метрические книги церквей Крапивинского района за временной промежуток приблизительно с 1870 года до первых революционных лет.

Исследовать по ним ветви своего генеалогического древа мне было несложно, так как до наступления Советской власти миграция населения была невелика: люди рождались, женились, жили, работали и умирали в пределах одной территории, следуя принципу «Где родился, там и пригодился». Именно поэтому мне с огромной долей достоверности удалось не только проследить свои корни до начала XIX века, но и восстановить все линии рода Прокудиных, богато разветвившегося на территории Крапивинского района за полтора столетия.
ЖИЗНЬ НА ЗЕМЛЕ

Тарадановский увал – горная система в центре Кемеровской области. Назван этот увал по имени села Тараданово, которое находится севернее горной системы и расположено на реке Уньга. Согласно «Списку населённых мест Томской губернии» деревня Тараданово была основана в 1726 году. По материалам первой ревизии 1782 г. в селе насчитывалось 28 домов, в 1858 г. – 39 хозяйств и 232 жителя, к 1920 году население увеличилось до 1410 человек и 247 крестьянских хозяйств. До 1917 года село Тараданово входило в состав Мунгатской волости, Кузнецкого уезда, Томской губернии.

Судя по косвенным данным, Прокудины жили и крестьянствовали в селе Тараданово со второй половины XVIII века. Наиболее далёкий и достоверно известный мне пращур – Сафон Прокудин, родившийся приблизительно в это же время. О нём никаких сведений, кроме краткой записи о смерти в церковной метрической книге, не сохранилось. Зато я застал живыми тех, кто ещё помнил моего прадеда Мартемьяна Терентьевича Прокудина (по сибирской староверческой традиции именуемого «батя Мартемьян»). Все рассказывают о нём, как о мужике недюжинной физической силы (например, Мартемьяну ничего не стоило в одиночку вытащить из грязи тяжело гружёную телегу), суровом и справедливом патриархе, который твёрдой рукой управлял своим маленьким семейным государством: вместе с женой Вассой Порфирьевной они родили и вырастили девятерых детей, каждый из которых, в свою очередь, стал родоначальником большой семьи.

Свободной земли в окрестностях Тараданова было – бери сколько хочешь и обрабатывай, покуда силы есть. Трезвенники и работяги Прокудины жили всегда в достатке. До такой степени, что никогда не покупали дёгтя для смазывания тележных колёс: на эти нужды хватало мёда, которого на семейной пасеке производилось в достатке. Сохранилось и документальное свидетельство этого – протокол допроса в НКВД моего деда Прокопия Прокудина от 24 декабря 1937 года:

«Вопрос: Расскажите следствию своё социально-имущественное положение.

Ответ: До 1931 г. я проживал в д. Тараданово Крапивинского района, жил вместе со своим родителем Прокудиным Мартемьяном Терентьевичем, имели в своём хозяйстве большой крестовый двухэтажный дом, крытый цинком, имели пасеку 100 штук улей, имели свою мельницу. Держали постоянных 22 работников, имели 8-10 рабочих лошадей и 3-4 подростка, имели 6-8 дойных коров, 2-3 подростка, до 50 голов имели овец, сельхозинвентаря имели жнейку, молотилку. Посева имели от 25 до 30 гектар ежегодно. Наймовали сезонных рабочих 8-10 человек»(архив Управления ФСБ по Кемеровской области, дело № 33-316, л/д 49). Так продолжалось до октябрьского переворота…


ИСТОРИЯ ПРОШЛА ПО СУДЬБАМ

Первое десятилетие новой власти в целом коснулось рода Прокудиных мало. Конечно, белые и красные воевали и стреляли в больших городах и на узловых станциях, но крестьянская семья интересовалась вопросами политики мало. Да и были мои предки поголовно малограмотными.

В 1920 году в селе Тараданово был организован Тарадановский сельский Совет рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. Перед коллективизацией в 1926 году в Тараданове было 1815 жителей в 345 крестьянских хозяйствах и школа первой степени. Понемногу власть начала закручивать гайки, облагая зажиточных крестьян непомерным продовольственным налогом и лишая их права голоса на выборах (тогда это называлось поражением в правах).

Самое страшное началось в апреле 1931 года, когда власти приступили к раскулачиванию. В кулаки и подкулачники определили треть крестьянских хозяйств. Найденные мною в архивах справки и характеристики разного рода, написанные в сельсовете коряво и безграмотно, отражают и весь накал классовой борьбы в послереволюционной деревне, и ненависть бедноты к крепким хозяевам.

Вот по такому документу раскулачили, например, Александра Прокудина, младшего брата моего деда: «1931 г. Апреля 3 дня Дана настоящей Тарадановским с/советом на кулака села Тараданова Прокудина Александра Мартемьяновича в том, что он является вечный эксплотатор наёмного труда как дореволюционного времени, а также и после революционного. Х-во своё за последнее время растранжирил в 1925-26 г. имел до 30 десятин посева и табуны лошадей коровы также а лично какое имущество прилагается справка. К мероприятиям сов. власти относится по Антисоветскому. Нападения наблюдаются в 1930 г. нападал на бедняка Логунова которого побил и угрожая разно» (орфография оригинала сохранена). (ГАКО, Р-253, опись 2, дело № 603, л/д 6).

Финогена Прокудина, брата Мартемьяна Терентьевича и уже глубокого старика, жившего вдвоём со своей старухой, обвинили ни много, ни мало - в торговле сельхозинвентарём, которым в то время государство не могло обеспечить крестьян: «Прокудин Финоген Терентьевич до 1920 года жил зажиточно семья была 2 человека имел личное хозяйство занимался сстимотически торговлей а именно как плугами телегами и другими с/хозяйственным инвентарём Ымел подённыя ноёмных и перепродажей существует до настоящего времени в 1930 году продал 2 ходка на железном ходу и также делает продажу с/хоз продуктов не государству а начасный рынок всю время» (орфография оригинала сохранена). (ГАКО, Р-253, оп. 2, д. 607, л. 4).

Ранним майским утром 1931 года в Тараданово вошли части особого назначения (ЧОН). Моя покойная тётя Анна Прокопьевна Прокудина, которой на то время было одиннадцать лет, вспоминала: «Отделили около сотни мужиков, тех, кто когда-то на сходках много говорил и считался активным подстрекателем к неповиновению, свели в овраг да постреляли. Потом собрали баб и детишек, кто попал в списки, и погнали на окраину села. Что успели схватить в руки, тот с тем и вышел: ни вещей, ни одежды лишней, ни скотины какой-нибудь. Всё добро осталось во дворах. С собой только малость еды да одёжа. В нашу избу вошли два малорослых красноармейца с винтовками: один встал в центре избы, смотрит по сторонам, а другой прикладом детей выгоняет. Маманя хотела чугунок с картошкой варёной взять, не дали. Нельзя! Так и выставили за ворота безо всего.

Всю толпу народа пешком погнали к реке. Привели на берег Томи и посадили ждать баржу. Весна выдалась холодной: по ночам заморозки, иней на траве, холодный ветер дует, а то дожди зарядили. Детишки и старики начали болеть, и пошёл мор. Никто ничем нас не кормит, а вокруг солдаты с винтовками и пулемётами. Ни за одеждой, ни за едой не выпускают. Всю траву вокруг поели… Через трое суток баржу притянули, погрузили народ, как скотину, и повезли».

Пароход потащил баржу вниз по Томи, затем – вверх по Оби, в холодный Нарымский край. Одна из остановок была на острове Назино, находившийся посреди Оби. О том, что представляло собой тогда это страшное место, повествует найденная в архивах докладная записка начальника каравана Колубаева коменданту Томской пересыльной комендатуры СибЛАГа ОГПУ Кузнецову:

«По приезде на место назначения я увидел, что Комендатура, которой я должен сдать людей, совершенно не была к приёму подготовлена, и по предложению Коменданта Цепкова партия была принята на остров Назино, на котором только что растаял снег, и даже земля была сырая и в некоторых местах была вода. Остров весь занесён лесом. Строений никаких не было и оборудования для варки пищи и печения хлеба на острове также не было.

19 и 20 мая погода подула холодная, пошёл снег, мороз, люди были на острове большая часть раздетые и разутые. Снабжались эти дни одной мукой, и то не по спискам, а прямо кучками раздавались на 71 чел. и один мешок 71 кг выдавался по одному килограмму на каждого. И у людей никакой посуды не было, брали муку кто в шапку, кто в карман и кто во что мог. Муку ели прямо или тестом.

Увидя меня и Уполномоченного, обращались к нам – кричали: «Начальники, нас не кормят двое суток, мы мёрзнем и умираем с голода». Люди пошли на преступление, начали есть мёртвых людей. Мне и Уполномоченному сказали, что здесь, в котелках, варят человеческое мясо. Вообще остров представлял из себя что-то ужасное, жуткое…» (ГАНО, ф. П-7, оп. 1, д. 628, л. 64).

Но Прокудины выжили в этих условиях. На тот момент их было четверо взрослых (мой прадед Мартемьян Терентьевич и его жена Васса Порфирьевна, мой дед Прокопий Мартемьянович и его жена Ольга Григорьевна) и несколько человек маленьких детей. Надо отметить, что в браке у деда Прокопия и бабушки Ольги родились семеро детей, но в скитаниях по ссылкам почти все умерли. В конечном итоге выжили лишь двое: первенец Анна и последыш Николай, мой отец. Подумать только, насколько сильнее и многочисленнее был бы наш род, если бы ещё пять веточек не завяли в самом начале своей жизни, а выросли и дали полноценные зрелые плоды!

С острова Назино раскулаченных переселенцев повезли дальше – в суровый Нарымский край. Снова слово – Анне Прокопьевне Прокудиной: «Привезли нас, выгрузили, обживайтесь, мол. А как обживаться? Вокруг богом забытые деревеньки в пять домов, окрест одни болота. Навалили деревья, распилили стволы повдоль-пополам на доски, сколотили домик, поселились. Только начали оживать, приехало начальство. НКВДшники выкинули нас, сердешных, из построенных лачуг: пожили – хватит! Нас, ссыльных, погнали по берегу Оби, далее на север. К новому лагерю добралась лишь половина. Самые слабые – дети, бабы и старики – поумирали. Какой-то начальник указал нам новое место для жилья, ещё одно гадкое вонючее болото. Мы вырыли землянку, перекрыли крышу досками и стали выживать в голоде, холоде, сырости и болезнях...»

Так прошло полтора года. Когда в конце 1932 года от непрестанных лишений умер патриарх Мартемьян Терентьевич Прокудин, которому было тогда за семьдесят лет, его сын Прокопий понял: если не начать действовать, вся семья вымрет в Нарымских болотах. С неимоверными трудностями он бежал из ссылки сам и увёз с собой всех своих родных. В родное Тараданово беглецы вернуться поостереглись: там их сразу же арестовали бы. А потому они осели в ближайшем от Крапивинского района городе Ленинске-Кузнецком, где проще было затеряться среди чужих людей…
ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ

В архивах областного ФСБ хранится дело № 33-316. Судя по всему, сотрудники НКВД гордились результатами своей работы по этому делу. Ещё бы! – «Ленинск-Кузнецким горотделом НКВД вскрыта и ликвидирована монархическая контрреволюционная повстанческая организация «РОВС», созданная на территории г. Ленинска и района колчаковским подполковником Лунёвым К.В. За период с XII 1935 г. по 28 дек. 1937 г. организация насчитывала в своём составе 410 чел., репрессированных органами НКВД в августе-декабре 1937 года». (дело 33-316, л. 43)

В списке подпольщиков под номером 12 указан мой дед Прокопий Прокудин. Перечислены и ужасные политические преступления, совершённые им: «Прокудин П.М. – с февраля 1937 г. являлся участником контрреволюционной повстанческой организации «РОВС», завербован кулаком Шериным Е.И. В августе 1937 г. рабочему Киприсову Ф.И. высказывал террористические намерения в отношении вождей партии и правительства. В ноябре 1934 г. рабочих Петрова И.П. и других обработал не голосовать за коммунистов, выдвинутых кандидатами в Верховный совет от блока коммунистов и беспартийных». (дело № 33-316, л. 47)

А теперь о том, как это было на самом деле, без фальсификаций.

В Ленинске-Кузнецком Прокопий Мартемьянович работал на шахте «А», возчиком на коне. Однажды, посчитав, что ему неверно закрыли наряд, дед заспорил с десятником. «А что, мало тебе заплатили?» – спросил тот. «Да, мало». «Ну, погоди, будет тебе много», – пообещал десятник. Угрозе дед значения не придал. Однако не прошло и двух дней, как вечером в дверь постучали. Это был начальник городского НКВД Краско, который всегда лично выезжал на аресты врагов народа в санях, запряжённых белым конём. С Краско были двое милиционеров. Деду предъявили ордер на обыск. «Ищите», – сказал он и обвёл рукой покосившуюся на один бок избёнку, где даже пол был покатым. Милиционеры перерыли в доме всё, не забыв пошарить в зыбке, где спал двухнедельный Колька. «Ну, а теперь поедем с нами». «Что же собираться-то, если не нашли ничего?» – спросил дед. «Разберёмся и вернёшься». Вернулся он не скоро.

В камере дед сдружился с шахтёром, тоже арестованным по нелепому обвинению. Как-то раз шахтёра увели на допрос. Через несколько часов из камеры вызвали и деда. В коридоре он столкнулся с товарищем, которого, окровавленного, волокли под руки конвойные. «Прокудин, подписывай всё, если хочешь жив остаться…» – прохрипел шахтёр. Деда ввели в кабинет следователя, ознакомили с обвинением. Прокопий Мартемьянович с трудом прочёл написанное – он был малограмотным, – потом сказал следователю: «Всё это неправда, но давайте ручку, я подпишу…»

Краткая выписка из протокола от 28 декабря 1937 года гласила: «Прокудина П.М. заключить в исправтрудлагерь на десять лет, с поражением в правах на пять лет. Срок заключения считать с 20.12.1937 г.». (Выписка из протокола № 90/21) Однако даже после вынесения столь скоротечного приговора ещё пять месяцев деда продержали в городском изоляторе. Всё это время восемнадцатилетняя Анна, оставшаяся единственным кормильцем в семье, обивала пороги предприятий города: нигде не желали брать на работу дочь врага народа.

В протоколе допроса рукой следователя написаны слова, якобы сказанные Прокопием Прокудиным: «Нам, кулакам, всё равно пропадать. Хотя нас Советская власть сильно материт и издевается над нами, но наши дети этим коммунистам будут мстить зло, если только нам не придётся самим. Но я считаю, что и нам придётся кое-которым посшибать голову». (дело № 33-316, л/д 50) Если учесть, какими белыми нитками шились дела в то время, можно предположить, что этот обличительный пассаж придуман следователем. Но если и в самом деле мой дёд бросил такое в лицо сталинским ищейкам, я горжусь им.

Через пять месяцев арестованных увезли на станцию, где погрузили для отправки в товарные вагоны. Бабушка моя, Ольга Григорьевна, узнав об этом, увязала в узелок немного еды и побежала на станцию. Вагонов с людьми было много. Она бежала вдоль них и кричала: «Прокудин! Проня! Отзовись, где ты!» Дед услышал её и окликнул. Но к вагону её не подпустил вооружённый часовой. Полдня простояла бабушка на путях, пока часовой не сменился. Нового, молодого парнишку¸ она едва уговорила забросить узелок в крохотное окошечко под самой крышей вагона.

Состав пошёл на Мариинск, а оттуда – на восток. Кормили в пути очень плохо, тухлой и солёной рыбой, вагоны были набиты до отказа, так что на каждой станции приходилось вытаскивать тела умерших. Не лучше было и в тайге под Комсомольском-на-Амуре, где дед отбывал срок. Каждое утро из бараков выносили окоченевшие трупы, укладывали на сани и везли сваливать в узкий глубокий ров. В одном из немногих писем, дошедших до Ленинска-Кузнецкого, дед писал: «Слава богу, весна пришла, травка повылезла. Теперь есть чем нам прокормиться, не помрём». Благодаря своему железному здоровью дед перенёс всё это и выжил.

Вернувшись в 1947 году из заключения на родину, дед с женой и сыном, десятилетним Колькой, поселился в селе Мохово Беловского района. До самой смерти он честно крестьянствовал, как и раньше. О своих десятилетних хождениях по мукам никогда никому не рассказывал. Ему и в голову не могло прийти изображать из себя великомученика или сводить с кем-то счёты. Только однажды, придя в столовую, где работала Анна, он увидел там оборванного пьяного старичка. «Кто это?» – спросил дед. «Это наш гардеробщик», – ответила дочь. «Вот этот человек был десятником и посадил меня тогда, в 37-ом…»

До своей реабилитации в 1956 году дед не дожил. Он трагически умер за год до этого. Встретиться деду со внуком так и не довелось: я родился значительно позже…


ЕРОФЕЕВЫ

Фамилия моей бабушки по отцу Ольги Григорьевны – Ерофеева. Её достаточно рано выдали замуж в село Тараданово, поэтому проследить историю и всю дальнейшую судьбу рода Ерофеевых оказалось непросто – путём розыска родных и общения с ними. Мне бабушка рассказывала только о воём деревенском детстве да крестьянском быте.

Основой фамилии Ерофеев стало мужское имя Ерофей (церковное написание – Иерофей), которое образовано от греческих слов hieros – «священный» и theos – «бог». Однако ни к чему церковному или священному Ерофеевы отношения не имели: как и Прокудины, они были земледельцами.

Трудно сказать, откуда и в какие времена (скорее всего, это случилось в XVIII веке) пришли Ерофеевы на берега реки Уньги в Крапивинском районе – в места, богатые ягодой и грибами, лесной живностью и плодородными землями. Но до самого Октябрьского переворота они компактно селились на территории двух соседних сёл – Борисово и Максимово.

Согласно «Списку населённых мест Зап.-Сиб. Края» (1927 г.) деревня Борисово была основана в 1750 году. По народной мифологии, первую заимку на месте современного села основали братья Лазарь, Борис, и Илья. Первоначально деревня называлась Лазаревка, а после смерти Лазаря была переименована в Борисово. С 1916 года село Борисово стало центром Мунгатской волости. Это было крупное торговое село, где не только действовало несколько мелких фабрик, но и периодически проводились ярмарки, на которые съезжалась вся округа. Те из максимовских Ерофеевых, которые неустанным крестьянским трудом смогли нажить капитал и пустить его в дело, перебирались в более богатое возможностями Борисово.

Деревня Максимово, основанная в 1755 году, получила название по имени одного из братьев Ерофеевых – Максима, который срубил первую избу на новом месте. Впрочем, это относится к нашей семейной мифологии. Так ли это было на самом деле – доподлинно неизвестно. Самого древнего из Ерофеевых, запись о котором мне удалось разыскать, звали Григорием.

Григорием звали и моего прадеда. Григорий Кузьмич Ерофеев, родившийся в середине XIX века, относился к бедной ветви своего обширного рода. Возможно, так вышло потому, что его отец Кузьма умер достаточно рано, в возрасте 35 лет (не исключено, что он трагически погиб, но никаких сведений на этот счёт не сохранилось), и ему нечего было оставить сыну в наследство, кроме своего доброго имени. У его вдовы Акулины Васильевны Ерофеевой на руках остались двое маленьких детей: сын Гриша и его младшая сестра Ирина.

Григорию пришлось всего добиваться самостоятельно. Характером, судя по всему, он был нетипичен для своего окружения: в то время, как его ровесники стремились найти себе русскую невесту в своей, максимум – в соседней деревне, Григорий Ерофеев в девятнадцать лет поехал в татарский улус (а тогда все инородцы местного происхождения для простоты именовались татарами) и привёз себе оттуда жену Варвару Даниловну Алексеевну (в то время большинство аборигенов уже было крещено в православную веру и носило русские имена и фамилии). От неё во мне – частица татарской (или тюльберской, если исходить из результатов исследований кузбасского историка Валерия Кимеева) крови.

Отношения в большой семье Ерофеевых (а у них было одиннадцать детей и все, что не характерно для той эпохи, остались в живых) также существенно отличались от нравов тогдашнего времени. Моя бабушка Ольга Григорьевна с умилением вспоминала, что «тятенька был советный», то есть по сколько-нибудь серьёзным вопросам он советовался с женой и старшими детьми. Тем более это позналось ею в сравнении, когда Ольгу выдали замуж в семью Прокудиных, где батя Мартемьян был крут характером, мог обозвать свою жену «соплюхой», а мог и наорать на своих детей.

Выросшие в семье Ерофеевых дети все, в свою очередь, стали многодетными отцами и матерями, расселившись после революции по необъятной территории Советского Союза – от Владивостока до Днепропетровска. Были среди них крестьяне, врачи и военные, мой дядя Владимир Дмитриевич Ерофеев стал отменным печником, а моя тётушка Татьяна Осиповна Трофимова (Ерофеева по матери) строила военные самолёты на Чкаловском авиационном заводе в Новосибирске.

Один из сыновей Григория Ерофеева, Фёдор Григорьевич, в самом начале Первой мировой войны был мобилизован в действующую армию и погиб на фронте. Вспоминая своего старшего брата, бабушка Ольга Григорьевна всегда скорбно поджимала губы и говорила: «Кума Фёдора убили, а Максинька родился» (когда пришло извещение о гибели Фёдора Григорьевича, его жена только что разродилась сыном Максимом).

В отличие от своих детей, разлетевшихся в разные стороны, Григорий Кузьмич и Варвара Даниловна до самой смерти безвыездно прожили в родной деревне Максимово, где и умерли уже глубокими стариками в военные годы. К сожалению, могилы их не сохранились: старое деревенское кладбище, находившееся на берегу, за десятилетия смыли с лица земли вешние воды Уньги.

Зато на новом максимовском кладбище есть две дорогие мне могилы. Бабушка Ольга Григорьевна, когда почувствовала приближение смерти (а умерла она в девяносто лет), попросила отвезти её к дочери, жившей в Максимово. Там она тихо и скончалась. А ещё через десятилетие рядом с ней легла в землю и её дочь Анна Прокопьевна Прокудина…
ЕМЕЛЬЯНОВЫ

Эта ветвь моих предков по линии матери является для меня самой загадочной. И не потому, что род Емельяновых является носителем каких-то особенных тайн. Просто на территории Кузбасса они появились лишь в тридцатые годы XX века, и все документы, которые могли бы пролить свет на историю семьи Емельяновых, находятся далеко за пределами Кемеровской области. Так что писать эту часть своего исследования я могу только опираясь на рассказы матери и моей бабушки Пелагеи Алексеевны Емельяновой (в девичестве – Лоскутовой).

Те, кто читал знаменитую дилогию писателя Павла Мельникова-Печерского «В лесах» и «На горах», может составить примерное представление о том, где и как жили Емельяновы в Нижегородской губернии (сегодня это – село Качалово Сергачского района Нижегородской области). Ещё в XIX веке произошло ощутимое расслоение крестьян на земледельцев и ремесленников. В своих романах Мельников-Печерский, например, подробно описывает то, как производилась и реализовывалась на рынках и ярмарках деревянная посуда. Емельяновы же были потомственными пимокатами. Впрочем, пимы – это сибирское название обуви, удобнее и теплей которой ничего не было придумано для нашей суровой зимы. Моя бабушка Пелагея Алексеевна рассказывала, что у них, «в Расее», валенки ещё назывались «коты» или «катанки».

Происхождение валенок – не такое уж и русское. Историки считают, что приоритет в изобретении валяной обуви принадлежит степным кочевым народам. Именно они первыми придумали скатывать шерсть животных и делать из нее обувь, которая не только противостояла бы холоду степей зимой, но и защищала стопу от жёстких колючек и острых камней. От кочевников этот вид обуви распространился на Руси. Изначально валенки были коротенькими, а их голенища – суконными. Такой обувкой не брезговали даже коронованные особы: и Пётр I, и Анна Иоанновна с удовольствием носили изготовленные специально для них валенки. И лишь в XVIII веке валенки приобрели свой привычный вид: ремесленники Ярославской области догадались валять их целиком, с голенищем.

Раньше валенки стоили очень дорого, и позволить себе подобную роскошь могли только состоятельные люди. Зажиточной считалась та крестьянская семья, где валенки носили все её члены. В других домах уже то считалось хорошо, если есть одна пара валенок на всех. Валенки были дорогим подарком, их передавали по наследству. Для солдата, отправляющегося на службу, ничего дороже валенок не было: тёплая и прочная обувь не только берегла от холода, но и в бою могла защитить ноги от мелких осколков.

Прошло немало времени, пока валяное производство освоили в деревнях. Этот промысел оказался очень прибыльным, а технология валяния передавалась из поколения в поколение. Потому-то у каждого умельца был свой собственный секрет, и валенки получались особые.

Технология изготовления валенок за последние триста лет совсем не изменилась. После того, как овечку остригли, её шерсть моют и вычесывают, потом прогоняют через шерстобитную машину, в результате чего получается тонкое мягкое полотно. Его долго сглаживают пальцами, чтобы шерсть слиплась, затем вылепляют, словно из пластилина, форму валенка, и вываривают заготовку в кипящей воде, чтобы шерсть свалялась ещё плотнее. Эта заготовка уже отдалённо напоминает по форме валенок – только очень большого размера. Вываренную заготовку натягивают на колодку и старательно отбивают со всех сторон деревянной колотушкой, пока изделие не примет обычного для валенка размера.

Процесс несложный только на словах, на деле же здесь нужна физическая сила и много терпения, на которое способны немногие. У Емельяновых силы и терпения хватало, потому и жили они справно, в достатке, передавая своё ремесло из поколения в поколение.

Всё изменилось, когда с приходом Советской власти на Нижегородчине стали создаваться колхозы, в которые силой загоняли не только землепашцев, но и ремесленников. И хотя вряд ли Емельяновы попали бы под раскулачивание – не тот масштаб ремесла был у них, – глава семьи Константин Михайлович решил податься в Сибирь. Он услышал, что будто бы там Советской власти до сих пор нет, и люди на свободной земле живут вольно. Поскольку слово отца было законом для всей семьи, в далёкое путешествие поехал не только дед Константин со своей женой Ульяной Матвеевной, но и их сын Николай, его жена Пелагея (на моей памяти все звали её просто бабой Полей) и маленькие их дети – Володя и Нина.

В Новосибирской области (а дело, напомню, происходило в тридцатые годы) семья осела в деревне Русско-Урское Ленинск-Кузнецкого района. Часть «Русско» в названии – потому что населили деревню в большинстве своём выходцы из «Расеи», европейской части страны, а «Урское» – потому что стоит она на берегу речки Ур. Было у деревеньки и ещё одно, местное название – Исашино (судя по всему, это искажённое слово «ясашные», которым именовались местные тюркские племена, платившие ясак за право жить под эгидой Российской империи).

Уже на месте дед Константин разобрался и понял, что поменял шило на мыло: коллективизация в Сибири шла такими же ударными темпами, как и в Поволжье. Но обратно уже не поехали и решили укореняться на новой родине. Здесь Емельяновы продолжали заниматься всё тем же хорошо известным им ремеслом – катали валенки. Здесь у Николая и Поли незадолго до начала Великой Отечественной родилась младшая дочь Лида – моя мать.

Разруха и нищета пришли в семью с войной. Уже в марте 1942 года моего деда Николая Константиновича Емельянова мобилизовали и отправили в 362-ой полк 315-ой сибирской стрелковой дивизии, которая как раз в это время формировалась в Алтайском крае под командованием генерал-майора М.С. Князева. В её полках и батальонах служили сотни уроженцев Кузнецкой земли.

Среди соединений, участвовавших в Сталинградской битве, 315-я сибирская стрелковая дивизия не входит в когорту знаменитых. Но её воины внесли свой посильный вклад в победу под Сталинградом. Весной 1942 года дивизия прибыла в волжский город Камышин, где до августа проводила боевую подготовку. 20 августа дивизия вошла в состав Сталинградского фронта и стала выдвигаться в район севернее Сталинграда.

23 августа 1942 года немецкий 14-й танковый корпус, прорвав оборону 62-й советской армии на Дону, устремился к северной части Сталинграда и вышел к Волге. Возникла угроза захвата части посёлков вблизи городской черты. Чтобы уничтожить или хотя бы отвлечь силы противника, Верховное Главнокомандование направило в этот район свои резервы. Так 315-я дивизия оказалась под станцией Котлубань…

Один из участников бойни под Котлубанью вспоминает в своих мемуарах: «В небе появился немецкий самолёт. Потом я узнал, что это был «Фокке-Вульф», который наши солдаты прозвали «рамой». Эта «рама» мирно полетала над нами и исчезла. Особого внимания ни солдаты, ни их командиры на самолёт не обратили. Ведь все мы были необстрелянными. Не успели сварить обед, как в небе загудело. До двадцати самолётов бомбили нас и расстреливали из пулемётов. Под Котлубанью мы приняли жестокий бой. В тот день, 23 августа, в голой степи мы отбивались от немцев четыре часа. Солдаты гибли под гусеницами танков, от бомб и снарядов немецкой авиации. Мы вынуждены были отступить, но через день снова бой. Так было целый месяц».

У Котлубани 315-я дивизия потеряла убитыми сотни бойцов. Моему деду Николаю Константиновичу не довелось сражаться с врагом в течение месяца: уже 24 августа он получил сквозное осколочное ранение правого бедра и был отправлен в медсанбат. Менее чем за месяц он побывал в нескольких эвакогоспиталях, пока не попал наконец в эвакогоспиталь № 996, дислоцировавшийся в Казани. Николаю Емельянову становилось всё хуже: к тяжёлому ранению присоединилось обострение туберкулёза, которым он страдал на профессиональной почве. 19 сентября 1942 года мой дед умер в госпитале и был похоронен в братской могиле на Арском кладбище в Казани.

Семья его хлебнула лиха по полной. Неизвестно, как выживала бы Пелагея Алексеевна, оставшись с тремя маленькими детьми на руках, если бы не прадед Константин. Он до самой своей смерти продолжал катать пимы и тем самым кормил родных. Моя мать вспоминает его как сурового, но справедливого старика: «Бывает, сядем ужинать за стол. Дед нарежет хлеба, попробует суп, разделает на мелкие кусочки мясо в отдельной тарелке и лишь потом скомандует: «Таскайте!». И все начинали ужин. Не дай бог с голодухи не вытерпишь и потянешься к чашке вперёд всех – дед тебе деревянной ложкой стукнет по лбу! Любил, чтобы всё было по порядку и по справедливости».

У Лидии Николаевны, моей матери (впрочем, как и у отца), было общее трудное детство: деревня, безотцовщина, голод. Приходилось много работать в поле и на огороде, а в школу ходить за семь вёрст – в соседнее село Устюжанино. Четырнадцать километров пути каждый день не очень-то располагают к постижению наук. Видимо, поэтому и потому ещё, что надо было как можно раньше начать зарабатывать, моя мать окончила всего семь классов школы и пошла в доярки. Тогда коров доили вручную, ей ежедневно приходилось выдаивать по десятку-другому коров. Мать вспоминает то время, как каторжный труд, от которого распухали руки. Но и уехать из деревни было невозможно: жителям села тогда не выдавали на руки паспортов, с которыми можно было бы устроиться в городе, а работали они за мифические трудодни (как говорили тогда – за палочки).


ВСТРЕЧА

Когда умер его отец, Николаю Прокудину было почти восемнадцать. И хотя на какое-то время ему – как единственному кормильцу, оставшемуся в семье, – могли бы дать отсрочку от службы, он предпочёл отправиться в армию со своим призывом. Николай прошёл в Беловской автошколе курсы по подготовке водителей, и его отправили на край света – на остров Сахалин, где он отслужил все два года. То время отец вспоминает с теплом: красивые места, хорошее питание (особенно после скудного деревенского), верные армейские товарищи. В общем, ничего общего с островом-тюрьмой, каким увидел когда-то остров Сахалин Чехов. О своей службе в армии отец до сих пор рассказывает много, интересно и с удовольствием.

После демобилизации Николай ещё несколько месяцев на своём грузовике возил зерно на целинных полях Казахстана, куда забросила его судьба, и лишь потом вернулся на родину. Вместе с матерью они поселились в маленьком посёлке Красный Орёл, неподалёку от шахты «Полысаевская-2» (ныне – «Октябрьская» в городе Полысаево), недавно запущенной в эксплуатацию. Николай пошёл привычным ему путём – устроился на автобазу, шоферить на грузовике. Он принимал участие в отсыпке насыпи будущей автотрассы Ленинск-Кузнецкий – Кемерово.

Однако уже через год, устав беспрестанно чинить раздолбанную старую машину, парень решил, что есть работа более перспективная и денежная – шахтёрская. Он пошёл работать на шахту «Полысаевская-2», где бессменно и трудился под землёй до выхода на пенсию – почти сорок лет.



Осенью 1961 года Николая Прокудина и его товарищей руководство шахты направило – как это традиционно велось в советское время – помогать подшефному колхозу в уборке урожая. Парней поселили в деревне Русско-Урское, где Николай и познакомился с красивой дояркой Лидой. Через пару месяцев они «расписались» в Устюжанинском сельсовете и сыграли шумную деревенскую свадьбу. В Красный Орёл Николай Прокудин вернулся уже с молодой женой.

Через год у них родился я, ещё через семь лет – дочь Елена, и с этого времени началась уже другая история нашей ветви рода Прокудиных. Новейшая…


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница