Николай Александрович Козырев



Скачать 495.9 Kb.
страница1/3
Дата18.11.2016
Размер495.9 Kb.
  1   2   3
Николай Александрович Козырев.
Дадаев A.H.

сентябрь-октябрь 1989 г.

http://www.univer.omsk.su/omsk/Sci/Kozyrev/vsp0.win.htm
Николай Александрович Козырев родился 2 сентября (20 августа ст. стиль) 1908 г. в Ленинграде (С.-Петербурге) в семье горного инженера Александра Адриановича Козырева, известного специалиста по Министерству земледелия, служившего в департаменте улучшения землеустройства и занимавшегося вопросами гидрологии Казахстана. Выходец из русских крестьян г. Бугульмы Самарской губ., Козырев-старший дослужился до чина действительного статского советника, что давало ему привилегии потомственного дворянина, распространявшиеся, по дореволюционным законам, на жену и детей. Мать Козырева-младшего Юлия Николаевна происходила из фамилии самарского купца Шихобалова. В семье старших Козыревых были еще трое детей: сын Алексей (1916 г. рождения) и две дочери-Юлия (1902 г.) и Елена (1907 г.). Все эти люди (обоих поколений, и отцов и детей) ушли из жизни поочередно, по порядку старшинства: отец - в 1931 г. в возрасте 57 лет, мать, будучи моложе своего мужа на восемь лет, пережила его на 30 лет. Остальные умерли в 80-х годах, последним - инженер-геолог Алексей Александрович в феврале 1989 г. Они составляли самое близкое окружение в годы детства и юности, когда рос и воспитывался будущий ученый.

По окончании средней школы в 1924 г. Николай Козырев поступил в педагогический институт, затем, по настоянию профессоров, перешел на астрономическое отделение физико-математического факультета Ленинградского университета, который окончил в 1928 г., и был принят аспирантом в Главную астрономическую обсерваторию СССР в Пулкове (обсерватория находилась тогда в ведении Наркомпроса, в состав Академии наук она перешла в 1934 г., что отразилось в ее названии только в 1945 г.).

В Пулкове оказались еще двое ровесников Н.А. Козырева, одновременно окончивших Ленинградский университет, - В.А. Амбарцумян и Д.И. Еропкин. Все трое находились в подчинении академика А.А. Белопольского: двое первых как его аспиранты, а третий как ученый секретарь КИСО (Комиссии по исследованию Солнца), председателем которой был тот же академик. "Неразлучная троица" оставила по себе память в Пулкове до нынешних дней. Во-первых, все трое выделялись своими незаурядными способностями и нестандартными ранними публикациями, уже тогда частично вошедшими в сокровищницу мировой астрофизики; во-вторых, они отличались своим озорством, особенно проявившимся в противоборстве с администрацией обсерватории. Возможно, это был какой-то неявный протест более высокого порядка против ущемления инициативы и демократии вообще.

Высшие учебные заведения и научно-исследовательские институты в 20-х годах претерпевали перманентную ломку организационных форм, более или менее завершившуюся только к концу 30-х годов. Это не могло не отразиться на воспитании молодого поколения и на содержании исследовательских работ, которые загонялись в узкие рамки стандартного мышления и сугубо практического назначения. Организационная ломка сопровождалась полной ликвидацией демократических начал в управлении учреждениями, что наглядно проявлялось в Пулковской обсерватории. Со времени ее основания директор избирался Общим собранием Академии наук, причем директор обсерватории по уставу автоматически становился действительным членом Академии (академиком). С введением должности вице-директора последний также избирался Академией-собранием 1-го отделения (физико-математического). После революции 1917 г. обе должности замещались по выбору Совета астрономов: директор - сроком на 5 лет, вице-директор - на 3 года. Совет (коллектива) обсерватории, стихийно возникший из сущности Советской власти, избирал также лиц на все научные должности, включая сверхштатных астрономов. Доброе начало.

В 1930 г. истекал срок пребывания в должности директора А.А. Иванова, избиравшегося на эту должность дважды. В январе 1931 г. в Пулково прибыл первый директор-назначенец А.Д. Дрозд. Путем назначений стали замещаться и все остальные должности, начиная с заведующих секторами, введенными в структуру обсерватории в том же году, а впоследствии переименованными в отделы. Совет астрономов утратил какое-либо значение и прекратил свое существование. "Красный директор" (А.Д. Дрозд, сотрудник обсерватории с 1919 г., вступивший в РКП (б) в 1920 г., тогда же организовал партячейку при Пулковской обсерватории, но был вскоре уволен, по решению Совета астрономов) оставался на посту руководителя учреждения менее двух с половиной лет. В мае 1933 г. на должность директора обсерватории был назначен профессор Б.П. Герасимович. Этот замечательный ученый и неплохой организатор почему-то не сумел установить контакт с "троицей" молодых астрофизиков. Так в Пулкове сложилась "конфликтная ситуация".

Окончившие аспирантуру в 1931 г. В.А. Амбарцумян и Н.А. Козырев были зачислены в штат обсерватории учеными специалистами 1-го разряда. Направленность работ их руководителя по аспирантуре несомненно отразилась на характере совместных и раздельных статей обоих молодых ученых: немалая доля их публикаций посвящена спектральным исследованиям Солнца. Но уже в них наметился и самостоятельный подход к решению проблем физики Солнца с использованием "неклассических" методов. Вполне оригинальными были работы в области теоретической астрофизики, которая тогда "входила в моду" благодаря трудам Милна, Эддингтона, Занстра и которая быстро развивалась на основе успехов квантовой физики, теории относительности, физики атомного ядра. В.А. Амбарцумян и Н.А. Козырев тесно соприкасались с группой физиков-теоретиков, почти ровесников, окончивших Ленинградский университет приблизительно в те же (двадцатые) годы и работавших в университете и Физико-техническом институте. Из этой группы вышли знаменитости: Г.А. Гамов (1904-1968), Л.Д. Ландау (1908-1968), М.П. Бронштейн (1906-1938), Д.Д. Иваненко (род. 1904). Известны серьезные работы по астрофизике первых трех, выполненные в 30-е годы. Последние двое (из названных) неоднократно приезжали в Пулково, где проводились "вольные обсуждения" современных проблем теоретической физики и астрофизики [1]. Это была своеобразная школа "самообразования талантов", где уже "вышедшая в люди" молодежь училась на международных образцах и не только осваивала сложнейшие теории, но и творчески перевоплощала их.

Учась, учили других: В.А. Амбарцумян преподавал в университете теоретическую физику и теоретическую астрофизику, Н.А. Козырев читал лекции по теории относительности в педагогическом институте. Оба участвовали в создании новой науки - теоретической астрофизики. Сотворение нового - это не прикладывание достижений экспериментальной и теоретической физики к объектам астрофизических исследований, не простая примерка, потому что объекты физики и астрофизики существенно различны. Если предметом теоретической физики являются элементарные процессы взаимодействия вещества и излучения (атом-квант), то астрофизика изучает суммарный результат многократно осуществляемых и значительно усложняемых процессов в гигантских системах, каковыми являются звездные атмосферы и звезды как целое. Процесс элементарного взаимодействия трансформируется в процесс переноса излучения (энергии) из недр звезды к ее поверхности. Благодаря рассеянию излучения в пространстве астрофизические приборы позволяют наблюдать на неизмеримо больших расстояниях явления, протекающие на поверхности звезды. По составу наблюдаемого излучения судят о характере явлений, причем астрофизика пытается не просто установить характер, но и выявить причины явлений, для чего необходимо проникнуть внутрь звезды. Это позволяет сделать только теория. Изучая процессы переноса энергии, теоретик может "заглянуть" в недра звезды через мощный энергетический поток, при этом необходимо еще решить проблему устойчивости гравитирующего и излучающего (при колоссальном давлении изнутри) массивного тела. Исследование звездных недр связано с проблемой источников энергии. Проблемы множатся и нагромождаются также вследствие того, что наблюдаются звезды разнообразных (спектральных) классов и типов (устойчивые, переменные, нестационарные), а кроме звезд существуют другие объекты (светлые и темные туманности разных типов, невидимые "белые карлики", пульсары и т. п.), подлежащие изучению. К каждому объекту и к разным характерам - свой подход, особый метод исследования. Эта наука обширна, хотя в те годы - годы становления - она не была столь разнoсторонней.

Из ранних публикаций Н.А. Козырева следует отметить статьи об определении температуры солнечных факелов по данным собственных наблюдений и о результатах спектрофотометрического изучения солнечных пятен. В этой статье автор доказывал, что в пятнах должно соблюдаться лучевое равновесие и что сами пятна находятся гораздо глубже в солнечной атмосфере, чем считалось в то время. Впоследствии эта точка зрения Козырева подтвердилась. В 1934 г. он опубликовал в Monthly Notices, ежемесячнике Королевского Астрономического общества (Лондон), солидное исследование о лучевом равновесии протяженных фотосфер звезд. Если в обычной задаче переноса лучистой энергии атмосферные слои рассматриваются как плоскопараллельные, то для звезд с протяженными фотосферами такое упрощение недопустимо. Учитывая сферичность фотосферных слоев, Козырев сделал упрощающее предположение, что плотность в них изменяется обратно пропорционально квадрату расстояния от центра звезды (непрерывное истечение вещества с поверхности звезды). Далее он использовал имевшиеся данные наблюдений для некоторых типов звезд (Вольфа - Райе, Р Лебедя, горячих сверхгигантов) и получил результат, теоретически объясняющий наблюдаемые аномалии исследуемых объектов. В том же номере указанного ежемесячника опубликована аналогичная, хотя более общая, теория С. Чандрасекара, статья которого поступила на полгода позже. Теория приобрела имя Козырева - Чандрасекара.

По сравнению с Н.А. Козыревым В.А. Амбарцумян пошел гораздо дальше в разработке проблем теоретической астрофизики и организации исследований в этой области. Став профессором Ленинградского университета в 1934 г., он организовал и возглавил кафедру теоретической астрофизики при математико-механическом факультете, которая превратилась в Ленинградскую школу теоретиков-астрофизиков (В.В. Соболев, В.Г. Горбацкий и др.), пользующуюся огромным авторитетом поныне. Сам Амбарцумян, продолжая увеличивать личный вклад в избранную им область исследований, составил первый в нашей стране учебный "Курс теоретической астрофизики" (1939 г.). Впрочем, на этом биографические параллели Козырева и Амбарцумяна, тянувшиеся десять лет, придется оборвать: с уходом последнего из Пулкова их жизненные пути начали расходиться и полностью разошлись к концу 30-х годов.

Работы Д.И. Еропкина относились главным образом к области геофизики. Совместно с ним Н.А. Козырев опубликовал две статьи, содержащие результаты экспедиционных работ по исследованию спектральным методом полярных сияний, свечения ночного неба, зодиакального света. При интерпретации наблюдений к изучению земной атмосферы также была применена астрофизическая теория лучевого равновесия. Эти работы рассматривались в те годы как весьма актуальные, они дополняли общий комплекс геофизических атмосферных исследований предпринятых советскими учеными с различных позиций, в частности с помощью полетов на аэростатах в стратосферу. Однако инициатива пулковских астрофизиков не нашла поддержки у директора обсерватории, что причинило много неприятностей и молодым астрономам, и директору [2]. Конфликтная ситуация усугублялась.

События развертывались следующим образом. В мае 1934 г. умер академик А.А. Белопольский, высоко ценивший деятельность Д.И. Еропкина как научного работника и ученого секретаря КИСО. Названная комиссия перешла в ведение ГАО (до этого она находилась в подчинении Отделения математических и естественных наук, ОМЕН АН СССР), председателем ее стал Б.П. Герасимович. Таким образом, Еропкин и Козырев - оба оказались во власти директора Пулковской обсерватории. Критика с их стороны в адрес директора поутихла (к тому же и "троица" распалась). Правда, Еропкин, оставаясь ученым секретарем КИСО, продолжал писать докладные записки по поводу включения в план ГАО темы по исследованию земной атмосферы. Руководитель обсерватории, признавая "важность этой темы для народного хозяйства и обороны страны", противился включению ее в исследовательский план ГАО как не соответствующей профилю учреждения. Запрос директора в Президиум Академии наук насчет дополнительного ассигнования по геофизической тематике оставался без ответа.

Тем не менее с 25 июля 1935 г. Д.И. Еропкин и Н.А. Козырев отправились на два месяца в Таджикистан для наблюдений зодиакального света. Приказ об их командировании подписал зам. директора ГАО Н. И. Днепровский (директор находился в заграничной командировке) [3]. В конце сентября командировка Еропкина и Козырева была продлена до 15 ноября "в целях наиболее успешного окончания работ Таджикской экспедиции". На этот раз приказ подписан Б.П. Герасимовичем, возможно, под давлением общественности. Действительно, работы в экспедиции шли успешно: помимо намеченных наблюдений зодиакального света ученые специалисты Пулковской обсерватории провели серию исследований ультрафиолетовой радиации Солнца и влияния на нее запыленности атмосферы в Сталинабаде и его окрестностях, предоставив важный материал медицинским учреждениям столицы Таджикистана. Для выполнения работ "по заданию Наркомздрава Тадж. ССР" Д.И. Еропкин и Н.А. Козырев были временно зачислены в штат Таджикской базы АН СССР. Об их важной и полезной деятельности писала газета "Коммунист Таджикистана" в декабре 1935 г. (№ 276/1765).

По возвращении Еропкина и Козырева в Пулково директор Б.П. Герасимович собрал материал об их "инициативных действиях" в Таджикской экспедиции и направил 6 февраля 1936 г. "дело Козырева и Еропкина" на 17 листах непременному секретарю Академии наук Н.П. Горбунову с представлением незадачливых инициаторов "к отчислению от занимаемых ими должностей в ГАО" [4]. Санкция из Президиума АН СССР была получена, и в праздничный день 8 марта 1936 г. появился приказ № 47 по ГАО такого содержания: "На основании распоряжения непременного секретаря АН СССР за использование экспедиции, полностью оплаченной ГАО, для выполнения посторонних обсерватории работ и сокрытие получения на ту же экспедицию вторых средств от другого академического учреждения (Таджикская база АН СССР) ученые специалисты Еропкин Д.И. и Козырев Н.А. увольняются с сего числа из состава сотрудников ГАО".

Приказ подписал директор Б.П. Герасимович. Вместе с тем директор ГАО направил в народный суд дело о "незаконном получении" вторых денег по ранее оплаченной экспедиции. Рассмотрение дела состоялось на судебном заседании 25 мая 1936 г. Свидетельские показания против обвиняемых давал астроном В.П. Цесевич, в то время директор Сталинабадской обсерватории, однако суд отклонил свидетельства, поскольку счел Цесевича заинтересованным лицом, указав на его вину в приеме на работу пулковских сотрудников без согласия дирекции ГАО (нарушение правил о совместительстве). В защиту выступили проф. В.А. Амбарцумян и научный сотрудник ЛГУ А.И. Лебединский; академик В.Г. Фесенков сделал письменное заявление, что принятие второй работы нисколько не повредило выполнению первой и что "изучение только одного вопроса в условиях экспедиции явно нецелесообразно, а ценность и значение обеих работ достаточно отражены прессой". В результате суд постановил "дело производством прекратить", при этом вынес частное определение руководству обсерватории ввиду "ненормальных отношений" в коллективе ГАО. Незаконных действий со стороны Козырева и Еропкина судом не установлено.

В конце мая шли последние приготовления к отправке экспедиций в район полосы полного солнечного затмения 19 июня 1936 г. Эпохальное событие в истории советской астрономии о нем много написано [5]. Н.А. Козырев намечался участником экспедиции в Омск, начальником которой был назначен И.А. Балановский, заведующий Астрофизическим отделом ГАО. Будучи уволенным из обсерватории, Козырев исключался также из состава пулковской экспедиции. Как научный сотрудник Астрономической обсерватории ЛГУ он участвовал в наблюдении затмения в составе экспедиции Ленинградского университета, направлявшейся в район г. Красноярска.

С возвращением в Ленинград возобновились хлопоты по восстановлению на работе в Пулковской обсерватории. Снова слушание в народном суде (Слуцкого района, к которому территориально относилось Пулково), теперь уже по иску Д.И. Еропкина и Н.А. Козырева. Решением от 16 июля 1936 г. суд предложил истцам обратиться в вышестоящие инстанции, поскольку "ответчик - Пулковская обсерватория - не имеет права приема и увольнения научных работников", чем ведает непременный секретарь Академии наук (ссылка на циркулярное письмо Президиума АН СССР от 28.XII.1935 г.). Ленинградский областной суд вернул дело на пересмотр в нарсуд Детскосельского участка, который решением от 7 августа 1936 г. предложил восстановить Д.И. Еропкина и Н.А. Козырева на работе.

Тем же летом в газете "Ленинградская правда" появились две статьи Д. Славентантора под названиями "Лестница славы" ("ЛП" от 4.VI.1936 г.) и "Рыцари раболепия" ("ЛП" от 18.VII. 1936 г.), целиком относящиеся к делам Пулковской обсерватории. Направляя обе статьи Н.П. Горбунову, Б.П. Герасимович утверждал, что они инспирированы Козыревым и Еропкиным и что публикации "являются лишь новым этапом в систематическом клеветническом походе против ГАО", проводимом "этими лицами" [6]. В первой статье описаны похождения авантюриста Н.М. Воронова, принятого "с помпой" на работу в ГАО 15 февраля 1935 г., а через год незаметно уволенного путем предоставления отпуска с последующим оформлением отчисления из штата. Сопоставляется шумиха, поднятая вокруг увольнения Козырева и Еропкина, с тихим уходом подлинного авантюриста.*

Во второй, со ссылкой на аналогичную статью в газете "Правда" ("Традиции раболепия"), приводятся примеры из жизни Пулкова, где "преклонение перед заграницей" сопровождалось "зажимом критики" и переплеталось со стародавними традициями, определявшимися правилом "не выносить сора из избы". Но вынесенный сор уже разлетелся и достиг столицы.

В связи с публикациями "ЛП" и решением Детскосельского суда Президиум АН СССР принял специальное постановление на заседании 16 августа 1936 г. [8, л. 4]: 1) Обжаловать решение народного суда о восстановлении на работе в Пулковской обсерватории ученых специалистов Д.И. Еропкина и Н.А. Козырева; 2) Принимая во внимание появившиеся в "Ленинградской правде" статьи, где отмечается ряд отрицательных явлений в деятельности обсерватории, назначить комиссию в составе проф. Пашуканиса Е.Б., акад. Вавилова С.И. и чл.-кор. Никифорова П.М. для обследования положения дел в пулковской обсерватории; 3) Для укрепления руководства административно-хозяйственной деятельностью обсерватории освободить зам. директора по АХЧ Б.А. Шигина и назначить на эту должность тов. Н.И. Фаворского.

Того же 16 августа подана в Ленинградский областной суд кассационная жалоба, соответствующая п. 1 постановления Президиума, за подписью Б.А. Шигина (директор обсерватории находился в отпуске с 1 по 28 августа). На другой день в соответствии с п. 3 того же постановления Б.А. Шигин освобождается от должности зам. директора ГАО. Временно помощником директора по хозяйственной части назначается П.М. Пименов. Через неделю дела АХЧ предлагается принять приехавшему в Ленинград Н.И. Фаворскому. Приказы по ГАО подписывает Н.И. Днепровский. Все вполне оперативно, хотя эти меры, казалось бы, не вытекали непосредственно из хода событий, приведших к рассмотрению пулковских дел Президиумом АН СССР. Б.А. Шигин был неплохим хозяйственником, членом ВКП(б), но с "троцкистскими замашками"; в обсерватории преданно служил Герасимовичу. Н.И. Фаворский - тоже член ВКП(б), с высшим экономическим образованием, "без подозрений".

В конце августа в ленинградской газете появляется новая статья "Еще раз о пулковских нравах", подписанная А. Неждановым и Д. Славентантором ("ЛП" от 27.VIII.1936 г.). Снова говорится о зажиме критики в этом старомодном учреждении, "о выживании директором обсерватории молодых научных работников", а главное о "двойной игре" директора и предместкома. Первый, действуя жестоко против Козырева, прикрывался от газетчиков и других защитников благожелательными отзывами о нем; второй, старавшийся во всем угодить директору, на стороне осуждал его действия. Задета и парторганизация. Вернувшийся из отпуска Б.П. Герасимович написал уполномоченному комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) по Ленинградской области жалобу на парторга обсерватории А.П. Рогова (занимавшего должность экономиста), обвиняя его в "отрыве от администрации" и уклонении от ознакомления "с общим ходом дел в ГАО", а также в "подлоге" (термин заявителя), состоявшем в том, что когда директор перед уходом в отпуск просил парторга передать в редакцию газеты ответ на предыдущую публикацию от имени треугольника, Рогов доставил ответ только за подписью директора, без подписей двух других членов треугольника (по поводу чего будто бы поступило в партийные органы также заявление председателя месткома М.С. Эйгенсона [8, л. 5]). Очевидно, директор не знал, что парторг Рогов не мог подписать опровержение, составленное Эйгенсоном, поскольку дело приняло иной оборот: партячейка ГАО выразила поддержку публикациям "ЛП" и направила ее в письменной форме в редакцию газеты. Одобрение выразил и беспартийный председатель месткома вопреки им же написанному ответу от треугольника. В этом и заключалась его "двойная игра". Директор просил произвести замену на посту парторга ГАО, но через месяц его исполнитель Н.И. Фаворский нашел повод считать А.П. Рогова уволенным из обсерватории. Парторгом становится А.М. Лейкин, командированный в Пулково Томским университетом, а вскоре зачисленный в штат ГАО.

Комиссия Президиума АН СССР по обследованию Пулковской обсерватории под председательством зам. наркома юстиции Е.Б. Пашуканиса (назначенного на эту должность в 1936 г., а в 1937 г. расстрелянного) работала в сентябре [8, л. 10-15]. Отметив положительные стороны в деятельности обсерватории,. в частности ее руководства в лице Б.П. Герасимовича, комиссия, как принято, больше констатировала отрицательные явления, а затем перешла к рекомендациям по устранению недостатков. Статьи в "ЛП" она признала "в основном правильными", сделав подробные замечания по каждой из них. Комиссия отметила "проявление со стороны директора обсерватории нетерпимости к критике" в его адрес. Высказаны серьезные упреки в адрес Н.А. Козырева и Д.И. Еропкина по поводу их "индивидуализма, несовместимого с планомерно организованной работой", использования ими "недопустимых приемов научной критики", необоснованных требований включения в план геофизических тем, лишенных финансирования по сметам ГАО, неправильного поведения в Таджикской экспедиции при выполнении сторонних работ без ведома дирекции Пулковской обсерватории. Тем не менее комиссия рекомендовала восстановить Н.А. Козырева на работе в ГАО, ограничившись выговором в приказе, после возвращения неправильно полученных им денег. Относительно Д.И. Еропкина выражено пожелание предоставить ему возможность работы где-либо в другой обсерватории или геофизическом учреждении.

Президиум АН СССР на заседании 5 октября 1936 г. выразил согласие с рекомендациями комиссии, кроме пункта, касающегося Козырева и Еропкина, по которому решение было отложено. Такие страсти бушевали в обсерватории (и вокруг нее) в течение семи месяцев из-за необдуманного увольнения двух ученых специалистов, но Президиум не внял голосу даже посланной им высокой, компетентной комиссии. Как видно, сильное упорство проявили Б.П. Герасимович и Н.П. Горбунов, отстаивая свой престиж. Уволенным предстояли новые мытарства, дальнейшая судебная канитель.

Тем временем в Ленинграде начались аресты ученых, преподавателей вузов, научных работников. В числе арестованных оказались многие физики, математики, геофизики, астрономы. Одним из первых был арестован член-корреспондент АН СССР Б.В. Нумеров, директор Астрономического института. Ему приписали роль организатора террористической антисоветской группы среди интеллигентов. Многих других заключали в тюрьму, а затем судили "по делу Нумерова".*

Волна арестов докатилась и до Пулкова. 31 октября 1936 г. был арестован научный консультант Пулковской обсерватории по вопросам радиофизики А.П. Константинов как участник "контрреволюционной организации". В ночь на 7 ноября совершились аресты еще четырех пулковцев: И.А. Балановского, Н.В. Комендантова, П.И. Яшнова и Н.А. Козырева. Дата операции подобрана кощунственно: к каждой годовщине Великого Октября обычно реабилитировали уголовных преступников, а на этот раз пополняли армию заключенных числом политических нереабилитируемых. Козырева арестовали на торжественном вечере 6 ноября, прямо на балу в Доме архитектора (бывшие Юсуповский дворец, ныне ДК Работников просвещения). Очередное кощунство совершено в ночь на 5 декабря (День Сталинской Конституции): тогда арестовали Н.И. Днепровского и Д.И. Еропкина. Для чего избирались такие даты? С целью выполнить операцию менее заметно или, наоборот, громогласно провернуть "мероприятия против контрреволюции", нагнать страху на обывателей? Во всяком случае в Пулкове аресты наделали много шума: даты их и жертвы не забыты до сих пор.

Н.В. Комендантова, занимавшего должность ученого секретаря обсерватории, сменил М.М. Мусселиус, но последнего также арестовали 10 февраля 1937 г. Должность становилась опасной. Впрочем, репрессировали не по должностному признаку. Сменивший И.А. Балановского на посту заведующего отделом астрофизики и звездной астрономии молодой профессор Е.Я. Перепелкин был арестован II мая 1937 г. Затем добрались и до директора. Б.П. Герасимовича арестовали 29 июня 1937 г в поезде при возвращении из Москвы, куда он выезжал по вызову Президиума Академии наук. Одновременно с ним арестовали непременного секретаря Академии Н.П. Горбунова (которого 7 сентября 1937 г. не стало в живых).

Пулковские сотрудники, арестованные с ноября по февраль были судимы в Ленинграде 25 мая 1937 г. выездной сессии) Военной коллегии Верховного Суда СССР. Семеро (И.А. Балановский, Н.И. Днепровский, Н.В. Комендантов, П.И. Яшное, М.М. Мусселиус, Н.А. Козырев, Д.И. Еропкин) были "признаны виновными в преступлениях" по ст. 58 пп. 6, 8 ч. II УК РСФСР и стандартно приговорены каждый "к 10 годам тюремного заключения с поражением в политических правах на 5 лет, с конфискацией всего, лично ему принадлежащего имущества". Суд над каждым, поодиночке, длился по несколько минут без предъявления обоснованного обвинения, без защиты, только с учетом собственных "признаний виновных"... под пытками. Не суд, а расправа. А.П. Константинов, судимый там же в тот же день, был приговорен к высшей мере наказания - расстрелу и казнен 26 мая 1937 г.*

Б.П. Герасимович разделил участь Н.П. Горбунова. Судимый в Ленинграде 30 ноября 1937 г. на закрытом судебном заседании (выездной сессией Военной коллегии Верховного Суда СССР) и приговоренный к ВМН он был расстрелян в день суда.

По существовавшему тогда кодексу 10-летний срок заключения считался наибольшим, выше - расстрел, но из практики НКВД того же периода видно, что почти все осужденные по политическим мотивам подлежали ликвидации. Из пулковских астрономов живым остался только один Козырев, остальные погибли. Трое - Д.И. Еропкин, М.М. Мусселиус, Е.Я. Перепелкин - были расстреляны в тюрьмах после дополнительного осуждения особыми тройками "за контрреволюционную троцкистскую агитацию среди заключенных" (формулировка удивительно однообразна независимо от места осуждения, как будто она отражала установку свыше). Б.В. Нумеров расстрелян в Орловской тюрьме 13 сентября 1941 г. без суда, очевидно в связи с нависшей угрозой оккупации г. Орла немецко-фашистскими войсками. Судьбы остальных мало известны. Свидетельствам о смерти, выданным в 1956 г. родственникам погибших при реабилитации ранее осужденных, трудно верить. Например, согласно свидетельству, выданному 15 мая 1956 г. Городским бюро ЗАГС г. Кемерово гр-ке Перепелкиной Г.П., ее муж умер 23 августа 1940 г. (дата и год уточнены прописью) по причине сахарного диабета; согласно справке Ленинградского УКГБ от 10.03.1989 г. Перепелкин Е.Я., "осужденный Спецколлегией Ленинградского облсуда на закрытом заседании 17 июня 1937 г. и приговоренный "к 5 годам лишения свободы с последующим поражением в правах на 3 года", при отбывании наказания в Мариинском ИТЛ (исправительно-трудовом лагере) Красноярского края был расстрелян 13 января 1938 г. по приговору особой тройки НКВД Западно-Сибирской области от 25 декабря 1937 г. Оба документа выданы официальными органами.

В интервью с Б.А. Викторовым, зам. Главного военного прокурора в 1954-1967 гг., ведавшим делами по реабилитации невинно осужденных в сталинские времена, журналист Н.В. Успенская [9] спросила, повлияла ли на аресты в Пулкове имевшая тогда место конфликтная ситуация. Собеседник, перед интервью вновь познакомившийся с делами пострадавших, отвечал: "По документам видно, что между сотрудниками были конфликты. В их суть я не входил, потому что следствие шло не по этому пути..." Несомненно, следствие шло по заранее намеченному пути и также не входило в существо пулковских конфликтов. Если бы на самом деле существовала скрытая террористическая организация, то с учетом конфликтов Козырева и Еропкина не следовало подозревать в принадлежности к ней как изгоев. Любая нелегальная партия или организация, а террористическая в особенности, может функционировать только при наличии в ней единства и жесткой дисциплины, которой кажущимся образом подчиняются даже провокаторы, внедряемые извне [10]. А тут не было никакого единства, никакой организации. Кроме того, "конфликтная ситуация" не выходила за пределы Пулкова (находившегося за чертой города), а аресты происходили по всему Ленинграду. Также не следует считать, что существенную роль могли играть "доносы", поскольку доносчиков невозможно было выставить как свидетелей: любые свидетели незаконных операций были излишни, тем более что они могли изменить ход запланированной операции. Тот же Б.А. Викторов указывает: "Искать доносчиков - попусту тратить время. Они, как и творцы "сценариев", далеко не всегда "попадали в кадр". Чаще всплывали, так сказать, "свидетели обвинения".

Сценарии действительно разрабатывались в целях "очищения партийных рядов" или ликвидации "классово-враждебных элементов" и нагнетания страха среди интеллигенции.*

Ныне, по прояснении ряда обстоятельств, аналогичный сценарий просматривается на ленинградских процессах 1937 года по "делу Нумерова". В кабинетах Ленинградского управления НКВД рождалась провокационная "организация интеллигентов", нелепые цели которой сформулированы в обвинительном заключении на одном из многочисленных закрытых судебных процессов того злополучного года. Надуманность и бюрократическая неуклюжесть формулировки бросается в глаза. Это - теперь. Тогда же начальство поощряло такое сочинительство: ведь и на открытых процессах в Верховном суде с участием государственного обвинителя А.Я. Вышинского формулировки не блистали большей правдоподобностью.

Наполнение вымышленных организаций и группировок "участниками" происходило через отделы кадров путем предварительного ознакомления с анкетными материалами, которые собирались скрупулезно. Недаром ведение кадровыми вопросами поручалось таким надежным людям, как Н.И. Фаворский, и, может быть, не случайно в Пулковской обсерватории за два с лишним месяца до арестов было произведено "укрепление руководства" административно-хозяйственной деятельностью: методы и принципы подбора "членов" фиктивной группировки не должны быть известны. Но эти мнимые члены, которых вскоре начнут "разоблачать", - живые люди. Сценарий превращался в человеческие трагедии.

Как общее для арестованных пулковских сотрудников выявляется то, что на вопрос анкеты о социальном происхождении почти все они приписывали себя к дворянству, хотя подлинными выходцами из дворян были далеко не все. Имелись и другие "компрометирующие данные", например Б.П. Герасимович состоял ранее в партии эсеров, М.М. Мусселиус - из кадровых офицеров царской армии и т.п. В "шпионских связях" с заграницей можно было обвинить любого из сотрудников обсерватории, потому что каждый вел переписку с зарубежными учеными. Таким подбором создавалась "террористическая шпионская организация". Ее "разоблачение" производилось путем выколачивания на следствии "признаний виновных" и "свидетельских показаний". Никто не знал о составлении списков обреченных согласно разработанному сценарию, потому что никто не догадывался о "сценарии", но каждый узнавал о "предательстве" бывшего товарища по службе. Н.А. Козырева уверили, что на него "показал" Б.В. Нумеров, который будто бы перечислил еще многих "участников шпионской организации". Это вошло в один из "Невыдуманных рассказов" И.С. Шкловского** [13].

Сам Козырев, по сведениям Н.В. Успенской [9], дал "показания" на М.П. Бронштейна, а последний "признался", что его завербовал в "фашистскую террористическую организацию" Я.И. Френкель и что в нее также входили В.А. Амбарцумян, В.А. Фок, П.И. Лукирский, Л.Д. Ландау, В.Р. Бурсиан, В.К. Фредерике, Ю.А. Крутков, Н.Н. Павлов. Не все из перечисленных подвергались аресту: вероятно, не все числились в предварительных списках. М.П. Бронштейна, который где-то когда-то называл себя племянником Троцкого (Бронштейна), расстреляли сразу же после суда - 18 февраля 1938 г.

Н.А. Козыреву повезло: он выжил. Впоследствии он мало и неохотно рассказывал о том, как пережил годы тюремного заключения и ссылки в ИТЛ, но некоторые его воспоминания вошли в художественное исследование А.И. Солженицына "Архипелаг ГУЛАГ", рассказ И.С. Шкловского и неопубликованные материалы: биографический очерк, написанный его сыном Ф.Н. Козыревым, а также готовящаяся к печати статья А.И. Кульпина (из Феодосии)", "Докторантура" профессора Козырева" (статья составлена на основе бесед с родными и знакомыми Козырева после его смерти). Сведения эти противоречивы, порой загадочны или просто непонятны: должно быть, от самого Николая Александровича они исходили по-разному, поскольку настроение рассказчика могло быть неодинаковым. Поэтому целесообразно обратиться сначала к официальной справке. В ней сказано: "Козырев Николай Александрович... до ареста 7 ноября 1936 года старший научный сотрудник Пулковской обсерватории и ЛГУ. Выездной сессией Военной коллегии Верховного Суда СССР в закрытом судебном заседании в Ленинграде 25 мая 1937 года признан виновным в преступлении, предусмотренном ст. 58 пп. 8 и II УК РСФСР и приговорен к 10 годам тюремного заключения с поражением в политических правах на 5 лет с конфискацией всего, лично ему принадлежащего имущества. До мая 1939 года отбывал наказание в тюрьме г. Дмитровск-Орловский Курской области, а затем был этапирован через г. Красноярск в Норильские лагеря НКВД (с. Дудинка и г. Норильск). До января 1940 года работал на общих работах, а с января 1940 года по состоянию здоровья был направлен на Дудинскую мерзлотную станцию в качестве геодезиста. Весной 1940 года был расконвоирован и производил топографические съемки с. Дудинки и его окрестностей. Осенью 1940 года работал инженером-геодезистом Дудинского отделения капитального строительства, а с декабря 1940 года назначен начальником Мерзлотной станции. 25 октября 1941 года "за проведение враждебной контрреволюционной агитации среди заключенных" арестован вторично, и 10 января 1942 года Таймырским окружным судом Красноярского края в с. Дудинка приговорен к 10 годам лишения свободы с поражением в политических правах на 5 лет. После суда Козырев Н.А. был переведен в г. Норильск и назначен на работу на металлургический комбинат инженером теплоконтроля. Весной 1943 года по состоянию здоровья был переведен на работу в Геологическое управление Норильского комбината инженером-геофизиком. До марта 1945 года работал прорабом экспедиции на Хантайском озере ...

Какого рода "контрреволюционная агитация" могла привести к строжайшему наказанию вплоть до расстрела? Козырев помнил некоторые пункты обвинения: 1) подсудимый - сторонник теории расширяющейся Вселенной, 2) считает Есенина (в другом варианте пересказа - Гумилева) хорошим поэтом, а Дунаевского - плохим композитором, 3) во время одной драки в бараке заявил, что бытие не всегда определяет сознание, 4) не согласен с высказыванием Энгельса о том, что "Ньютон - индуктивный осел". По последнему пункту подсудимый готов был спорить: "Значит, вы не согласны с высказыванием Энгельса о Ньютоне?" - спросил председательствующий на суде. "Я не читал Энгельса, но знаю, что Ньютон - величайший из ученых, живших на Земле", - ответил обреченный астроном. Точно бы повторилась легенда об исходе судилища инквизиции над Галилеем [13]. Верховный суд РСФСР счел приговор Таймырского суда слишком либеральным и заменил его расстрелом, который повис над крамольником Козыревым.

Находившийся в том же лагере Л.Н. Гумилев (сын известного поэта Николая Гумилева, расстрелянного органами ВЧК в августе 1921 г.) предсказал Козыреву, пользуясь искусством хиромантии, что приговоренному не бывать расстрелянным. Отсутствие "расстрельной команды" в Дудинке вряд ли послужило причиной оттяжки времени для исполнения нависшего приговора. Стране был нужен никель (другая никелево-рудная база на Кольском полуострове находилась в зоне военных действий), а никелевый комбинат в Норильске по-прежнему испытывал острую нужду в специалистах. По прошествии определенного срока Верховный суд СССР восстановил решение Таймырского суда относительно "вины" Козырева. Предсказание Гумилева оказалось пророческим и в других случаях смертельной опасности, нередко грозившей астроному на далеком Севере.

Продолжим цитирование справки Ленинградского УКГБ (см. с. 23): "В августе 1944 года на имя Народного Комиссара Внутренних Дел СССР поступило заявление от академика АН СССР Шайна Г.А. с ходатайством об освобождении из заключения астронома Козырева Н.А. Освобождение Козырева Н.А. и возвращение его на работу по специальности академик Шайн Г.А. мотивировал необходимостью восстановления разрушенных немцами центров астрономической науки в СССР (Пулковской, Одесской, Харьковской и Николаевской обсерваторий), в работе которых Козырев как крупный и талантливый астрофизик может оказать большую помощь.

В июне 1945 года согласно указаний Зам. Наркома Госбезопасности СССР для передопроса и изучения дела в Москву из Норильска был этапирован Козырев Н.А. При проверке было установлено, что Козырев Н.А. является талантливым научным работником, который разработал в 1934 году новую точку зрения на строение звезд с обширными атмосферами, признанную учеными, известными своими работами в СССР и за границей. Является одним из создателей теоретической астрофизики в СССР. Крупные советские ученые: академик Шайн Г.А., член-корреспондент АН СССР Амбарцумян В.А. и профессора Паренаго П.П., Воронцов-Вельяминов Б.А. и Павлов Н.Н. в своих отзывах высоко оценивают Козырева Н.А. как ученого-астронома, а его работы ставят в первый разряд.

Учитывая изложенное, а также то, что предварительным следствием в 1936-1937 году и судебным заседанием 25 мая 1937 года не было установлено и доказано участие Козырева Н.А. в антисоветской организации, а вынесенный приговор по делу Козырева состоялся по необоснованным данным, было возбуждено ходатайство перед Особым Совещанием МГБ СССР о досрочно-условном освобождении Козырева Н.А. из заключения с правом проживания в городах Ленинграде и Симеизе. 14 декабря 1946 года данное ходатайство было удовлетворено.

21 февраля 1958 года по протесту Генерального Прокурора СССР по делу Козырева Н.А. постановлением Пленума Верховного Суда СССР № 08/119с-57 приговор Таймырского окружного суда от 10 января 1942 г. в отношении Козырева Н.А. был отменен и дело производством прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления. Козырев Николай Александрович полностью реабилитирован".

9 мая 1945 года страна праздновала победу над фашистской Германией. ГУЛАГ не жил полностью изолированно от страны. В победе была также часть труда его узников. Конечно, рабский труд не то, что труд свободного человека. Понимали это всегда. но освобождать узников, особенно политических, не торопились. Однако с Козыревым - необычный случай: тут ходатайства видных ученых (откуда они узнали, что он еще жив?).

Пересмотр липового "дела Н.А. Козырева" тянулся полтора года. Большое внимание ему уделил назначенный в 1946 г. следователь Н.А. Богомолов (полный тезка Козырева). Очевидно это он осмелился доказать, что "вынесенный приговор (25 мая 1937 г.) по делу Козырева состоялся по необоснованным данным". Весьма контрастная для бериевского периода формулировка. По существу, она призывала к пересмотру дел остальных астрономов, осужденных одновременно с Козыревым, но применена была к единичному случаю, да и в этом случае не привела к реабилитации, хотя дала многое - свободу. Как рассказывал сам Н.А. Козырев, решающим к концу пересмотра дела был вопрос следователя: "Скажите, вы верите в Бога?", - Козырев ответил утвердительно, на что последовал приказ: "Ступайте!". Значительно позже, уже на свободе, Козырев узнал, что его ответ следователь расценил как правдивость всего сказанного дважды осужденным. А ведь вывод мог быть противоположным "(опять "контрреволюционная агитация"): Козырев безусловно рисковал. Этот эпизод говорит о многом.

Н.А. Козырев был освобожден "условно-досрочно" в последних числах декабря 1946 г. Несколько дней он провел в Москве: московские визиты, прежде всего в Академию наук, были связаны с определением на работу и подготовкой диссертации. Г.А. Шайн, хлопотавший об освобождении Козырева, пригласил его в Крымскую астрофизическую обсерваторию, образовавшуюся за два года до описываемых событий. Академик Шайн был назначен директором этой еще только зарождавшейся обсерватории, если не считать ее части в Симеизе - бывшего отделения Пулковской обсерватории, полностью разрушенного.

Теперь еще об одной загадке, связанной с именем Козырева: когда он сделал и полностью оформил свою диссертацию? С удивлением И.С. Шкловский писал, что "через год после окончания срока заключения Козырев защитил докторскую диссертацию" [13]. Казалось, и это выходило за пределы человеческих возможностей, хотя защита Н.А. Козырева состоялась через три месяца с небольшим после его освобождения. А.И. Кульпин объясняет, что при этапировании из Дудинки в Москву Козырева "согревал пакет, зашитый в нательной рубашке", в котором "находилась законченная в черновом виде его докторская диссертация". Статью Кульпина тоже можно назвать "невыдуманным рассказом", поскольку пакет - это не вымысел. Сын Козырева, младший из четырех, сообщает, что отец "нес в голове свою диссертацию". Представляя себе, какие условия для такого рода работы были в тюрьме и лагере, хочется присоединиться к последнему свидетельству, но... письменные наброски в объеме небольшой общей тетради все-таки существовали. И составил он их в Дудинке и Норильске, когда был временно расконвоирован. Затем, при повторном аресте, Козырев какими-то путями, только ему ведомыми, переправил эту тетрадь в Москву академику В.Г. Фесенкову (1889-1972), от которого получил ее при освобождении. На фотовыставке к 75-летию Н.А. Козырева, посмертной, смонтированной его сотрудниками В.В. Насоновым и М.В. Воротковым, писателем А.Н. Строгановым и сыном Д.Н. Козыревым, демонстрировались фотокопии листка из "тетради заключенного Козырева" и его письма В.Г. Фесенкову. Оба документа показывались "вверх ногами", чтобы оставались малозаметными для непосвященных, так как выставка демонстрировалась до наступления "периода гласности".*

Кроме того, она не была общедоступной, поскольку размешалась на стенах одной из комнат лаборатории Козыреве (до разорения последней), куда доступ по разным причинам крайне ограничивался. Нынешнее местонахождение легендарной тетради пока не установлено.

От набросков до окончательно оформленной диссертации - долгий путь, тем более что в набросках никак не могла быть отражена литература, вышедшая за десять лет заточения. Ее требовалось пересмотреть и сопоставить собственные мысли с идеями, возникшими в мире на предмет исследования. Впрочем, просмотр литературы Н.А. Козырев выполнял быстро. Об этом можно судить по более позднему периоду его работы в ГАО. Каждые две недели в научной библиотеке Пулковской обсерватории выставляются новые поступления журналов и книг, причем каждая выставка вмещает до 100, а иногда и более библиотечных единиц. Всю эту книжную массу Козырев обычно просматривал за полтора-два часа, как будто он заранее знал, кто о чем мог написать что-то существенное, ранее не высказанное и не опубликованное. Его интересовали разнообразные темы, записей при просмотре он не делал, но уходил из библиотеки полностью информированный. Таков стиль его работы: он не разбрасывался. Конечно, при окончательной подготовке своей диссертации он проявил предельную сосредоточенность.

Мне, работавшему после войны в Астрономической обсерватории ЛГУ у А.И. Лебединского, удалось присутствовать на защите Козырева (это была моя первая встреча с Николаем Александровичем, односторонняя; обоюдное знакомство и начало сотрудничества произошло приблизительно десятью годами позже). Защита докторской диссертации Н.А. Козыревым состоялась в Ученом совете математико-механического факультета Ленинградского университета 10 марта 1947 г., что зафиксировано документами и сообщениями в печати [17]. Официальными оппонентами по диссертации выступили чл.-кор. АН СССР В.А. Амбарцумян, проф. К.Ф. Огородников и проф. А.И. Лебединский. Защита прошла успешно и была утверждена Ученым советом ЛГУ, на основании чего в

  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница