Неизвестный киров



Скачать 10.45 Mb.
страница38/41
Дата24.04.2016
Размер10.45 Mb.
1   ...   33   34   35   36   37   38   39   40   41

Из записки КГБ при СМ СССР в ЦК КПСС

о проверке письма М. Н. Волковой
18 июля 1956 г.

Совершенно секретно

Секретарю ЦК КПСС товарищу Аристову А.Б.
Представляю при этом справку о результатах проверки заявления гр. Волковой, поданного ею в ЦК КПСС в мае 1956 года.

В результате беседы с гр. Волковой, а также рассмотрения материа­лов проверок, имеющихся в КГБ по ранее поданным ею заявлениям, установлено, что показания, которые она давала в 1934 году, никакого отношения к убийству С. М. Кирова не имели.

Гр. Волкова за последние годы написала большое количество заявле­ний в органы госбезопасности, в которых обвиняла ряд честных советских граждан в антисоветских преступлениях. Часть из этих граждан была арес­тована, а затем освобождена из-за отсутствия состава преступления.

Уличенная во лжи, гр. Волкова призналась, что настоящего убийцу С. М. Кирова — Николаева, а также Котолынова она ранее никогда не знала, а эти фамилии и.их фотографии ей были показаны Ежовым и другими работниками НКВД СССР.

После беседы в Комитете гр. Волкова написала новое заявление, в котором отказывается от своих показаний и обвиняет товарищей, ко­торые беседовали с ней, в том, что они заставили ее насильно подписать эти показания.

В этом заявлении она также сообщает о какой-то новой существую­щей террористической организации (письмо прилагается).

В связи с тем, что неоднократные проверки показали, что гр. Вол­кова, как правило, пишет клевету, Комитет госбезопасности полагает в дальнейшем никаких проверок заявлений гр. Волковой не проводить.
Приложение: на 17 листах.
Председатель Комитета государственной безопасности

при Совете Министров СССР И. Серов
С запиской ознакомились и расписались секретари ЦК КПСС: А. Аристов, П. Поспелов, Е. А. Фурцева, Н. Беляев, Л. И. Брежнев, А. И. Микоян.

Зав. отделом парткадров Ленгоркома ВКП(б) Лукьянову


Из информационной сводки

о партийном собрании на заводе им. Козицкого 4 ноября 1936 г.
На нем выступила инженер Швецова:

«В Институте, где я училась, на партийном собрании по чистке ря­дов партии Котолынов сказал: „чем больше зиновьевцы каются, тем меньше им верьте”. Сам Котолынов был на нашем факультете секрета­рем партийного бюро и пользовался у нас большим авторитетом. Без Котолынова не решался ни один вопрос. Котолынов многих членов партии и комсомольцев исключал за не бдительность. Был такой факт, когда хоронили Кирова в Ленинграде, Котолынов, идя за его гробом, сказал: „Ну, что наделали, теперь рабочий класс будет злее“. Я удивля­юсь чудовищной способности в учебе и силе воли Котолынова. Вот у кого нам надо учиться, как работать».


Инструктор отдела кадров ГК ВКП(б) Янов (Автограф)

ЛПА, ф. 25, оп. 7, д. 279, л. 79


Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

СТРОГО СЕКРЕТНО

ЛЕНИНГРАДСКИЙ ОБЛАСТНОЙ КОМИТЕТ ВКП(б)

№ С 0—24/47гс

Кому: КПК по ЛО тов. Гусляковой

.IV-1939 г.


Выписка из протокола № 24 заседания секретариата Обкома ВКП(б) от 7 января 1935 г.

О сотрудниках Ленобкома ВКП(б)

Петрашевиче С. М., Владимирове В. Т. и Кармановой Е. П.

Принять предложение т. Ежова:

Исключить из рядов ВКП(б) сотрудников обкома Петрашевича С. М., Владимирова В. Т. и Карманову Е. П. за недостойную членов партии болтовню и несоблюдение элементарных для каждого члена партии, а особенно сотрудника обкома, условий конспирации, выра­зившейся в даче сведений о работе обкома и, в частости, о товарище Кирове — Николаеву Л., который не имел никакого отношения к об­кому.

Секретарь обкома ВКП(б): [подпись Жданова]


В Центральный Комитет ВКП(б),

Секретарю ЦК ВКП(б),

председателю Комиссии Партийного Контроля

тов. Н. И. Ежову


От бывшего члена ВКП(б), партбилет

№ 0569696, с 1926 года В. Т. Владимирова


Заявление
Более 3-х лет тому назад, точнее 8/1—1935 года, я был исключен из рядов ВКП(б). Каким парторганом и за что я исключен — мне до сих пор точно неизвестно, т. к. выписки из решения об исключении и его мотивах — я не имею.

Тов. Ежов! Я обращаюсь лично к Вам потому, что перед исключе­нием, т. е. 6/1 1935 г., был вызван к Вам и давал Вам свои устные объ­яснения. Затем состоялось заседание бюро или секретариата Лен. обко­ма ВКП(б) и, кажется, по В/предложению, а может быть и др. товари­щей (точно мне неизвестно) я был исключен из партии.

Разрешите восстановить в Вашей памяти обстоятельства моего дела: я работал в Ленингр. областкоме ВКП(б) с 1929 года в должности ин­ форматора, а последний 1934 год — инструктора-референта отдела ру­ководящих парторганов. 1-го декабря 1934 года вечером, после злодей­ского убийства С. М. Кирова, я, как старый работник аппарата, вместе с другими работниками, был приглашен для опознания личности убий­цы, т. к. последний симулировал невменяемость. Я, взглянув, сразу же заявил, что убийца является действительно Николаевым ранее работав­шим в аппарате Лен. обкома (в 1931 или 1932 гг.). Позже, в тот день, в помещении управления Лен. управления НКВД также твердо и уверен­но подтвердил свое опознание вторично, в то время как другие работ­ники (Сорокин А. П., Сайкин И. М.) оба раза опознавали как-то неуверенно. Что руководило этими работниками мне неизвестно. Лично же я, обладая хорошей зрительной памятью, говоря правду, т. е. опознавая уверенно личность этой подлой фашистской гадины — руководство­вался единственным искренним стремлением — помочь следственным органам. На деле оказалось иное:

В декабре м-це 1934 г. (числа не помню) я был вызван как свидетель, в органы НКВД и при допросе мне были заданы вопросы о том, что, якобы, следствие располагает данными о том, что будто бы я передавал какие-то данные убийце (по его показаниям). Я категорически и не­однократно отверг, как отвергаю и сейчас, эту гнусную ложь и клевету.

При вызове к Вам, т. Ежов, 6/1—35 г., Вы заявили, что я невыдержан, не умею себя держать, что не могу быть оставлен на работе в Лен. обкоме и что буду исключен из партии. Мои возражения о том, что имеющиеся в следственных материалах данные о какой-либо связи меня с фашист­ской гадиной (на которые Вы мне указали) являются ложью и клеветой уже уничтоженных бандитов — были оставлены Вами без последствий. Я убедительно просил Вас привести хотя бы один конкретный случай для того, чтобы ответить по нему по существу, но этого тоже сделано не было. Вы заявили, что имеющимся сведениям Вы верите.

Тов. Ежов! В 1935 году я подавал неоднократные заявления в Лен. обком ВКП(б), но насколько мне стало известно позже, лица, коим я адресовал свои заявления (Чудов, Низовцев), являлись врагами народа. Тогда, 29/II 1936 года, я подал заявление на Ваше имя и 21/VT 36 г. по­лучил ответ за подписью члена партколлегии т. Каравнева о том, что партколлегия КПК не находит оснований к пересмотру решения о моем исключении. 9/IX-36 г. я обратился вторично с заявлением уже на имя тов. И. В. Сталина и 31/Х-36 г. вновь получил ответ от члена парткол­легии КПК т. Ярославского, аналогичный первому.

Как видите тов. Ежов, я обращаюсь уже в третий раз и делаю это только потому, что твердо уверен в своей полной невиновность Посу­дите сами: мне предъявили обвинение в невыдержанности, основанное на показаниях уничтоженных фашистских бандитов. Я заявлял тогда и заявляю сейчас, что эта гнусная ложь и клевета являются результатом злобной мести мерзкого убийцы по отношению ко мне, т. к. только я один уверенно опознал его и этим самым облегчил ход следствия.

Я спрашивал и спрашиваю сейчас, что если я хоть в какой-то мизерной мере, прямо или косвенно, являюсь пособником гнусного злодейства, то почему же я не понес физического возмездия. Ведь органы НКВД имели и имеют возможность установить истинное положение, прове­рить меня, мою работу, мои действия, мою жизнь, а ведь она вся как на ладони: работа и семья.

В решениях январского Пленума ЦК ВКП(б) (1938 г.) указано, что исключение из партии равносильно политической смерти. Я на себе убедился в правильности данного вывода. Я физически живу, честно работаю на благо нашей партии и родины, но я морально уби­тый человек. Поверьте тов. Ежов, ведь одна только мысль о том, что мое исключение из партии каким-то образом увязывается с трагичес­кой невозвратимой и преждевременной утратой величайшего вождя и учителя С. М. Кирова — сильнее и больнее всякого физического ис­пытания.

Я родился в 1906 году. Отец пролетарий — отдавший 45 лет жизни непрерывной работе на железной дороге. Трудстаж мой начался с 1923 года и до 1935 года, т. е. 11 лет, я работал в аппарате партийных органов последовательно: уком ВКП(б) (г. М. Вишера), Губком и Окружком (г. Новгород) и обком ВКП(б) (г. Ленинград). В комсомоле со­стоял с 1923 года, в партии с 1924 года (считая кандидатский стаж). Теперь, будучи беспартийным, работаю в советском учреждении. Запол­няя анкеты и автобиографию я даже не знаю что указать: кем и за что исключен из партии. Как ни больно и тяжело — начинаешь объяснять все обстоятельства. Это ли не испытание, когда чувствуешь себя цели­ком и полностью невиновным. А от некоторых лиц слышишь прямые упреки и оскорбления.

Состоя в партии в течение 10 лет, я не имел ни одного партийного взыскания, ни одного колебания от ее генеральной линии, не примы­кал ни к каким оппозициям или группировкам, а наоборот, боролся как мог за ленинскую чистоту партии. В 1931 году Лен. отделением изда­тельства «Молодая гвардия» издана моя первая популярная брошюра «Борьба за генеральную линию партии в деревне». Позже мною изданы две брошюры по хозяйственным вопросам: «Дать стране хороший лен». Исключение из партии совпало со сдачей в печать моей четвертой бро­шюры «Работать с коммунистом одиночкой в деревне», которая, понят­но, в свет не вышла. Кроме того, я сотрудничал в Лен. обл. газете «Крес­тьянская правда» — в отделе партжизнь. Через свои брошюры и газеты я старался помочь партии и ее организациям бороться с врагами.

Тов. Н. И. Ежов! Я еще раз убедительно прошу рассмотреть мое за­явление лично, посколько Вы в курсе дела. Если же это невозможно, то прошу т.т., к которым попадет мое заявление, рассмотреть его со всем вниманием, доложив о нем т. Н. И, Ежову. Я прошу восстановить меня в рядах партии, чтобы я имел возможность также честно, как и раньше, работать в ее рядах.

Убедительно прошу не отказать в моей просьбе.

Ответ прошу сообщить по адресу:

Г. Ленинград, просп. 25 октября, дом № 62, комната 21, Ленгоснарпит.

К сему В. Владимиров.

6-го февраля 1938 года.
ЛПА. Из личного дела Владимирова В. Т. № 233018
К памяти о зверском убийстве Сергея Мвдоновича Кирова
Я часто читал и слышал по рацио речи наших любимых вождей тов. Сталина, Молотова, Кирова и Ворошилова, видел их портреты, но у меня всегда было большое желание увидеть их в натуре, что мне никак не удавалось. Правда, Сергея Мироновича Кирова я видел издали на трибуне у зимнего дворца во время Октябрьских праздников во время прохождения в процессии, но так как я близорук и плохо вижу вдаль, то я не мог ясно запечатлеть его лицо.

1 декабря 1934 г., поздно вечером, разнеслась весть о злодейском убийстве нашего Сергея Мироновича, который так заботился о всех нас и нашем городе Ленина. 2-го декабря рано утром ко мне из Горздравотдела приехал Суд.Мед.Эксперт доктор Владимирский, который сказал, что мне нужно немедленно прибыть в больницу им. Свердлова, где ле­жал погибший т. Киров.

Когда я туда приехал, то увидел Сергея Мироновича, после вскры­тия его тела лежащим на столе уже одетого в обычную его одежду: френч, брюки и русские сапоги. При этом я увидел, что на его лице были продольные царапины темно бокового цвета, а один глаз был сильно опухшим с кровоподтеком темно богрового цвета.

Все этр сильно обезображивало его простое, но прекрасное, муже­ственное лицо.

Я был поражен, видя все это, и в моей голове в этот момент молнией пронеслась скорбная мысль: вот при каких тяжелых обстоятельствах мне пришлось так близко увидеть незабвенного Сергея Мироновича. В это время ко мне обратился представитель НКВД, распоряжавшийся здесь подготовкой перевезения тела тов. Кирова во дворец Урицкого, при чем он предложил мне немедленно произвести туалет лица мертвого тов. Кирова путем устранения кровоподтека глаза и царапин на лице, — полученных им во время падения на пол при выстреле из револьвера ему в голову, сзаци.

Предложение это мне было сделано по тому, что присутствовавшие здесь врачи специалисты из Гор. Здравотдела, суд. медицинские экс­перты и профессора медицины Тонков, Шор и другие, производившие вскрытие тела тов. Кирова, отказались сделать вышеуказанный туалет и указали на меня, как на большого специалиста в этой работе.

Ввиду того, что в это же утро 2-го декабря из Москвы прибыли тов. Сталин, Молотов, Ворошилов и Жданов, которые желали видеть погибшего Сергея Мироновича, нужно было к 12 часам дня перевезти тело тов. Кирова в гробу во дворец Урицкого. Мне было предложено всю операцию по удалению повреждений на лице т. Кирова провести в те­чение 20—25 минут.

Положение мое было весьма затруднительное. Отказаться я не хотел, так как у меня возникло неудержимое и страстное желание вос­становить лицо Сергея Мироновича так, чтобы наш дорогой тов. Ста­лин и его соратники-вожди и все искренно любившие тов. Кирова — увидели его не в обезображенном, а в нормальном виде. Это желание, предало мне такой подъем и решимость, что при столь трудной обста­новке и условиях недостатка во времени, я всю операцию провел в точно назначенный срок и настолько успешно и тщательно, что на лице Сергея Мироновича от повреждений не осталось и следа, за исключе­нием едва заметного потемнения кровоподтека на глазу.

На следующий день 3-го декабря около 7 часов вечера ко мне на квартиру позвонили по телефону из Свердловской больницы опять с просьбой приехать, что бы оттуда отправиться во дворец Урицкого и посмотреть не нужно ли будет сделать какие нибудь исправления на лице Сергея Мироновича для того чтобы при перевезении его в Москву проделанная мною работа не повредилась до кремации.

Когда я с остальными врачами и профессорами прибыл во дворец Урицкого и, подождав окончания прохождения громадного числа лиц и организаций, прощавшихся с Сергеем Мироновичем, могли войти и ос­мотреть лицо тов. Кирова, лежавшего в гробу в большом зале, то оказа­лось, что мне нечего не нужно было делать, так как никаких изменений не произошло, — лицо было совершенно чистое. Мы остались в зале в близи катафалка на котором стоял гроб с телом тов. Кирова. В зале оста­вались только группа старых большевиков, супруга покойного, несколь­ко человек из Лен. Совета и почетный караул от воинских частей.

Вскоре в зал вошли тов. Сталин, Молотов, Ворошилов и Жданов и стали у гроба в почетный караул. Я стоял в первом ряду группы врачей, как раз против тов. Сталина, стоявшего у головы тов. Кирова и между мною и тов. Сталиным расстояние было не больше двух шагов, так что я тут уже мог совершенно ясно видеть в близи стройную фигуру в сером пальто и прекрасное лицо в профиль нашего великого Сталина.

При этом я также хорошо видел стоявшего на другой стороне тов. Ворошилова у головы лежащего в гробу тов. Кирова, а в ногах товари­щей Молотова и Жданова.

Я смотрел на них всех не отрывая своих глаз и думал: вот когда осу­ществилось мое желание увидеть близко наших вождей и особенно на­шего великого Сталина.

Когда потом мне говорили видевшие и провожавшие в Москву гроб с телом Сергея Мироновича, что никаких изменений и порчи на лице его не произошло, я так был доволен, что мои старания восстановить лицо Сергея Мироновича увенчались полным успехом.



1/XII 1939 г.

Эксперт-криминалист А. Сальков

Басков переул. д. № 36 кв. 10 тел. Ж-208—58
Источник. 1995, №6. С. 139—145.
«КИРОВ МЕШАЛ ПРЕСТУПНИКАМ ИЗ НКВД»

Версия убийства, выдвинутая ленинградским профессором


В Архиве Президента Российской Федерации (фонд Политбюро ЦК) обнаружено письмо доктора медицинских наук профессора Дембо А. Г., направленное в июле 1988 года в Комиссию Политбюро по до­полнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имев­шими место в 30—40-е гг.

По указанию М. С. Горбачева с письмом профессора были ознаком­лены члены Политбюро, после чего письмо оказалось в архиве.

Однако, по нашему мнению, письмо заслуживает внимания читателей.

Профессор Дембо А. Г. в 1932—1941 гг. работал в больнице имени Я. М. Свердлова, которая осуществляла медицинское обслуживание ру­ководящих работников Ленинграда, и поэтому 1 декабря 1934 г. оказал­ся в числе врачей, осматривавших тело Кирова и присутствовавших при подписании заключения о его смерти.

У профессора своя версия причины убийства Кирова. По адресу, ука­занному на конверте, редакция обратилась к автору письма за дополни­тельными разъяснениями, но оказалось, что несколько лет назад профес­сор Дембо эмигрировал из страны. Стиль и орфография письма сохранены.
Письмо проф. Дембо в комиссию Политбюро по дополнительному

изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место

в 30—40-х и начале 50-х годов
20 июля 1988 г.

Ленинград, май-июль 1988 г.


Вероятно, я один из немногих оставшихся в живых людей, которые были в той или иной степени близкими свидетелями событий, связан­ных с убийством С. М. Кирова.

Решил я об этом писать потому, что мне уже 80 лет (я родился в 1908 году) и сколько мне еще осталось жить — неизвестно. Во всяком случае не очень много.

Дело в том, что я, молодой врач, с 1932 до 1941 года (до начала вой­ны), работал в Ленинградской лечебной комиссии (больница имени Свердлова), обеспечивавшей медицинское обслуживание руководяще­го состава (ответственных работников) Ленинграда.

До 1935 года я работал в должность инструктора медсектора на ос­новной работе, а с 1935 года, когда я поступил в аспирантуру в 1 Ленин­градский Медицинский Институт (в клинику проф. Г. Ф. Ланга), — по совместительству.

В тот трагический 1934 год было мне 26 лет. Видимо в таком возрасте, да еще в стрессовом состоянии декабря того года, особенно остро воспринимаются и четко запечатлеваются происходящие события. Поэтому, хотя прошло уже 54 года, я ясно помню все, что тогда происходило, как будто-бы это было вчера.

И я посчитал своим партийным долгом рассказать о том что я видел, о том что я слышал и знаю из разговоров и обсуждений событий того времени, которые вели люди имевшие к этому делу какое-либо отно­шение.

Может быть это поможет хотя бы немного разобраться в том, что тогда произошло.

Сейчас я профессор, доктор медицинских наук, продолжаю рабо­тать в качестве профессора-консультанта в Ленинградском Государст­венном Институте Физической культуры им. П. Ф. Лесгафта.

Я член КПСС с 1938 года, кандидат с 1932 г. Длительность канди­датского стажа определяется тем, что с 1932 по 1937 прием в партию был закрыт (чистка и проверка партийных документов).

Начать я должен с пережитой мною еще одной стрессовой ситуа­цией, с события вероятно никому не известному, но которое, на мой взгляд, имело прямое отношение к убийству Кирова, вернее к его под­готовке. Правда об этом я подумал уже после убийства Кирова1.

В Ленсовете, управляющим делами (не знаю как это называется сей­час), работал тогда Борис Николаевич Чудин. Это был молодой, энергичный, доброжелательный молодой человек.

Он был очень популярен и насколько мне известно, пользовался общей любовью и уважением.

Мы с ним нередко общались по служебным делам и у нас создались очень хорошие отношения на основе личной, взаимной симпатии.

В первой половине 1934 года у него случился ряд несчастий — умерла мать, умерла молодая жена, умер водитель его машины (с которым у чего были очень хорошие отношения). Он очень от всех отдалился, стал замкнут и мрачен. Совершенно неожиданно около него появился парень (его звали Саша), много моложе его. Фамилии его я не знаю. Он, по словам людей, знавших близко Чудина, вел себя нагло, но ему все сходило с рук.

Учитывая интеллигентность Чудина, появление рядом с ним этого парня, его близость с ним была по меньшей мере странной и всех удив­ляла. Однако, я не был настолько близок с Чудиным, чтобы в это вме­шиваться и что-либо спрашивать.

Чтобы было понятно, о чем я буду говорить, следует указать, что Б. Н. Чудин жил рядом со мной. Он жил на 8-й Советской улице; а я на углу 7-й Советской и Суворовского проспекта в 5—7 минутах ходьбы от него.

Не помню какого числа, но незадолго до убийства Кирова, поздно вечером ко мне домой позвонил Чудин, очень взволнованный и умолял немедленно к нему придти. Звонил он мне крайне редко, а после смерти жены совсем не звонил. По голосу я понял, что случилось что-то очень страшное и сразу же побежал к нему.

Я застал Чудина очень возбужденным, полуодетым и он в полном отчаянии сказал мне, что Саша застрелился. В комнате поперек крова­ти в трусах лежал мертвый Саша с пулевым ранением в области сердца.

В квартире Чудина я застал его заместителя (кажется, его фамилия была Беляков) и начальника Ленинградской милиции (фамилии не помню). Мы стали искать пистолет, но не могли его найти. Чудин на этот вопрос не ответил. Как потом выяснилось этот пистолет был у Чу­дина в валенке, в которых он ходил по квартире.

Чудин куда-то позвонил по телефону и через короткое время на ма­шине приехала какая-то женщина. Как мне сказали Беляков и началь­ник милиции это была жена начальника НКВД Ленинграда — Медведя. Эта женщина закрылась с Чудиным в другой комнате, и там шел очень бурный разговор. Затем я видел как дверь открылась, эта женщина вы­ходя потушила в комнате свет и быстро уехала. После того как погас свет, в комнате раздался выстрел. Это Чудин стрелял себе в сердце, так же как Саша.

Поскольку он, по-видимому, во время выстрела глубоко вдохнул и пуля попала в легкое. Он был жив. Мы вызвали скорую помощь, я по­звонил в больницу Свердлова (она находилась в 5 минутах ходьбы от его дома), попросил вызвать профессора Добротворского (это был наш хирург) и подготовить операционную. Я увез Чудина в больницу и что было дальше в квартире — не знаю.

Ранение было тяжелым. Добротворский оперировал долго. После операции Чудин не приходил в себя, и я ушел домой. Через некоторое время мне позвонили и сообщили, что Чудин пришел в себя и просит меня немедленно придти к нему, так как он хочет сказать мне что-то очень важное.

Я быстро пошел в больницу, но было уже поздно — Чудин умер. Вся эта история осталась неясной — было ли самоубийство Саши или его убийство, какая тут связь с женой Медведя и т. п. Поскольку я видел в квартире Чудина начальника милиции я посчитал что все что надо в таких случаях делать — сделано.

Очень скоро наступило 1 декабря и об этом событии я забыл, тем более, что мои друзья посоветовали мне об этом забыть.

1 декабря 1934 года в кабинете зав. медсектором Ленлечкомиссии И. С. Вайнберга раздался звонок по смольнинской вертушке и истери­ческий женский голос прокричал — «Убили Кирова». Я был в это время в кабинете.

Вайнберг приказал мне на дежурной машине поехать за профессо­ром Добротворским и привезти его в Смольный в кабинет Кирова. Где находится этот кабинет я знал, так как нередко бывал в Смольном.

Заехав на улицу Салтыкова-Щедрина, где жил Добротворский, мы вместе с ним поехали в Смольный. Мы подъехали не к главному входу, а к входу слева, который вел прямо к кабинету Кирова на 3 этаж.

К моему удивлению, никакой охраны не было и мы беспрепятствен­но поднялись и прошли в кабинет Кирова.

В кабинете секретаря Кирова — Свешникова и в кабинете второго секретаря обкома Чудова, находившегося напротив кабинета Кирова, было много народа и явно царила растерянность. Мы вошли в кабинет Кирова. Он лежал на длинном столе (сразу слева при входе в кабинет), за которым, повидимому, обычно проводились совещания.

У стала с телом Кирова стояли Вайнберг и врач-хирург больницы Свердлова Фейертаг. У Кирова не было обычной для трупа мертвенной бледности лица. Наоборот, на щеках был румянец. Как выяснилось позже, это было так потому, что смерть была моментальной.

Добротворский велел нам (мне и Фейертагу) делать искусственное дыхание по Сильвестру, хотя мы понимали что это бесполезно.

В кабинете появились профессора — хирург Джанелидзе, терапевт Ланг и другие которых привезли по распоряжению Вайнберга.

Джанелидзе подошел к нам, посмотрел на Кирова и сказал (я точно помню его слова) — «Зачем вы это делаете? Этот человек мертв». Одна­ко по распоряжению Добротворского мы с Фейертагом еще 10—15 ми­нут продолжали делать искусственное дыхание.

Я видел, как в кабинет вошел Медведь и вызвал Г. Ф.Ланга. Как потом выяснилось его позвали, чтобы он как врач, посмотрел задержанного убийцу Кирова, Николаева.

Затем Чудов из кабинета Кирова позвонил Сталину и сообщил о том, что произошло. Мы все в это время стояли в приемной — Чудов вышел из кабинета и как-то растерянно сказал, что Сталин требует по­дойти к телефону кого-либо из врачей. К телефону подошел профессор Джанелидзе и, так как дверь в кабинет была полуоткрыта, я услыхал его слова сказанные в ответ на вопрос Сталина — «Это так же верно, как то, что моя фамилия — Джанелидзе».

В кабинете Чудова начали писать акт. Насколько я помню, иници­атива в этом принадлежала Рослякову (начальнику Облфинотдела). Его подписали все присутствующие. Конечно, меня и Фейертага подписы­вать не просили. Тогда я на это обиделся, но теперь понимаю, что, мо­жет быть, это было к лучшему для меня.

Было решено тело Кирова перевезти на санитарной машине в морг больницы Свердлова для вскрытия (я даже помню имя и фамилию во­дителя — Петр Баринов). Мы это и сделали.

В больницу был вызван проф. Рейнберг (рентгенолог) и сделаны снимки черепа. Оказалось, что пуля лежала острием к входному отверс­тию, которое было на затылке. Это объяснялось тем, что выстрел был сделан с очень близкого расстояния и пуля, ударившись об лобную кость развернулась и произвела значительные разрушения в мозгу. Смерть бы­ла мгновенной.

Для производства вскрытия в больницу были вызваны прозектор больницы Витухновский, профессора — патологоанатом Г. В. Шор и анатом Тонков.

Профессор Рейнберг вспомнил о необходимости сделать гипсовые слепки рук и снять посмертную маску с лица Кирова. Если бы не проф. Рейнберг этого сделано не было бы.

На самом вскрытии я не присутствовал, так как был оставлен дежу­рить на телефонах — могли поступить всякие распоряжения. На вскры­тии выяснилось, что, за исключением небольшого гастрита, со стороны внутренних органов никакой патологии выявлено не было.

На лбу оказалось пятно-кровоподтек, который образовался при падении ничком после выстрела. Был приглашен из уголовного ро­зыска специалист по восстановлению лиц (до тех пор не знал, что есть такая специальность), который постарался сделать это пятно не­заметным.

Мозг Кирова собирались послать в Москву, почему это не было сде­лано — не знаю.

Положение было очень тревожным. Больница была оцеплена, все ждали каких-либо указаний.

На следующий день поступило распоряжение перевезти тело Киро­ва в Таврический дворец. Знаю, что там была очень разбита дорога иду­щая со двора ко дворцу. Эта дорога была за одну ночь исправлена, при­чем сделавшие эту работу рабочие, узнав для чего это надо, отказались от оплаты за работу.

Я получил распоряжение организовать в Таврическом дворце мед­пункт в составе терапевта, хирурга, медсестры и санитарки, и взять на себя обеспечение медицинской помощи все дни, которые ленинградцы будут прощаться с Кировым.

Это было поручено мне потому, что я раньше организовывал такой медпункт на всех партийных конференциях проходивших в Тавричес­ком дворце и имел достаточный опыт.

Благодаря этому мне удалось слышать все доклады, которые делал Киров, исключительные по форме и содержанию.

Как и всегда, в последней комнате правого кулуара, был организован медпункт. В качестве хирурга работал Виноградов, терапевт — Лейбсон.

Гроб с телом Кирова был установлен в середине фойе на высоком постаменте напротив главного входа с улицы Воинова. Прямо перед ним между колоннами сидела жена Кирова — Мария Львовна Мариус1, ее сестра Софья Львовна и близкие люди. По всему фойе стояли солда­ты, образуя каре.

Ленинградцы шли двумя потоками (с улицы Воинова), обтекая с двух сторон постамент с гробом. Многие плакали, в том числе и муж­чины, не стесняясь своих слез. Киров пользовался огромной любовью и уважением ленинградцев.

Во дворце, еще до того как открыли доступ к телу, с утра у всех вхо­дов и выходов стояла охрана и всем распоряжался секретарь Ленсовета тов. Назаренко. Затем неожиданно появились другие незнакомые лю­ди, которые сменили ленинградскую охрану.

Когда я подошел к Назаренко получать пропуска для персонала он растерянно сказал, что он уже не «хозяин». Что из Москвы прибыл це­лый поезд с сотрудниками НКВД, которые взяли на себя охрану Двор­ца, ибо «Ленинградскому НКВД не доверяют».

Найдя нового «хозяина» я попросил его дать пропуска на медперсо­нал. Пропуска были даны, но только с правом входа и выхода через одну дверь ведущую во двор.

Когда-же я сказал, что мне такой пропуск не годится потому, что я должен иметь право бывать везде, особенно в фойе, он посмотрел на меня и сказал: «Вас, доктор, могут пропускать всюду». И действительно несмотря на строжайшую охрану (у каждой двери стояло по два чело­века), меня ни разу никто не остановил. Как это было сказано — не понимаю до сих пор.

Как я уже сказал, ленинградцы шли двумя потоками. В фойе непре­рывно играло два оркестра расположившихся с двух концов фойе.

В моем распоряжении были несколько машин скорой помощи с сани­тарками, дежурившими в фойе. Как я уже говорил многие пришедшие прощаться с Кировым плакали, а иногда раздавались истерические крики.

Задачей санитаров было немедленно забирать таких лиц в машину и доставлять в больницу Куйбышева, откуда их отпускали домой. Де­лать это было необходимо во избежание массовых истерик, для взрыва которых достаточно было кому-то начать. А с массовой истерикой справиться трудно. Надо себе ясно представить ту напряженную атмо­сферу которая царила во всем городе и, особенно, в Таврическом двор­це, чтобы понять эти наши опасения.

Я почти все время находился в фойе с бутылочкой нашатырного спирта в кармане, особенно опекал лиц стоявших в почетном карауле. Среди них было очень много пожилых людей (академик Комаров, актриса Корчагина-Александровская, старые большевики и др.), за реак­цию которых я очень опасался.

На следующий день я заметил, что появилось много каких-то людей, усилилась охрана. Когда я, стал в кулуаре у дверей медпункта хотел за­курить, ко мне подошли и попросили этого не делать. И через короткое время я увидел, как в правый кулуар вошла большая группа людей. Впе­реди шли: Сталин, Молотов, Жданов и Ворошилов. Чуть сзади шел Яго­да. Других я не знал. Они прошли очень близко от меня.

Перед выносом тела для отправки в Москву, мне было поручено до­говориться с начальником охраны об осмотре тела Кирова. Врачей-ана­томов беспокоило состояние пятна на лбу Кирова, о котором я упоми­нал. В нем могли начаться процессы разложения, учитывая достаточно длительное пребывание тела в душной обстановке. Нам было предостав­лено 5 минут от момента прекращения допуска к телу, до момента по­следнего почетного караула в пустом фойе, в который должны были встать Сталин, Молотов, Жданов и Ворошилов.

Приехали Вайнберг и Витухновский с какой-то жидкостью и мы сде­лали все что надо.

Мне удалось видеть этот почетный караул в пустом фойе.

Затем гроб вынесли — впереди несли огромный венок от Сталина — и отвезли на Московский вокзал.

Фотограф Ленсовета Булла, который все время во дворце снимал, подарил мне потом большую пачку фотографий. Эти фотографии я хра­ню до сих пор. Должен однако сказать, что часть фотографий я унич­тожил. Когда начался период репрессий, когда все секретари райкомов и близкие к Кирову люди были объявлены врагами народа, мои друзья посоветовали мне уничтожить те фотографии на которых были запечат­лены эти «враги народа». Все мы тогда ждали ареста и обыска и хранить фотографии «врагов народа» было небезопасно.

Однако меня тогда это миновало — может быть потому что моей подписи на акте Рослякова не было, а может быть чисто случайно.

Как же произошло убийство Кирова, как все это понимали тогда люди стоявшие близко к этим событиям?

Позволю себе изложить коротко то, что мы знали и как понимали события декабря 1934 года.

Существовала традиция согласно которой перед выступлением Ки­рова в частности в Таврическом Дворце он из дома приезжал в Смоль­ный. Там к этому времени в кабинете Чудова собирались все его сорат­ники — секретари райкомов, председатели райсоветов и другие ответ­ственные работники, которые его ждали и все вместе отправлялись в Таврический Дворец.

В сопровождении своего охранника — Борисова, Киров приехал в Смольный, поднялся по главной лестнице на 3 этаж и пошел на право по корридору, направляясь к своему кабинету. Борисов за ним не по­шел, а ушел обратно.

Киров повернул налево в корридор, где были его и Чудова кабинеты (по левой стороне корридора), и подошел к своему кабинету. Надо ска­зать, что этот корридор был плохо освещен. У двери кабинета стоял Ни­колаев. Надо полагать, что Киров его не заметил, прошел мимо и Ни­колаев выстрелил ему в затылок с очень близкого расстояния. После этого Николаев выстрелил в потолок отбросил пистолет и упал симули­руя покушение и на него.

На звук выстрела выбежали все находившиеся в кабинете Чудова и перенесли Кирова в его кабинет положив на стол.

По общему мнению Борисов знал о готовящемся покушении и умышленно оставил Кирова одного.

Такое предположение подтверждается судьбой этого охранника.

Как тогда говорили, когда приехал Сталин, он приказал привести этого охранника к нему в Смольный, чтобы его допросить. Когда Бо­рисова везли по улице Воинова в Смольный (везли его в открытой гру­зовой машине), произошла авария на углу улицы Чернышевского и Бо­рисов погиб. Тогда, по общему мнению, это была инсценированная авария и Борисова выбросили из машины головой вниз на асфальт. Это было сделано по указанию руководства НКВД из опасений, что Сталин с его авторитетом, заставит Борисова рассказать истину.

Я не знаю откуда у Юлиана Семенова сведения о том, что Сталин допрашивал Борисова (Веч. Ленинград от 16/IV-88). Мы тогда точно знали, что Борисова до Сталина недовезли.

У всех нас было четкое впечатление, что все это дело рук Ленинград­ского НКВД.

Разумеется у меня нет никаких доказательств подтверждающих достоверность этой версии, но я абсолютно убежден в ее правиль­ности. Люди, которые об этом говорили, исчезли в период репрес­сии. Я, наверное, был слишком незначительной фигурой и потому уцелел.

Сегодня обсуждается вопрос о личном участии Сталина в этом убийстве.

Ю. Семенов говорит об его непосредственном участии, а зав. музе­ем-квартирой Кирова, выступая по телевидению, утверждала, что ни­каких убедительных данных о причастности Сталина к убийству нет.

Киров был очень умным и проницательным человеком. Я, на парт­конференциях в Таврическом дворце, слышал, как он говорил о Ста­лине — с огромным уважением и, я бы сказал, с любовью. Неужели он не смог бы различить в поведении Сталина предательство?

На мой взгляд Киров был очень близким к Сталину человеком, ко­торый мешал группе преступников из НКВД (Ягода, Ежов, Берия и дру­гие) влиять на Сталина. Думаю, что он был тем человеком, который не давал проявляться всем отрицательным качествам Сталина.

Кирова убрали — и сразу после этого начались массовые репрессии, уничтожались лучшие части партии, рабочего класса, интеллигенции.

Мне кажется, что следует подумать о психической неполноценности Сталина. Мания величия в сочетании с манией преследования.

Усиленно ходили слухи о том, что академик Бехтерев в свое время поставил Сталину этот диагноз, после чего умер при непонятных обсто­ятельствах (говорили об отравлении).

У меня лично нет оснований хорошо относиться к Сталину.

В 1954 году я по делу врачей был исключен из партии, уволен с работы в I Л.М.И. и вот-вот должен был быть арестован. Мне предъ­явили обвинение в том, что я не разоблачил «американского шпиона» академика М.С. Вовси и являюсь чуть ли не резидентом шпионажа по Ленинграду.

Меня не арестовали только потому, что не успели. Умер Сталин. Дело врачей закрыли и я был реабилитирован.

И все-же кажется мне, что нет достаточно убедительных фактов под­тверждающих непосредственное участие Сталина в убийстве С. М. Ки­рова.

Для всех ленинградцев Сергей Миронович Киров был образцом на­стоящего коммуниста в самом высоком смысле этого слова, необыкно­венно ярким человеком, пользовавшийся огромной любовью и уваже­нием.

Его смерть была большим ударом для всех нас, как смерть близкого и дорогого человека.

Хочется надеяться, что эти строчки хоть в чем-нибудь помогут ра­зобраться в этой трагедии.


Доктор медицинских наук

профессор

Ветеран партии, войны и труда Дембо

20/VII.88 г.

АПРФ. Ф. 3. Оп. 113. Д.Б. 8.3.

1   ...   33   34   35   36   37   38   39   40   41


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница