Неизвестный киров



Скачать 10.45 Mb.
страница37/41
Дата24.04.2016
Размер10.45 Mb.
1   ...   33   34   35   36   37   38   39   40   41
Ленинградское управление НКВД

СПО
Информатор, посланный сегодня на завод «Красный Выборжец», сообщил следующий факт. Во время зачтения приговора над контрре­волюционной террористической группой — убийц Сергея Мироновича Кирова сидела группа рабочих (отдел главного механика), в том числе беспартийный Сивохо. Когда Ложинский сказал, что группа террорис­тов арестована также и в Москве и скоро должен быть приговор о них, как о террористах, готовящих покушение на тов. И. В. Сталина. На это Сивохо Б. В., сидевший рядом с Ложинским, сказал: «Хрен с ним, надо и Сталина убить».

Сивохо Борис Владимирович, 1917 г. рождения, окончил ФЗУ, ра­ботает токарем.

Адрес жительства: Апраксин пер., дом 7, кв. 26.

Факт сообщен сотрудником отдела информации обкома ВКП(б) т. Красиковым и записан последним со слов парторга отдела главного ме­ханика завода «Красный Выборжец» тов. Калашникова.
Зав. сектором информации Обкома ВКП(б)

Тожанский [подпись]

30 декабря 1934

(ЛПА, ф. 24, оп. 2-в, д. 936, л. 186)
Главному военному прокурору Союза ССР

генерал-майору Горному А. Г.
Вместе с группой ленинградских работников НКВД был осужден по статье 193—17 УК РСФСР и приговорен к 3 годам лишения свободы, якобы за то, что не уделил должного внимания оперативной разработке тем самым просмотрел в Ленинграде контрреволюционную организацию под названием «Зеленая лампа» численностью 700 человек, которая фактически существовала в воображении психически больного человека или провокатора, решившего своим ложным заявлением ввести в заблуждение органы разведки...

По обжалуемому приговору я был осужден к трем годам лишения за:

а) потерю классовой бдительности;

б) преступно-халатное отношение к работе;

в) незаконное водворение гражданки Волковой в психиатрическую больницу.

Во второй половине 1934 г. уполномоченный 3-его отделения особого отдела Управления НКВД по Ленинградской области (я в то время работал оперуполномоченным 2 отделения СПО) некий Григорий Ильич Драпкин передал мне письмо, написанное малограмотным по­черком за подписью Волковой, которая сообщала, что в Ленинграде существует контрреволюционная организация под названием «Зеленая лампа» в количестве 700 человек.

Передавая указанное письмо, Драпкин тогда мне с усмешкой ска­зал, что у этой гражданки «не все дома», что она ему также неоднократ­но писала о к/р. организации среди красноармейцах, с которыми она встречалась и что все, что она писала никогда не подтверждалось.

Кроме того, Драпкин тогда мне сказал, что Волкова писала также и в Управление Уголовного Розыска по Ленинградской области и давала «липовые дела» и что там от нее еле избавились.

Официальным секретным сотрудником Волкова никогда не была и все делала по собственной инициативе. Работала Волкова тогда где-то уборщи­цей, примерный возраст ее в то время был не больше 22—23 лет, по социаль­ному происхождению—из крестьян, малограмотная и малоразвитая.

При разговоре с Волковой она производила впечатление психически ненормального человека.

Когда я начал интересоваться первым письмом Волковой о существо­вании в Ленинграде к/р. организации и спросил ее откуда она узнала чис­ленность организации — она ничего конкретного ответить не смогла. При последующих с ней встречах Волкова также давала неправдоподобные ма­териалы, а именно: то она будучи в гостях у одного молодого путиловского рабочего обнаружила корзинку с человеческим мясом, у других знакомых машину для печатания червонцев, то ее втолкнули в легковую машину и увезли в Лигово, где заставили мыть трупы... Все материалы должны нахо­диться в агентурном деле Волковой. Ни один из материалов Волковой после тщательной оперативной проверки подтвержден не был.

На одном из оперативных совещаний, на которой присутствовало все руководство Управления НКВД по Ленинградской области во главе с на­чальником Управления тов. Медведь, на котором стоял вопрос о работе сети, меня обвинили в том, что я от своей сети получаю «легендарные дела», в частности говорили о Волковой, которая по заключению сове­щания является социально опасным элементом, поскольку она клевета­ла и неправильно информировала в своих письмах органы. На этом же совещании Медведь предложил санчасти Управления тов. Мамушкину вызвать профессора-психиатра, а также вызвать Волкову, чтобы ее осви­детельствовать. Вызванный профессор-психиатр предложил обследо­вать Волкову стационарно, о чем было вынесено специальное постанов­ление. На оснований заключения профессора-психиатра она была от правлена санчастью в психиатрическую больницу на обследование.

Примерно через два месяца совершилось убийство С. М. Кирова.

Когда меня вызвали в Смольный к И. В. Сталину, где присутствовали, кроме Ягоды, Ворошилов, Медведь, Жданов и другие, а также все руководство Ленинградского НКВД была вызвана также и Волкопа.

И. В. Сталии и Ягода задали мне ряд вопросов по материалам Вол­ковой. Я объяснил, что все материалы Волковой не соответствуют дей­ствительности, т. к. они были оперативно и тщательно все проверены и в них ничего не подтвердилось.

Несмотря на то, что к охране правительства я никакого отношения не имею, после моего допроса в Смольном у И. В. Сталина я был арес­тован и привлечен к уголовной ответственности вместе с другими ра­ботниками Ленинградского Управления НКВД...

Не чувствуя себя виновным перед партией и Родиной, я писал пись­ма в 1948 г. — в ЦК на имя Сталина, в 1951 г. — снова в ЦК на имя Сталина. В них указывал: дело ленинградских работников НКВД было создано Ягодой и его приспешниками с целью отвлечь внимание пар­тии от настоящих обстоятельств, сопутствовавших убийству С. М. Ки­рова. По этому делу была использована психически неполноценная личность Волковой, которая сыграла весьма подозрительную роль в хо­де этих событий.
Подписано Петровым
«Письмо в Партийную Комиссию

Центрального Комитета КПСС
С назначением Ежова наркомом НКВД СССР Ф. Д. Медведь и другие ленинградцы были арестованы вторично и преданы суду, как „враги народа".

Я был отстранен от занимаемой должности и водворен в спецлагерь усиленного режима, где подвергался запрещенным методам допроса с инсценировкой расстрела. От меня добивались признания в том, что по заданию Берзиня и Медведя я должен был обезоружить охрану и бежать Японию.

Находился в спецлагере до 1944 года».

В 1944 году переведен на поселение в Якутск, работал техноруком в республиканской «Заготживконторы». С 1945 г. было разрешено выехать в г. Кремчуг Львовской области. Обращался с письмами на имя Сталина в 1948 и 1951 годах.

В 1957 и 1958 годах снова обращался в партийную комиссию ЦК КПCC с просьбой о восстановлении в партии.

В 1958 году с ведома партийной комиссии ЦК КПСС без отмены судебного приговора Петров Г. А. был восстановлен в партии.

В 1960 г. переехал жить в Ленинград, работал в Московском райкоме КПСС города.

Уже из Ленинграда обращался в Президиум XXIII съезда партии с просьбой о пересмотре судебного дела и отмены несправедливо вынесенного ему приговора.

21 сентября 1966 г. пленум Верховного Суда СССР отменил приговор в отношении Петрова Георгия Алексеевича из-за отсутствия состава преступления.

ЛПА, ф. 4000, личное дело 544272. Л. 1—3, 9,15, 38.

Цит. по: Источник. 1994, № 2. С. 59—65


Из письма М. Н. Волковой в ЦК КПСС

о событиях, предшествовавших убийству С. М. Кирова
30 мая 1956 г.
ЦК КПСС
Я, Волкова М. Н., даю объяснение ЦК КПСС1, что в 1934 году 24 июля у своей землячки Морозовой Марии Васильевны <...> случай­но попала на собрание бывших зеленоармейцев2. На этом собрании я не участвовала, а сидела в стороне, за ширмой (комната была перегоро­жена ширмой) с книгой Пушкина, прислушиваясь к разговорам пиру­ющих и спорящих за столом неизвестных мне людей. Там я лично ни­чего не поняла, потому что говорили загадочно, но поняла, что речь шла о предстоящей революции и восстании. В 2 часа ночи я уходила домой, моя землячка меня провожала до лестницы, у которой я спросила, что это за люди. Она мне ответила, что это земляки и назвала многих по фамилии. Я в то время состояла негласным сотрудником в райотделе ОГПУ Смольнинского района...

25 июля 1934 г. я поехала в райотдел к начальнику Малинину, но вместо Малинина был Соколов (за это время, пока я не была, произо­шла перемена начальства). Меня мой новый начальник принял, выслу­шал, дал мне задание познакомиться ближе с этими людьми, но ни в какие дела не вмешиваться. Там я познакомилась с гражданином по фамилии Дубинский-Николаев и он же Садиков. По одной фамилии он был Семен Леонидович, а по второй фамилии Леонид Васильевич. С этим человеком я встречалась часто, по просьбе и заданию Соколова я с ним гуляла, от него мне было известно, что в Ленинграде сущест­вуют контрреволюционные группы, возглавляемая Котолыновым, вто­рая Шацким1. Николаев меня не раз брал с собой к своим друзьям... к Котолынову и... к Звездочкину2. Два раза мы с ним ходили... в немец­кое консульство получать деньги. Один раз получили 10 000 руб., вто­рой раз 15 000 руб. Помню случай, когда мы пришли с ним..., там были люди и обсуждали какой-то важный вопрос. Позднее мне Николаев рассказал, что в Ленинграде будет убит Киров, а в Москве Молотов и Ворошилов. Это будет одновременно в один день и один час, чтобы сбить всех с толку. В Ленинграде предстоит Шацкому и ему, а в Моск­ве Смирнову (этого Смирнова я видела, чуть выше среднего роста, с черной бородой).



Я по просьбе Николаева отвозила два письма — одно ст. Вырица к Звездр.3, второе ст. Подборовье к Маслакову. Эти письма моим началь­ником Соколовым были скопированы, после чего я их отвезла по на­значению. Из Вырицы я привезла письмо работнику Смольного — зам. зав. орготделом Мясникову и письмо и 5000 руб. работнику Смольного Коршунову... Начальник Соколов эти письма также скопировал, а по­том я их вручила по назначению. От Николаева мне было известно не­сколько человек работников Смольного: зав. орготделом Ленсовета Зельцер, его заместитель Мясников, директор авторемонтного завода «АТУЛ» Сосицкий, начальник Ленжилуправления Левин, его бывший заместитель по ЛСПО Лискович (ныне работающий там же), начальник транспортного отдела Власов, Смирнов из Москвы, Ратайчак из Мос­квы, посол в Англии на букву У., фамилии точно не помню, что она мудреная. Эта группа Котолынова и еще группа Державина диверсион­ная: Леванов, Смирнов, Голубев, Белоусов, Шувалов, Петухов4.

В сентябре месяце 1934 г. меня вызвали в главное управление ОГПУ по Ленинградской области... Сотрудник Дрябин задал мне ряд вопро­сов, которых я не знаю, потом отвел меня к Бальцевичу, начальнику первого отдела особого отдела. Там был следователь Петров. Сначала спросили меня, что знаю ли я, что в Ленинграде существует контррево­люционная группа и предстоит убийство Кирова. Я ответила, что да, но только не знаю день и час. Тогда Бальцевич сел рядом со мной, мне сказал: «Слушай, Волкова, откажись от всего. Скажи, что контррево­люционная группа не существует и убийства не предстоит, тогда тебе все будет, а если не хочешь идти с нами рука об руку, то вплоть до рас­стрела». Я Бальцевичу ответила, что стрелять вы можете, но я от своих слов не откажусь. Тогда Бальцевич сказал: «Сажай ее, Петров, что ты с ней разговариваешь». И меня посадили в одиночную камеру 36. Там я просидела 5 дней, потом меня вызвал Петров, попросил писать под его диктовку. Под его диктовку я писать отказалась, он мне сказал, что я сижу по служебной записке, а если буду как бык упорствовать, тогда меня переведут на 1 категорию. После этого меня увели вниз, сажали несколько раз в парилку и применяли пытки — каленые иглы под ногти. Потом через несколько дней отпустили, взяв с меня подписку о невыезде из Ленинграда. После того, как я вышла из Дома предвари­тельного заключения, я пошла на пленум райсовета, ибо я была член Совета. После пленума явилась домой. Дома меня ждал Николаев и мы с ним поехали в Лигово в особняк некоего члена ЦК партии Шадручина (так я его знала). Дорогой в машине меня Николаев спросил: что скажи правду, ты на нас заявляла в ОГПУ, его об этом предупредил Запоро­жец. Я засмеялась, обозвала его сумасшедшим, но он мне сказал, что если это правда, то первая пуля из его нагана будет моя, я сказала — принимаю. Наш разговор на этом закончился. Когда мы приехали в Лигово, то там было несколько человек из Москвы, которых мне Ни­колаев назвал по фамилии: Зиновьев, Каменев, Евдокимов. Там выгру­жена была подводная лодка с ящиками (груз был доставлен из Герма­нии), ящики прятали в подвал под особняком: в комнате под ковром был люк и туда все опускали. Я оттуда, т. е. из одного ящика, взяла один предмет как вещественное доказательство, привезла своему начальнику Соколову (это оказалась граната). Также Соколову рассказала о пытках и заключении. Мы с Соколовым поехали к начальнику отдела СПО Го­рину-Лундину и вместе с Гориным-Лундиным поехали на квартиру Ки­рова... Мы с Соколовым посидели в приемной, а Горин-Лундин ходил к Кирову, оттуда вышел и нам сказал, что все в порядке, он доложил и мы поехали обратно. Вечером я и из нашего райотдела Семенюк, кото­рого я Николаеву рекомендовала своим братом, были в гостинице «Астория», кто там был я не знаю, что этим занимался Семенюк, ибо он знал иностранный язык. Позднее я от Николаева узнала, что он узнал, что в группе Шацкого выпал жребий на самого Шацкого, который дол­жен убить Кирова, и Шацкий изучает маршрут Кирова, а я, говорит, решил убить Кирова у его дома. Когда Киров садился в машину, я встал на подножку машины под видом что-то спросить, хотел выстрелить, но меня с машины снял комендант, который охранял Кирова, и тут же сказал: «Вот дураки, в кармане было задание, в рукаве наган, показал партбилет и тот не свой и меня отпустили, а теперь я, — говорит, — его буду караулить в Смольном, чтобы опередить Шацкого». Я обо всем написала письмо на имя Кирова, выписала ему все, как меня ОГПУ сажали, как делали пытки и просили от всего отказаться, что контрре­волюционная группа не существует, убийства не предстоит. Написала, как в Лигове спрятано оружие, и как Николаев хотел его у дома при­стрелить в машине, как его сняли с подножки автомобиля, отправили в ОГПУ и там отпустил Запорожец, и как он теперь будет караулить Кирова в Смольном. Написала, что в один день и час должен Смирнов, работник Совнаркома, убить Молотова и Ворошилова и 28 октября 1934 г. в 10 утра в Главном почтамте заказным письмом отправила два аналогичных письма: одно Кирову на квартиру, другое в Москву в ЦК ВКП(б). В 12 часов дня 28 октября 1934 г. меня взяли в большой дом, [сначала] секретарь Запорожца Белоусенко, оттуда переправили к Пет­рову. Там со мной беседовали и просили отказаться от всего начальник особого отдела Янишевский, начальник оперативного отдела Мосевич, опер, секретарь Запорожца Белоусенко, Бальцевич и наш начальник СПО Горин-Лундин. Там же мне делали очную ставку с работниками Смольного Коршуновым (которому я привозила 5000 руб. денег). На очной ставке говорить не дали, что там написали, я не знаю, от подписи я отказалась, за меня подписал очную ставку другой (который и сейчас работает на 5-м этаже в большом доме, фамилии его я не знаю, знаю в лицо). С 12-ти [часов] дня меня продержали до 11 часов вечера, потом поехали в Лигово к Шадругину, где спрятаны ящики с оружием. Вместо Лигово меня свезли и спрятали в сумасшедший дом на Пряжеку1. Там я пробыла с 28 октября 1934 г. по 2 декабря 1934 г., мне там не давали есть дней 17, доведена была до состояния ужасного. 26 ноября 1934 г. я оттуда написала письмо секретарю Леноблисполкома Ильину, ему опи­сала все, просила доложить Кирову, письмо мне отсылала медсестра Мурашкина Анна Георгиевна. 2 декабря 1934 г. меня из этого ужасного помещения взяли в Смольный руководители партии и правительства. За мной приезжали личный секретарь Струпе Ильин (которому я писа­ла письмо), Черток и еще один работник из Москвы. Меня привезли в Смольный, я была живым скелетом. Со мной с 10 часов утра до 8 часов вечера беседовали, руководители партии и правительства Сталин, Мо­лотов, Ворошилов, Жданов, там же присутствовали Чудов, Кадатский1, Ягода, Агранов, Поскребышев, Ильин и два врага Казаков и Плетнев. Я помню, мне дали два бутерброда с ветчиной, я на них набросилась, ибо я сильно хотела есть. Ильин сказал, что, товарищ, Вы ее не обкор­мите; тогда у меня Поскребышев спросил, что Вы давно кушали? Когда я сказала, что дней 17 тому назад, от меня их отобрали, я не помню, как плакала, а помню как слезы по щекам текли. Потом мне предъявили фото Николаева, спросили, знаю ли я его, я ответила, что да, меня спро­сили, как его фамилия, я назвала его все три фамилии, под какими я его знала, рассказала все, что знала. Сказала о письме, которое я посы­лала предупредительное на имя Кирова, меня товарищи Ворошилов и Сталин спросили, помню ли я, когда его опускала, я сказала, что 28 ок­тября 1934 г. в Главном почтамте в 10 часов утра заказным письмом, копию письма дала своему начальнику Соколову. Соколов мне сказал, что напрасно ты это сделала, особый отдел до Кирова не допустит. Из Смольного правительство послало человека на Главный почтамт. Когда человек возвратится, то сказал, что в книге записей заказного отправления письмо найдено, получено начальником особого отдела Янишевским. Когда позвали в кабинет Янишевского и спросили его, получал он или нет письмо на имя Кирова, которое посылала я, Янишевский ответил, что да. Тов. Ворошилов спросил, куда он его девал, тот ответил, что передал Бальцевичу. Бальцевич ответил, что он письмо получил, но его порвал. Когда тов. Ворошилов спросил, что почему ты это сделал, он ответил, что там не дело было написано. Когда ввели следователя Петрова, то он, увидев меня, сначала растерялся; ему тов. Ворошилов показал на меня — знает ли он меня, он ответил, что да. «Она, — гово­рит, — скатилась до такой низости, что стала доставать взрывчатые ве­щества». Тов. Ворошилов спросил Петрова, что почему они меня не посадили, поскольку я виновата. Петров ответил, что сажать у них не было основания. Тов. Ворошилов Петрову сказал, сажать у Вас не было основания, а в сумасшедший дом отправлять здорового человека у Вас было основание, что Вы с ней сделали, дай бог нам такую память, как у этой сумасшедшей, несмотря на то, что месяц и 5 дней она пробыла в таких условиях, она не забыла ни одного адреса и ни одной фамилии. Вечером я была направлена в больницу им. Свердлова и сдана руково­дителями партии и правительства под личную ответственность главвра­ча и директора больницы. 4 декабря 1934 г. ко мне в больницу при­ходили члены комиссии по расследованию об убийстве С. М. Кирова, приносили мне много фото, просили, кого я знаю отложить, я отложила несколько человек, в том числе Мясникова и еще одного. Комиссия друг другу сказали, как будто они в почетном карауле стоят и один из них комендант Таврического дворца выписывает пропуска к гробу тов. Кирова. В больнице я пролежала по 23 февраля 1935 г., потом была на Сестрорецком курорте и позднее в Кисловодске. В июле 1935 г. мне по постановлению партии и правительства дали квартиру и кое-что из ве­щей. В 1935 г. мне Ильин ответил, что он мое письмо Кирову не передал только потому (которое я писала из психиатрической больницы), что он с моим письмом пошел к Медведю. Медведь с ним не стал разгова­ривать, требовал отдать письмо ему: «Но я, — говорит, — письмо не от­дал, пришел в Смольный, стал писать в Москву, написал на 8 страни­цах, перевернул на 9-ю, раздался выстрел, мы побежали на 3-й этаж. Киров лежал вниз лицом, а убийца вверх лицом. Пограничник, кото­рый охранял Кирова, застрелился». Я Ильина спросила: «Кого он, убийца, выдал». Он мне ответил, что никого, так как он отравился. Иль­ин мне сказал, что если бы ОГПУ знали, что ты еще жива, тебе было бы то же, что коменданту, который в октябре снял убийцу с подножки ма­шины Кирова, и рассказал, что, когда работники ОГПУ везли его 2 де­кабря 1934 г. на допрос в Смольный, по выезде с Тверской ул. к Смоль­ному сделали столкновение машин и убили его. «А за тобой, — гово­рит, — мы ездили два раза. Я твое письмо передал Чудову, Чудов — членам правительства. Тогда мне, — говорит, — из охраны правитель­ства дали двух людей и послали за тобой. Мы приехали в первый раз, нам сказали, что у них такой нет и не было». Я не была занесена ни в какие списки. Тогда они вернулись обратно и доложили, что письмо ее с точным адресом, но там отвечают, что такой нет, тогда вызвали Мед­ведя, спросили, куда они девали меня. Медведь сказал, что после того, как они перехватили мое письмо предупредительное на имя Кирова, они меня решили отправить в сумасшедший дом. Поставили условия — она там не выживет и с нас ответственность спадает, что раз она послала предупредительное письмо Кирову, мы ничем не гарантированы, что она и еще куда послала и, если мы ее расстреляем, с нас ее спросят, после этого Медведь написал мое освобождение, но был не уверен, что я жива.
Волкова
[P.S.]. В 1951 г. встретил меня Косенко, который меня откуда-то зна­ет, спросил, как я сохранилась, что я была знакома с Николаевым.

Косенко мне сказал, что не скромничайте, я Вас знаю. Я его спроси­ла, как произошло убийство С. М. Кирова. Он мне объяснил, что в день убийства, т. е. 1 декабря 1934 г. в 10 часов утра, нас всех вызвал в Смоль­ный зам. зав. Орготделом Мясников и рассказал, что, если бы Николаев по каким-либо причинам не убил Кирова в его кабинете, то его Мясни­ков убил бы на 2-м этаже, а если бы Мясников не убил на 2 этаже, то Сосицкий на 1-м этаже или Левин при выходе. Охрана МВД была умыш­ленно поставлена в другой подъезд, где Киров не ходил. Косенко прожи­вает пр. Сталина, работает в настоящее время где, не знаю.


Волкова
Работал зам. директора АТУЛ, где директором был Сосицкий.
Имеется резолюция: «Тов. Серову И. А. Согласно Договоренности. А. Аристов. 30 мая 1956 г.».

ЦХСД. Ф. 5. Оп. 30. Д. 141. Л. 29—33. Машинописная копия.

1   ...   33   34   35   36   37   38   39   40   41


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница