Неизвестный киров



Скачать 10.45 Mb.
страница36/41
Дата24.04.2016
Размер10.45 Mb.
1   ...   33   34   35   36   37   38   39   40   41

Допрос подсудимого ШАТСКОГО, НИКОЛАЯ НИКОЛАЕВИЧА
Председатель: Подсудимый Шатский, признаете себя виновным в предъявленных обвинениях?

Шатский: Нет.

Председатель: Ни в какой части?

Шатский: Нет, ни в какой части.
Ханик Лев Осипович
Ордер № 1138 от 8/ХП-1934 г. дан сотрудникам Макарову и Замчеву для производства обыска и ареста Ханика Льва Осиповича, г. Кронштадт.

Печать За подписью Медведя
Анкета арестованного
штамп ДПЗ УНКВД по ЛО 1-ый отдел СПО
Фамилия: Ханик

Имя: Лев


Отчество: Осипович

Год и место рождения: 13 ноября 1902 г. Подольская губ., Гайсенский уезд, хутор Терновка

г. Кронштадт, ул. В(Б)елищинского д. 6/41, кв. 3

Место работы: Кроншт. РК ВКП(б), инструктор по промышленнос­ти и транспорту

Социальное положение: рабочий

Служба в Красной Армии: доброволец в 1918 г. 3 месяца Саперная рота.

С 1919 по 1920 гг. 4-ая пехотн. — комиссар

1921 г. — начальник комсомольского отряда в период кронштадт­ского мятежа

Состоял в ВЛКСМ с 1918-1927 гг.

Национальность и гражданство: Украинец. СССР.

Образование: н/высшее. 2 курса ВТУЗа

Воинский учет: младший начальствующий состав.

Под судом и следствием не состоял.

Состояние здоровья — неврастения.

Отец Ханик И. И. 49 лет, рабочий швейной ф-ки им. Лияпной, жи­вет ул. Каляева д. 41.

Мать Зинаида Давыдовна Ханик 48 лет, политотдел северной желез­ной дороги, живет Москва 5-ая Тверская линия д. 5

Жена Маргарита Григорьевна Александрова 26 лет, Тихвинский Алюминиевый комбинат, живет Ленинград Боровая ул. д. 8

Сын — Рэм — 5 лет

Дочь — Эльвира — 3 года
подпись Ханика

Содержится в ДПЗ

Числится за I СПО
Протокол

дополнительного допроса обв. Ханика Л. О.
13/ХII-34 г.
Вопрос: Следствие по Вашему делу располагает данными о принад­лежности Вашей к к/р. организации бывших зиновьевцев. Что Вы мо­жете показать об этом?

Ответ: Признаю себя виновным в том, что я действительно входил в состав ленинградской к/р. организации, образовавшейся на базе быв­шего троцкистско-зиновьевского блока.

Организация наша окончательно оформилась в 1933 г. по предложе­нию из Москвы, где тогда же по инициативе Зиновьева был создан все­союзный центр организации.



Организующую и руководящую роль по созданию организации в Ленинграде играли Румянцев Владимир и Левин Владимир, кото­рые восстановили старые организационные связи, призвав их при­нять участие в дальнейшей борьбе против нынешнего партийного курса и партийного руководства. В первое же время существования организации в Ленинграде вошли в ее состав почти все бывшие участники Выборгской зиновьевской группы так называемой мо­лодежи...

Вопрос: Кто именно входил в состав Московского и Ленинградско­го центра Вашей организации?

Ответ: В Московский центр входили Зиновьев, Каменев, Евдоки­мов, Бакаев, Куклин, Гертик, Шаров. В состав Ленинградского цент­ра — Румянцев Владимир, Левин Владимир, Мандельштам Сергей, Котолынов Иван, Мясников Николай, Сосицкий Лев, предполагаю, что и Бограчев — (зам), член Президиума Ленсовета. Все это мне известно со слов Румянцева.

Вопрос: Какую роль играли в организации Вы лично?

Ответ: Я являлся руководителем отдельной группы организации, су­ществовавшей при Ленинградском областном истмоле «Боевом земля­честве старых комсомольцев участников гражданской войны».

Вопрос: Кто входил в состав Вашей группы, какие ставили Вы себе задачи?

Ответ: В состав группы входили следующие лица: Попов (Егор) Георгий, Васильева Раиса, Толмазов Андрей, Орестянников, Изолит, Сорокин Всеволод, Лукин Василий, Александров Александр, Боро­вичков Иван, Бурмистров Павел, Фаддеев Федор. Я ставил себе зада­чей использование «землячества» в виде легальной возможности для собирания и объединения вокруг нашей организации таких сил, кото­рые бы могли быть направлены против существующей партийной по­литики. Кроме осторожной вербовки новых единомышленников, нашей группой было выпущено ряд литературных произведений по истории юношеского движения, имевших целью смазывание анти­партийной и контрреволюционной сущности зиновьевской оппози­ции в комсомоле и партии. Вместе с тем, выпущенная нами литера­тура была рассчитана на занятии определенных позиций в издатель­ских организациях (Васильева Раиса, Бурмистров, Дрязгов, Лукин, Сорокин).

Вопрос: Что Вам известно об организационной структуре всей ор­ганизации в целом?

Ответ: Из соображений конспирации, сведениями об организаци­онном построении организации располагали только одни члены цент­ра. Однако со слов Румянцева мне известно, что организация наша име­ла ряд звеньев, расположенных в местах концентрации молодежи, так например, звенья существовали при индустриальном ин-те, студенчес­кой секции профсоюзов и при истмоле. Где были еще такие секции мне неизвестно. Все звенья были связаны с Лен. центром при посредстве одного из членов. Я лично по этому организационному принципу был связан с Румянцевым

Вопрос: Как Вы формулировали идейно-политические установки организации?

Ответ: Идейно-политические установки организации вытекали из платформы троцкистско-зиновьевского блока на подрыв авторитета су­ществующего партийного руководства и замены этого руководства ли­дерами нашей организации Зиновьевым, Каменевым и другими, явля­ющимися сторонниками изменения ныне проводимого курса.

Вопрос: Следствие располагает данными, что руководителями Ва­шей организации культивировались среди ее членов чувства озлобле­ния и ненависти к вождям ВКП(б). Что Вы можете показать по этому поводу?

Ответ: Это обстоятельство соответствует действительности. Руково­дители нашей организации постоянно указывали, что все зло исходит от нынешнего руководства т. Сталина и тт. Молотова, Кагановича и Кирова. В связи с этим лидеры нашей организации прививали нам, в особенности, так называемой молодежи взгляды, что в стране будут продолжаться затруднения (достижения в расчет не брались!) до тех пор пока настоящее руководство будет возглавлять партию. Отсюда, от этих к/р. установок и убеждений, стал возможен тот террористический акт, совершенный против тов. Кирова членом нашей организации Никола­евым Леонидом.

Вопрос: Что Вам было известно о подготовке этого террористичес­кого акта?

Ответ: Об этом мне лично известно ничего не было, т. к. Николаев был связан не со мной, а с Котолыновым.

Вопрос: Откуда Вам известно, что Николаев был связан именно с Котолыновым?

Ответ: Об этом мне также известно от Румянцева Владимира. Нико­лаев связан с Котолыновым в течение многих лет, начиная с 1922 г., когда они совместно работали в Выборгском РК ВЛКСМ.
Допросил зам. нач. СПО УГБ Стромин

На каждой стр. есть подпись Ханика
В конце: прочитал, написан с моих слов правильно и мною прочи­тан Л. Ханик
Протокол

дополнительного допроса обвиняемого Ханика Л. О.,

произведенного зам. нач. СПО Строминым — 16/XII-34
Вопрос: В своих показаниях от 13/ХII Вы показали, что центры в Москве и Ленинграде организационно оформились в 1933 г. Указыва­лись все обстоятельства, предшествующие этому организационному оформлению и откуда это Вам стало известно?

Ответ: В своих предыдущих показаниях я отметил 1933 г. как время наибольшего стечения бывших зиновьевцев и как начало широкой акти­визации, направленной к возобновлению и организационному закреп­лению старых связей. В 1933 стали наиболее часто приезжать из Москвы представители Московского центра (Гертик, Куклин, Гессен), которые потребовали от Румянцева Владимира и Левина Владимира активизации и расширения работы организации в Ленинграде. На этом основании я указывал, что организационное оформление относится к 1933 г.

По существу уже было бы правильным считать существование орга­низации еще до 33 г., т. к. идейно-политическое поражение троцкистско-зиновьевского блока в 27—28 гг. не разоружило членов нашей ор­ганизации и главным образом «вождей» Зиновьева, Каменева и других, не ликвидировало нашу подпольную деятельность. Данные сведения о возобновлении деятельности организации, о приездах представителей Московского центра и директивах укреплять подпольную работу я получил от Румянцева.



Вопрос: В тех же своих показаниях от 13/ХII Вы показываете, что руководители Вашей организации культивировали среди членов чувст­во озлобления и ненависти по отношению к руководству партии, в осо­бенности к тт. Сталину, Молотову, Кагановичу и Кирову. Расскажите подробно, кто именно прививал членам организации такие чувства.

Ответ: Нужно прямо сказать, что чувства озлобления и ненависти по отношению к тов. Сталину, Молотову, Кагановичу и Кирову обрастали по мере того, как партия и страна преодолевали трудности в выполнении планов по I и II пятилеткам. Распространение этой слепой, я бы сказал бы звериной ненависти, исходило в Москве от руководящих деятелей центра Зиновьева, Каменева, Евдокимова, Бакаева, а в Ленинграде от Румянцева, Левина, Котолынова. Не было границ тем нападкам и вы­думкам злостного характера, которыми оперировали перечисленные выше лица по адресу руководства партии. Постоянная критика полити­ки и мероприятиям партии, сочетались с огромными выпадами против вождей партии, породило систему взглядов, граничащих с фашизмом.

Вопрос: Какие цели преследовала Ваша организация?

Ответ: Изменение партийного курса, в духе зиновьевской платфор­мы взглядов посредством замены парт. руководства бывшими лидерами троцкистско-зиновьевского блока.

Вопрос: Следствие располагает сведениями, что 25 ноября с. г. в зда­нии Смольного с кабинете Мясникова Николая Петровича состоялась встреча между Вами, Мясниковым и Левиным. Укажите, какой харак­тер носила эта встреча?

Ответ: По заданию Кронштадтского РК ВКП(б) я согласовывал у Мясникова количество мест от Кронштадта в Ленсовет — в связи с пере­выборами Советов. Когда я беседовал с Мясниковым, туда случайно зашел Левин. Никаких вопросов, связанных с организацией, мы тогда не разрешали. В кабинете Мясникова находилась тогда т. Лазуркина — по­сторонний нам человек.

Протокол записан с моих слов правильно, мною прочитан, в чем я и расписываюсь. Ханик.



Допросил Стромин
23 декабря 1934 г. следователь по важнейшим делам при Прокуроре Союза ССР Шейнин, руководствуясь ст. 207 УПК объявил гражданину Ханик Л. О., в том, что предварительное следствие по его делу окончено
Лев Ханик
19 декабря 1934 г. следователь по важнейшим делам при прокуроре Союза ССР Шейнин допрашивал Ханика Л. О.

«Я признаю себя виновным в принадлежности к контрреволюцион­ной организации. Отрицаю свою осведомленность о намеченном терак­те в отношении т. Кирова.

С момента моего перехода на работу в Кронштадтский РК ВКП(б), т. е. с 1933 г. я продолжал придерживаться тех же взглядов, но органи­зационно не был связан с организацией, т. к. не мог быть постоянно в Ленинграде.

Однако, я и в это время продолжал изредка встречаться с членами организации, приезжая в Ленинград.

Я считаю, что убийство Кирова созрело на почве озлобленных на­строений, которые взращивались нашей организацией. Несомненно, что наша организация воспитывала и создавала ненависть и злобу в от­ношении вождей.

Румянцев под разными предлогами собирал старых оппозиционе­ров, тщательно прощупывал настроения каждого и т. п. Я принимал участие в этой работе.

Одновременно шли разговоры о необходимости устранения парт, руководства, и в частности т. Сталина.

Я еще раз подтверждаю, что наша организация по существу скати­лась к фашизму и прямой контрреволюции.


Прочитано. Записано верно. Лев Ханик

Зам. прокурора Союза ССР Шейнин
Постановление о привлечении в качестве обвиняемого
1934 г., декабря 19 дня, я, начальник ЭКО ГУГБ НКВД СССР Ми­ронов, рассмотрев материалы по делу об убийстве С. М. Кирова и, при­нимая во внимание, что гр-н Ханик Лев Осипович данными расследо­вания достаточно изобличается в том, что входил в подпольную контр­революционную, организацию, образовавшуюся из числа бывших участников троцкистско-зиновьевского оппозиционного блока, зная, что одним из методов деятельности этой организации является совер­шение террористических актов в отношении главных руководителей партии и правительства СССР, каковым актом и явилось убийство т. Сергея Мироновича Кирова, совершенное 1-ого декабря 1934 г. в Ле­нинграде членом этой организации Николаевым Л. В. —

на основании ст. ст. 128-129 УПК РСФСР


ПОСТАНОВИЛ
привлечь гражданина Ханика Льва Осиповича, в качестве обвиняе­мого по настоящему делу, предъявив ему обвинение по ст. ст. 17, 58—8 и 58—11 УК РСФСР, о чем ему и объявить.

Копию настоящего постановления сообщить Прокурору РСФСР


Начальник ЭКО ГУГБ НКВД СССР (Миронов)

Постановление мне объявлено Лев Ханик
Суд
Матулевич: Какой там период, все время.

Мясников: Конец 1933, первая половина 34 г. — бросалась в глаза.

Матулевич: Кто руководил Ленинградским центром?

Мясников: Я являюсь — членом центра.

Председатель: В показаниях 18/ХII Вы выражались иначе «слепая ненависть к руководству ВКП(б), особенно к Сталину...» Вы подтверж­даете это?

Мясников: Я подтверждаю это целиком и уже заявлял, что я, как член организации, несу ответственность за убийство т. Кирова со сто­роны террористической группы.

Председатель: Как один из подстрекателей?

Мясников: Я был одним из участников, которые создавали терро­ристические настроения в группе.

Председатель: Подсудимый Мясников, садитесь.

Председатель: Подсудимый Ханик, признаете себя виновным в предъявленных Вам обвинениях?

Ханик: Признаю.

Председатель: С какого времени принимали участие в организации?

Ханик: Незадолго после возвращения моего из Казахстана, процесс сколачивания этой организации происходил по мере возвращения лю­дей и по мере притягивания кадров в Питер, примерно, с 1930 г.

Председатель: Был перерыв в работе организации?

Ханик: Перерыв с 1933 июня м-ца, т. е. с момента моего переезда в Кронштадт.

Председатель: Кто входил в центр Ленинградской организации?

Ханик: Я о центре знал со слов Румянцева, что существует руково­дящая группа или центр — это одно и то же. Помню, что он назвал Левина, Мясникова, Сосицкого Льва.

Председатель: В Ваших показаниях Вы назвали Румянцева, Левина, Мандельштама, Мясникова.

Ханик: Так, так.

Председатель: А в Московский центр кто входил?

Ханик: В Московский центр входили бывшие руководители оппо­зиции — Зиновьев, Евдокимов, Бакаев, — о Залуцком я не знаю, потому что у него одно время были большие колебания, затем Куклин и Шарокин.

Председатель: Какой практике придерживалась организация, в ко­торой Вы были членом в 1934 г.?

Ханик: Я говорил, что в 1933 г. я отказался от организации в силу обстановки той работы, которую вел.

Председатель: Ну, а в 1933 г.?

Ханик: Тогда придерживалась практики сколачивания и подтягива­ния сил — во-первых, литературная работа, популяризация целого ряда людей, имевших отношение к оппозиции и к настоящей контрреволю­ционной организации.

Председатель: Какими методами Вы думали дать дорогу Вашим «вождям» в кавычках — Зиновьеву и Каменеву?

Ханик: В разговорах с Румянцевым, он мне сказал таким образом: во-первых, могут быть события аналогичные событиям 1926—1928 гг., т. е. открытая дискуссия на фоне тех недовольств, которые якобы имели место. Во-вторых, была надежда на смычку с другими антипартийными организациями.

Председатель: Какими?

Ханик: Во-первых, правыми, затем право-левацкими — Ломинадзе, Шацкин, которые имели большие силы.

Председатель: Так это не просто болтовня.

Ханик: Может быть болтовня — я передаю то, что слышал на самом деле. И, наконец, говорилось о том, что возможность войны.

Председатель: Как война должна была помочь?

Ханик: Разрешите продолжить мысль... Возможность ситуации вой­ны, как и революции в одной из стран, могла бы вынести на гребень волны это самое руководство.

Председатель: «Во время войны на гребень волны».

Ханик: Все равно война или революция.

Председатель: Так как же Зиновьев на гребень вылезет? Как исполь­зовать войну против Советского Союза? Расскажите подробнее, инте­ресно все таки,

Ханик: Здесь может быть разная ситуация — на случай объявления войны, например... видимо имели в виду воспользоваться теми ослож­нениями, которые могли оказаться в стране, причем нам прививали та­кую установку, что в войне основной массой воюющих будут крестьяне и колхоз, как превалирующая часть нашего человечества, и так как ца­рит среди них недовольство, то здесь мне думается, очевидно была та­кой к/р. установкой — использовать вооруженных рабочих в интересах пролетарской революции.

Председатель: Что-то туманно сказано. Вы что думали — разору­жить части красные, т. е. перейти на сторону врага?

Ханик: Я сказал по-моему ясно.

Председатель: Я не понял. Предположим началась война, так какова Ваша практика, что Вы в этой войне будете делать?

Ханик: Пользоваться теми осложнениями, которые могут быть во время войны.

Председатель: Так Вы-то на чью сторону думали встать: на сторону врага или же в тылу... назовите вещи своими именами.

Ханик: Воспользоваться этими осложнениями и придти к власти.

Председатель: Каким образом воспользоваться? Перейти на сторону врага совсем?

Ханик: Очевидно, да.

Председатель: Кто Вам говорил это?

Ханик: Румянцев.

Председатель: Румянцев это Вам говорил?

Ханик: Да, Румянцев.

Председатель: В каком году?

Ханик: Примерно, в 33, когда мы оба приехали в отпуск. Он был в том же районе в Крыму, где и я.

Председатель: Он говорил, что эта установка идет от Каменева и Зиновьева?

Ханик: Нет, этого он не говорил.

Председатель: Откуда же эта установка исходит: от Зиновьева и Ка­менева, или от второго штаба польской охранки? Или это все равно?

Ханик: Нет, это не одинаково, но поскольку Зиновьев и Каменев были связаны с Румянцевым.

Председатель: А те с кем связаны?

Ханик: Вот уж не знаю — с кем были связаны. Те сами по себе были.

Председатель: Вы говорите, что Ваша группа во время войны хотела воспользоваться сложившейся ситуацией. Что же это измена или не измена?

Ханик: Я сказал, чтобы придти к власти Зиновьеву и Каменеву.

Председатель: Опираясь на чью силу?

Ханик: На силу колхозников как основной массы Союза.

Председатель: То есть явно изменнический акт?

Ханик: Да, так выходит.

Председатель: И Вы солидаризировались?

Ханик: Не совсем.

Председатель: На сколько процентов не солидаризировались — на десять, на двадцать?

Ханик: Я боюсь сказать, на сколько процентов.

Председатель: И я тоже боюсь. И это люди с партийным билетом. Стыдитесь, Ханик.

Матулевич: Подсудимый Ханик, Вы лично знали Николаева?

Ханик: Я знал его в 23 г., когда посещал Выборгский РК ВЛКСМ, а больше не встречал.

Матулевич: Откуда Вы знали, что он состоит в организации?

Ханик: Со слов Румянцева. Он говорил о ряде людей, в том числе и о Николаеве.

Матулевич: Он говорил, какую деятельность проявляет Николаев?

Ханик: Нет, не говорил.

Матулевич: Он говорил, что состоит членом центра Ленинградской .организации?

Ханик: Как будто членом центра.

Николаев: Можно добавить?

Председатель: Пожалуйста.



Николаев: С Хаником встречался с 19... года и до отъезда в Крон­штадт. Он знал мое настроение.
Последние слова некоторых подсудимых на суде 29 декабря 1934 г.
Последнее слово Ханика
Очень тяжело говорить здесь на суде, особенно когда встает перед тобой все, что ты впитал с молоком матери, потому что мать у меня большевичка-партизанка. И на предварительном следствии и на те во­просы, которые мне ставились с полнейшей чистосердечностью и рас­каянием я рассказал все, что знал, о чем был в курсе дела и о тех людях, которых знал.

В процессе этого следствия я должен отдать большую благодарность тт. Когану и Стромину, к которым вначале попал, тт. Косареву и Ежову, тг. Миронову и Агранову, которые показали мне всю историческую ущность и значимости и которые просто открыли мне глаза и показали, как по иному надо рассматривать вещи, иначе чем я смотрел до сих пор. Ясно, что суд, имея дело с к/р. организацией, к которой принадлежу и я, не может не считать меня ответственным целиком и полностью за тот фашистский и бандитский акт — за убийство незабвенного, скажем, Кирова. Я не хочу оправдываться тем, что в 1933 г., с самого начала я порвал с организацией. Мне может быть в этом отношении помогла поездка из Ленинграда. Ведь если бы я остался в Ленинграде, то может быть и не порвал, потому что здесь тебя так засасывает эта атмосфера, атмосфера борьбы за каждую твою здоровую клеточку, еще не заражен­ную ядом Каменева и Зиновьева и иже с ним.

Может быть вина не только их: тут был такой дифференцированный подход; здесь по существу была и организация, и центр организации, и старики, и молодежь. Кто-то организовывал, кому-то поручал, кому-то сообщали и т. д. Но если разобраться по существу, то политический ко­решок нужно отсюда извлечь. Есть одна общность — это ответствен­ность за акт, являвшийся следствием культивирования звериной ненависти к руководству партии, в частности, к Сталину, Кирову, Кагано­вичу и Молотову. Особенно отравлялась молодежь.

Я хочу сказать, что Каменев и Зиновьев не могли примириться с тем, что эти победы давались без Каменева и Зиновьева, которые претендо­вали на роль единственных наследников Ленина. Эта труппа привела людей в бездну, которые очутились перед судом. Я хочу сказать, есть ли какая-то идейная база или платформа зиновьевцев, есть ли устойчи­вость и т. п. — это все чепуха...

Я считаю, что эти люди, как и мы грешные, должны потерпеть чрез­вычайно суровую меру. Чем люди выше, тем больше они должны поне­сти наказание. Я с 31 г. работал с полной отдачей сил и в значительной степени уверенно, я хочу просить суд, если будет какая-нибудь возмож­ность послать меня на любой острый, опасный участок работы, на ве­ликую стройку социализма под руководством великого вождя и непо­колебимого Сталина.

Я буду честным, чтобы доказать, что я родом не контрреволюцио­нер, не подлец, а сын рабочего класса.
В. В. Ульрих

И. О. Матулевич

А. Д. Горячев

секретарь А. А. Батнер
ЮСКИН: Все задания, поручения, которые поручала партия, или непосредственно поручал партийный комитет, везде я старался оправ­дать звание члена партии.

Не в этом суть. Суть в том, что я виноват; я виноват, но все же надо учесть, что я за все время пребывания в партии не участвовал ни в каких оппозициях, не был ни в каких оппозиционных группи­ровках.

Несмотря на свою тяжелую вину, я прошу суд, прошу великодушно судей, дать мне возможность на самых тяжелых участках работы концлагерях по капельке отдать свою жизнь, чтобы хотя этим загладить свою вину перед партией, перед моим классом.
СОКОЛОВ: Я еще раз подтверждаю полностью и целиком свою ви­ну, и усугубляю еще тем, что я, будучи молодым членом партии, тем членом партии, которому партия и правительство создали самые наи­лучшие условия, как материальные, так и все остальные, создали самые лучшие условия для учебы и наконец, — самое последнее — в 1932 году еще увеличили свои заботы, послав меня в Академию им. Ворошилова, доверив мне не только политическую роль, но и оборону страны, я под­ло и нагло все оттолкнул, будучи членом террористической к/р. орга­низации.

Учитывая всю тяжесть преступления, я просил бы суд только дать возможность всеми силами, всей жизнью, трудом и работой смыть это пятно и вымолить прощения у партии и Советского правительства за содеянное мною преступление.
КОТОЛЫНОВ: Я откидываю все формулировки о политической и моральной ответственности за убийство т. КИРОВА. Я должен просто и прямо сказать, что пребывая в годы оппозиции в к/р. зиновьевщине, борясь против партийного руководства, сея озлобленные настроения против отдельных вождей партии, — я несомненно порождал террорис­тические настроения. Выстрел НИКОЛАЕВА — есть результат этих на­строений. Я за это отвечаю, и я виновен. Я подчеркиваю, что все показания НИКОЛАЕВА в этом смысле подностыо подтверждаю. Когда я го­ворил председателю суда, что я не знал о настроении НИКОЛАЕВА, это верно, но это не исключает вины всей к/р. организации, которая воспи­тывала бывших оппозиционеров в к/р. духе. Ответственность лежит на нас всех. Л нахожусь в трагическом положении. Я полностью разору­жился, я полностью снял с себя к/р. зиновьевскую шкуру, сбросил ее на пол и кладу голову перед судом, но, во время следствия мне все время говорили — не препирайся, расскажи, как было дело О террористической организации, кто был наверху, кто внизу и только в таком случае тебе партия поверит. — Они были правы, что препираться нельзя, надо рассказать все. Я заявляю с полной ответственностью, что все жало, которое было мною приобретено — я выпустил, а в организации убийства т. КИРОВА, в организации террористической группы — я не виновен, я не ви­новен абсолютно. Сами понимаете — нет смысла мне скрывать это, по­тому что я прекрасно понимаю, что если мне суд не поверит, если мне . партия не поверит, если пролетарское государство не поверит, я знаю чем дело кончится. И мне приходится либо врать, что была такая группа, что я разговаривал с НИКОЛАЕВЫМ или сказать правду. Я любую кару могу принять на себя, но ни о какой поищце я не молю, а требую сурового наказания, но в этом убийстве я не участвовал, и в этом заключается моя трагедия. НИКОЛАЕВ, АНТОНОВ показывают о том, что я знал, но я не знал, не участвовал, не организовывал и не встречался с НИКОЛАЕ­ВЫМ. Я прошу суд разобраться более подробно, в обстоятельствах этого дела. Имея обвинительный материал, я видел ряд противоречий, о кото­рых часто говорил. Эта неточность, эти противоречия основаны на лжи­вых показаниях НИКОЛАЕВА. Все сидящие на скамье подсудимых, признают Себя виновными в террористическом акте, а я отказываюсь. Защищать присутствующих мне не приходится (НИКОЛАЕВ: «языком ЗИНОВЬЕВА ты говоришь»), и не о них я буду просить суд. Имеются ряд противоречий, на которые я хотел обратить внимание суда, когда он будет разбирать мое дело.

Первый вопрос — кем был вовлечен НИКОЛАЕВ в к/р. организа­цию, По его показаниям выходит, что он первую встречу имел с ШАТСКИМ, а потом с КОТОЛЫНОВЫМ. Но, сами показания того же НИ­КОЛАЕВА говорят, что он с марта месяца не работал и жена его тоже показывает. Но почему он не работал? Жена НИКОЛАЕВА указывает, что он не работал для того, чтобы иметь время для подготовки терро­ристического акта. С конца марта 1934 г. вплоть до его ареста, он нигде не работал и это объясняется не тем, что он не мог получить работу, а он хотел себя посвятить целиком и полностью подготовке террористи­ческого акта, стало быть он готовился к террористическому акту уже задолго, до той встречи, со мной, о которой он говорит. Он говорит, что эта встреча была в сентябре. Он встречался с ШАТСКИМ около квар­тиры КИРОВА летом 1934 г. Это опять до моей встречи, — со слов самого НИКОЛАЕВА.

Из дальнейших слов самого НИКОЛАЕВА видно, что он говорит неправду. Он рассказывает о своей встрече со мной, он говорит, что это было в середине сентября, после встречи с ШАТСКИМ в августе 1934 г. Он говорит, что КОТОЛЫНОВ разговаривал с ним о работе к/р. орга­низации. Он ссылался на мою августовскую беседу с ШАТСКИМ, но я заверяю, что я ШАТСКОГО не видел с 1928 г. и его не встречал, ника­ких разговоров не вел. Из этой беседы с КОТОЛЫНОВЫМ можно вы­вести, что я якобы вел подготовку — террористического акта.

Но получилось, что он готовился к террористическому акту еще до меня, до моей встречи. Я мог еще привести массу противоречий. Он говорит о том, что встреча со мной была, а если Вы спросите, как про­исходила встреча в Индустриальном Ленинградском Институте, где имеется 10 тысяч студентов, кто уславливайся и еще целый ряд обсто­ятельств, то будет ясно, что этих встреч не было. Поэтому я прошу об­ратить особое внимание суда на эти обстоятельства.

Теперь еще одно обстоятельство. НИКОЛАЕВ утверждает, будто бы он был связан, по моему заданию, с латвийским консульством?

Это неправда. Далее он указывает, что он мне выдал 4.500 руб. денег. (НИКОЛАЕВ: Да).

Я должен заявить, что это клевета, это исключительная ложь и это могут подтвердить все товарищи, на глазах которых я живу. У меня есть семья — жена, ребенок и есть дом. работница, потому, что я и жена учимся. И мы находимся в ужасных материальных условиях. Мною в виду тяжелого материального положения был взят аванс в 250 рублей, в сентябре м-це до 1-го января. Я был у директора института, и взял еще аванс — 100 рублей. Это было в октябре-ноябре.

По совхозу, где я отдыхал образовался долг в 183 рубля. И я в конце ноября и первого декабря вел разговоры с директором о том, чтобы спирать этот долг, и мне списали, потому что видели мое тяжелое по­ложение.

Больше того: я был вынужден (мне очень неприятно об этом гово­рить) заложить пальто моей жены летом в ломбард, и теперь в холода жена должна была мерзнуть, так как я не мог выкупить пальто.

Я перебивался, находясь на последнем курсе вместе с женой, с надеждой окончить учебу й поправить мое материальное положение.

Это может подтвердить товаршц, который мне оказывал помощь, это может подтвердить директор Ин-та, которому я говорил о моем тя­желом положении, это могут подтвердить моя жена и дом. работница и парторг наш, мой хороший друг.

Не могло ли быть, чтобы я имея 4.500 р. находился в таком поло­жении?

Каково же материальнре положение НИКОЛАЕВА?

Его материальное положение было хорошим, он не терпел матери­альной нужды, несмотря на то, что не работал в течение долгого време­ни. Все присутствующие знают, что значит иметь дачу в Сестрорецке у частника.

НИКОЛАЕВ: И ты, и каждый может иметь.

КОТОЛЫНОВ: Нет, я не смогу иметь, потому что на это нужно очень много денег. Все это говорит о том, что этих денет у меня не было, что я этих денег не видел, и не знал о них, также как я не встречался с НИКОЛАЕВЫМ.

Я знаю, что весь материал находится у суда, и суд при тщательном разборе может все это установить.

Мне кажется, что во все эти обстоятельства нужно будет вникнуть, Это в конце концов дело суда, который будет выносить приговор.

С полной ответственностью последний раз заявляю, что виноват к/р. зинОвьевщине. Я отвечаю за тот выстрел, который был сделан НИКОЛАЕВЫМ, но я в организации этого убийства участия не при­дал.

Вот этого человека — ЮСКИНА, я в первый раз вижу; этого человека — СОКОЛОВА — первый раз вижу. Я действительно знал АНТОНОВА, действительно знал ЗВЕЗДОВА, с которыми встречался по Ин-ту, но я никогда от них не слышал об убийстве КИРОВА. Поэтому я их прошу —в последний раз сказать — правду.

Мне еще задавали вопрос — как Вы скатились в к/р. болото. Я дол­жен сказать, что 7-го ноября, мы уже фактически скатились в контрре­волюцию. 15-й съезд нас одернул и предупредил, но мы не останавли­вались и опять продолжали вести борьбу против партийного руковод­ства; входили в партою организованно, не разоружившись. Это было двурушничество, это был обман партии. Все это означало, что факти­чески к/р. зиновьевщина продолжала существовать.

Я хочу сказать больше. Никто из присутствующих не знает, где пре­дел был контрреволюционной зиновьевщины, куда мы могли дальше скатиться, если бы нас не остановили. Выстрел в КИРОВА фактически остановил к/р. зиновьевщину. Это чудовищная плата, это очень доро­гая цена для партии, но это сигнал к тому, что к/р. зиновьевщина долж­на быть уничтожена.

Я хочу сказать несколько слов о том, в каком положении я оказал­ся. Я пришел в комсомол в 14 1/2 лет, в партию — 15 1/2 лет. Мы при­выкли раббтать с утра до вечера, не считаясь ни с здоровьем, ни с си­лами. У нас самое высокое, самое дорогое было партия. Партия была все. У нас была беззаветная любовь к вождям, к руководству партии. У нас была исключительно здоровая обстановка и хорошие взаимоот­ношения между ленинградским комсомолом и ленинградской партий­ной организацией.

Но, товарищи, все карты были спутаны, когда руководство ленин­градской оппозицией начало вести борьбу против партии, против пар­тийного руководства. Всю любовь, все лучшие революционные чувства молодежи эти руководители ленинградской оппозиции впитали в себя, присвоили себе и отравляли наше сознание.

Чему мы научились в годы оппозиции, пребывая в к/р. зиновьевщине? Мы научились бороться против партии, мы научились бороться против партийного руководства, вести всякие озлобленные разговоры против партийного руководства, приобрели все эти навыки, встречать­ся и беседовать, критиковать партию за спиной партии. Все это, товарищи, в конечном итоге нас искалечило и нас — партийный молодняк, это в конечном итоге сделало инвалидами.

Мне 29 лет, я вспоминаю кем пришел и чем стал сейчас. Действи­тельно, пройдя эту полную школу, пройдя к/р. зиновьевщину, я стал инвалидом.

У меня была близкая связь с партией, у меня были здоровые настро­ения и я не был все время врагом партии. У меня были прекрасные настроения во время чистки и в последний год. У меня была прекрасная связь с партийной организацией, у меня никаких разногласий с гене­ральной линией партии не было. Я часто критиковал ЗИНОВЬЕВА и КАМЕНЕВА, я отдавал отчёт, что только нынешнее руководство пар­тии, во главе с т. СТАЛИНЫМ, выведет страну от одной победы к дру­гой, но зиновьевская, старая связь перемешалась, нельзя было найти начало товарищеской или оппозиционной связи, все это было настоль­ко перепутано, что получалась круговая порука, которая была между Нами и не давала пойти сказать, что происходит в недрах зиновьевской оппозиции, и давала возможность катиться в к/р. болото. Когда мне показали постановление ЦК партии об исключении нас из партии, как контрреволюционеров, это для меня уже был смертный приговор, по­тому что таких решений я еще не видел.

Решение о том, что мы исключаемся, как контрреволюционеры это для меня, который вырос в партии, который и хотел и ставил своей Задачей умереть в партии, это было смертным приговором. Я ни от кого пощады не прошу, я требую перед партией самую суровую кару и с боль­шой радостью. Почему? Потому, что я буду умирать не как контрреволюционер, а как революционер, который, собрав в себе все мужество, раскаялся, разоружился идейно и организационно до конца.

Я сложил всю свою к/р. зиновьевщину к ногам. Я считаю, что к/р. Зиновьевщина неизвестно к чему бы скатилась в дальнейшем. Очень жаль, что раньше ее не уничтожили. Но сейчас она должна быть уничтожена до основания. Какая бы кара не была мне предназначена партией и пролетарским государством, во всяком случае, я буду умирать с лозун­гом: «да здравствует ленинская партия и ленинское руководство великого вождя т. СТАЛИНА, долой ЗИНОВЬЕВА», мне так хочется крикнуть: «Будь же вы прокляты ЗИНОВЬЕВ, КАМЕНЕВ, ЕВДОКИМОВ».

С тех пор как мне стали говорить о НИКОЛАЕВЕ и т. д. я просто не верил, я думал, что щупали, ищут настоящего пути. Я об этом говорил МИРОНОВУ и ДМИТРИЕВУ.

В течение последних дней, мне все на следствии заявляли: ты лжешь, все нити ведут к тебе и ты задерживаешь следствие. И я рассказал, разоружился до конца. Мне легче сказать — «да», чем сказать «нет», десять дней я находился в таком напряженном состоянии, что смерть — для меня не самое страшное.

Что я хочу сказать? Я стою буквально на коленях перед судом, и клянусь, что ни от АНТОНОВА, ни от ЗВЕЗДОВА, ни от НИКОЛАЕВА ничего не слышал о террористическом акте. Я в своем слове даже ничего не говорил в свою защиту. Я говорил, что требую суровой кары, несмотря на то, что моя жизнь сложилась очень исковерканно.

Председатель: Суд удаляется на совещание, для вынесения приго­вора.
В 6 ч. 40 мин. 29 декабря 1934 г. Суд возвратился с совещания. Председателем оглашен приговор.
Заседание объявлено закрытым.
Председателъ [подпись] (В. УЛЬРИХ)

Секретарь [подпись] (БАТНЕР)
КОПИЯ
В Комиссию Партийного Контроля при ЦК КПСС

от Долгих Веры Яковлевны, проживающей в г. Серове Свердловской обл.

Заявление
После XX съезда партии я узнала, что многие граждане Советского Союза были неправильно осуждены и исключены из рядов ВКП(б) в пери­од 1935—1939 гг. Так как я в 1935 г была лишена жительства в трех горсдах и исключена из членов ВКП(б), то решила просить Комиссию Партийного Контроля пересмотреть мое дело, реабилитировать меня и восстановить в членах КПСС. Тяжелая и продолжительная болезнь помещала мне свое­временно подать заявление. Немного оправившись от болезни, я направ­ляю заявление о реабелитации и восстановлении в членах КПСС.

19 января 1935 г. пр. № 3 п. 24 Партколлегия Ленинградской области утвердила решение Выборгского РК об исключении меня из рядов пар­тии за то, что будучи женой Котолынова, террориста зиновьевской контрреволюционной группы, потеряла всякое чутье и бдительность. (Выписку из протокола заседания Партколлегии Ленинградской обл. пр. № 3 п. 24 от 19/1—35 г. имею на руках).

Родилась я в г. Ленинграде в 1906 г. в семье железнодорожного слу­жащего. Отец работал с 1906 г. по 1936 г. весовщиком, кассиром на станции Ленинград. Балт. жел. дороги. Мать — домашняя хозяйка. По окончании школы II ступени в 1924 г. поступила работать в качестве калошницы на фабрику «Красный Треугольник». Здесь на фабрике я вступила в 1925 г. в члены ВЛКСМ и в 1928 г. в члены ВКП(б) (Парт, билет № 1218158). В 1930 г. я была направлена в счет «Профтысячи» на учебу в Ленинградский Химико-Технологический институт на факультет электрохимии. В 1931 г. в связи с закрытием факультета электрохи­мии я была переведена в Ленинградский Политехнический институт на инженерно-физический факультет. В этом институте в 1932 г. я вышла замуж за студента того же института Котолынова Ивана, который был командирован в этот институт в счет «Парттысячи».

В апреле 1933 г. у нас родился сын.

О том, что Котолынов И. принадлежал к зиновьевской оппозиции и отошел от нее, я знала. На партсобраниях, на чистке партии он говорил о своих политических заблуждениях и объяснял их влиянием Зиновьева, с которым встречался в период своей работы в Ленинградском обкоме ВЛКСМ. Он доказывал, что верен политике партии. В институте он был секретарем парторганизации факультета и членом комитета института. Никаких подозрений относительно его какой-либо тайной контрреволюционной деятельности у меня не было. Мы учились, воспитывали сына, мечтали о будущей работе по окончании института. (Мы были на 5-м курсе).

7 декабря 1934 г. он был арестован и вскоре расстрелян как соучаст­ник убийства т. Кирова, о чем я узнала из газет. Меня никуда не вызы­вали и не допрашивали. Прожила я с ним 2 1/2 г.

В январе 1935 г. меня исключили из партии за потерю чутья и бди­тельности, исключили из института (я была на преддипломной практике в научно-исследовательском институте металлов), и предложили выехать из Ленинграда в любое место Советского Союза, кроме Москвы и Харькова. Я решила ехать в Челябинск на новостроящиеся заводы, где думала получить работу техника по испытанию металлов. Такую работу получить было трудно: ко мне относились о подозрением. Работники НКВД г. Челябинска, куда я обратилась за помощью, направили меня в облоно. В облоно я получила направление в г. Шадринск учителем физики и математики в педучилище. Сюда в г. Шадринск моя мать привезла мне сына, которому было 1 1/2 г.

В период работы в г. Шадринске с февраля 1935 г. по март 1952 г. меня четыре раза увольняли с работы без указания причин увольнения.

Первое увольнение было 19 октября 1937 г. из педучилища. На все заявления о восстановлении на работе я ответа не получала. Жить было очень трудно, на работу нигде не принимали, а средств к сушествованию не было. После долгих поисков работы (4 месяца) я обратилась за помощью в Шадринский горком ВКП(б) и получила работу в школе взрослых по ликвидации неграмотности на фабрике «Красный Октябрь». В этой школе я проработала учителем, а затем завучем с 22/2—38 по 20/3—40 г. и была уволена в связи с закрытием школы. 7 июня 1940 г. была принята на работу учителем физики и математики в среднюю школу № 10. Работала завучем школы, методистом института усовершенствования учителей (директор Троицкая Е. П., в настояящее время учитель школы № 9). Второе увольнение было в 1947 г. летом приказом гороно г. Шадринска (зав. гороно Якубсон Б. М. — в настоящее время пред. райкома союза учителей, директор школы Орлов Д. В., в настоящее время инспектор районо). Курганским облоно (зав. облоно Соловьев) приказ Шадринского гороно был отменен и я осталась работать в школе № 10.

Третье увольнение приказом Курганского облоно было в августе 1948 г. без указания причин в приказе и трудовой книжке.

30 октября 1950 г. была принята учителем физики и математики в рколу рабочей молодежи г. Шадринска (директор школы Орлов Д. В., зав. гороно Гришаев Ф. 3.). Приказ об освобождении от работы в этой школе из Курганского облоно получила в феврале 1953 г., перед концом учебного года, после того как проработала 18 лет в школах города. На мое место физиком 8—10 кл. был принят студент автомеханического техникума, не имевший не только педагогического, но и специального образования. Мое увольнение объяснялось отсутствием педагогического образования. Трудно было жить, найти работу. На моем иждевении была мать 75 лет, сын 12 лет и я еще помогала старшему сыну, который учился в Свердловском университете. Работу я нашла в артели инвали­дов «Маяк» вышивальщицей кофточек (пред. артели Зотова). В этой артели работала до апреля 1956 г. и оставила работу потому, что здоровье было окончательно подорвано. Я получила инвалидность 1 группы.

Никакие трудности меня не пугали. Я работала, отдавала все свои знания, опыт. Когда меня исключали из партии я дала слово всей своей последующей жизнью, работой доказать что я ни в чем не виновата, ни к каким антипартийным группам не принадлежала и хоть в конце жизни стать снова членом партии. Зачем я прошу восстановить меня в членах КПСС? Мне 50 лет, инвалид труда 1 группы, работать больше не могу, не могу быть полезной для общества, восстановление в рядах партии было бы моим полным оправданием и может быть я смогла бы поработать, принести какую-либо пользу, а если умереть, то с сознани­ем выполненного долга и своей невиновности.

В настоящее время я проживаю в г. Серове Свердловской обл. по ул. Паровозников в поселке Сортировка д. № 9 кв. 3. Сюда я приехала со своей семьей — матерью 78 лет и сыном 15 лет на постоянное место жительства, так как без посторонней помощи не могу обходиться. Ма­териально теперь я живу хорошо: получаю пенсию в 600 руб. В городе Шадринске жила по ул. Пионерской № 40.
Подпись Долгих.

25 октября 1956 года.
Секретно.

ВОЕННОМУ ПРОКУРОРУ ЛенВО

Архивная выписка

из протокола собрания партийной группы

Отдела культуры и пропаганды ленинизма ОК ВКП(б)
от 5 января 1935 года


Тов. КАРЯГИН —По поручения парткома я должен поставить на об­суждение партгруппы вопрос о тов. Шитик. Дело в том, что т. Шитик при партчистке 1929 г. предъявлялось обвинение в примиренческом отноше­нии к некоторым участникам троцкистско-зиновьевской антипартий­ной группы. Череповецкая окружная комиссия по чистке вынесла ей вы­говор за то, что т. Шитик, зная о нелегальных собраниях оппозиционеров (у некоего Падво), не сообщила об этих собраниях парторганизации. Этот выговор с т. ШИТИК был снят Лен. Обл. КК1 в 1930 г., но ШИТИК обязана была поставить об имевшемся факте парторганизацию. Она же не заявляла об этом при партчистке 1933 г., при поступлении на работу в Областком2 и при выдвижении ее на работу в качестве партгруппорга.

Кроме этого парткомом было поручено ШИТИК как парпруппоргу выяснить участие членов партии ее группы в различного рода оппозициях, она этого поручения до сих пор не выполнила. Несмотря на то, что она уезжала в командировку, времени у нее для выполнения этого поручения парткома было достаточно.

Тов. ШИТИК — По существу обвинений проявленных мне о якобы примиренческом отношении к оппозиции могу сказать следующее. Мой родственник Падво (муж моей сестры) был активным оппозиционером и во время своей подпольной контрреволюционной работы жил и работал в Ленинграде. Я же жила в Луге. На чистке 1929 г. мне выне­сли выговор за несработанность с работающим у меня библиотекарем Капустиным и за связь с оппозиционерами. Окр.3 КК в результате моей апелляции вынесла выговор за то, что я не сообщила парторганизации о явочной квартире троцкистов у Падво. Так как я действительно узнала о подпольных собраниях троцкистов уже после того, когда Падво был исключен из партии и был арестован, словом после того, когда уже все знали. Обл. КК сняла с меня этот выговор. В Ленинграде бывала только во время командировок, останавливалась у сестры (жены Падво) члена партии. Во время приездов в годы оппозиционной борьбы у Падво встречала только Муравьева и Штеренсона, причем присутствие одного или другого из них у Падво меня не удивляло, т. к, они бывали у Падво за несколько лет до оппозиции. В 1929 г. Падво был восстановлен в партии и по сейчас член партии. И после 1929 г. по настоящее время нет ни одного случая, где бы можно было установить мое либеральное примиренческое отношение к контрреволюционной зиновьевской группи­ровке. Я все время на пропагандистской работе и проверена была не поручением партии. С Падво после его восстановления в партии, как и до этого, ни в каких близких отношениях не была, но поскольку бывала у сестры, изредка встречала и его.

Из рассказов сестры и моих наблюдений пришла к выводу, что Падво стал аполитичным и начал разлагаться в быту. Посоветовавшись Рудником, я договорилась с моей сестрой ШИТИК Ольгой, чл. ВКП(б) о необходимости поставить в известность т. Угарова о том, что

перестал быть коммунистом. Сестра так и сделала. В августе состоялся ее разговор с т. Угаровым. Однако, по отношению к Падво никаких мер до сих пор не предпринято. Выговор мне нигде в карточке не записан и я считала, что фактически у меня не было выговора ни одного дня, поскольку этот выговор был снят в процессе самой чистки.

О том, что Падво мой родственник в аппарате Отдела Культуры и эпаганды ленинизма знали. О том, что он был активным оппозиционером, хорошо знали т. Рудник — руковод. группы, в которой я рабо­тала, и т. Элиашевич, который в годы борьбы с оппозицией состоял в кол-ве1 Облоно и с его слов активно выступал против Падво. Тов. Руд­ник знал на протяжении всей моей работы с ним о моем отрицательном отношении к Падво. Так что в нашем аппарате знали, что я как то свя­зана с Падво и что он был активным оппозиционером.

Когда меня выбирали парторгом, у меня не было никаких сообра­жений о необходимости рассказывать о том, что меня пытались обви­нить в примиренчестве, тем более, что Обл. КК установила, что я узнала о явочной квартире позже. Я же сама никогда не была в оппозиции, активно с ней боролась. Поэтому у меня не было тогда сомнения по поводу возможности быть мне парторгом.

И, наконец, последнее обвинение в том, что я не выполнила указа­ния парткома о проверке членов нашей партгруппы. Тов. Альберт (тех. секретарь парткома) 28.XII в 11 ч. веч. в трамвае сказала мне, что надо проверить партгруппу — нет ли оппозиционеров. В течении дня 29.XII я переговорила с 7-ю товарищами из 15-ти. Хотела поговорить со все­ми, а потом проверить еще и др. путями, тем более, что состояние пар­тийных документов я уже успела проверить и результаты сообщила парткому. 29-го же т. Позерн предложил мне выехать в Солецкий р-н. Договорясь с т. Рудником, что я в р-не буду два дня, думала, что по приезде эту работу закончу. Однако, в Солецком р-не по указанию рай­онных организаций было установлено два дня праздника, в том числе и 1 января, вследствие чего мне пришлось задержаться, а этим самым оттянулась проверка членов партийной группы. Сразу же по приезде из командировки уже начались переговоры со мной о якобы моем при­миренчестве, поэтому поручение парткома мне так и не удалось вы­полнить.

КОВБАСА. Когда Падво приезжал к тебе в Лугу, ты знала, что он оппозиционер? Когда твой муж был оппозиционером — когда ты с ним жила в Луге? Не вызвало ли у тебя каких либо сомнений встреча в квар­тире Падво с оппозиционерами Муравьевым и Шатринсоном2, говори­ла ли кому-нибудь ты об этом?

ШИТИК — Падво был у меня один только раз в Луге; что он оппо­зиционер я знала. Мой муж Штеренсон когда был в Луге не был оппо­зиционером, им он сделался позднее уже в Ленинграде, когда я с ним разошлась. С Муравьевым Падво был знаком раньше, так что его появ­ление у Падво в квартире у меня никаких подозрений не вызывало. Ни от кого я не скрывала, что Падво троцкист, все это знали, как в его организации, где он работал, так и у меня в Луге.

БЕЛЯЕВА. — В день убийства Николаев тебя признал, откуда он тебя знал?

ШИТИК — Я тут в Отделе уже говорила, в частности, тебе. Ко мне подошел небольшого роста черненький человек и сказал «здравствуй т. Штеренсон». Я очень удивилась, т.к. меня очень мало кто знает под прежней фамилией. Я его спросила — «откуда вы меня знаете?» Я вас знаю по Лужскому комсомолу — ответил он. Лишь только после того, что убийца есть муж Драуле Мильды (так сказала Беляева), которая в то время работала также в Окружкоме, я сделала вывод, что это и есть Николаев, тем более, что говорили — убийца небольшого роста и черненький.

ПИДЖАКОВ — От кого тебе стало известно, чтотроцкисты во главе с Троцким собирались на квартире у Падво, и узнав об этом сообщила ли ты куда-нибудь?

ШИТИК — После ареста его от сестры и брата, который в то время жил у них. Сообщать я никому не сообщала, так как всем уже было известно, и я об этом узнала последняя. Если бы у меня были хоть ма­лейшие материалы, то я безусловно об этом бы сообщила.

ЕВДОКИМОВА — А сестра член партии?

ШИТИК—Да. Она со своей стороны все заявляла, я уже сказала, что теперь, примерно месяца 2—3 до убийства тов. КИРОВА она по моей рекомендации и Рудника ходила и говорила насчет Падво с Угаровым.

РУДНИК — Говорила ли ты в нашем отделе об этом случае кому-нибудь.

ШИТИК — По-моему нет.

ПОХВАЛИН — На последней чистке ты говорила об этом?

ШИТИК — Нет. Я считала, что поскольку признано парт. обл. комиссией недоказанным незачем говорить о том, что кто-то, что-то про меня говорил. Выговор же у меня был снят во время хода чистки и таким образом я считала, что чистку прошла без выговора.

РУДНИК Какие у тебя были уклоны по китайскому вопросу? Так говорит Капустин.

ШИТИК— Я не знаю. Никакихразногласий у меня по китайскому во­просу не было. Понятия не имею, где мог слышать он, тем более, что с ним по этому вопросу не говорила. Капустин возможно что-нибудь и писал.

КАРЯГИН — Ты говоришь, что сегодня говорила со мной по поводу задания парткома. А не я ли тебе лично задал вопрос?

ШИТИК Вчера я пришла на работу в 5 час., сегодня я не могла найти Альберта, заходила несколько раз к тебе, т. к. мне сказано было, что меня усиленно ищут. Тебя долго не могла найти. Какие у меня име­лись сведения — это о тов. Евдокимове и о т. Пиджакове, который в 21 г. имел какое то отношение к Шляпниковской оппозиции. С неко­торыми товарищами мне побеседовать еще не удалось. Я не отрицаю, что ты мне первый задал этот вопрос.

ИЛЬЕВ — Сестра член партии и тоже на культпропработе? Разделяла ли она взгляды Падво? От кого узнало ГПУ о собраниях? От нее или от кого либо другого? А сейчас разделяет она его точку зрения и его взгляды.

ШИТИК — Сестра член партии, его взглядов она не разделяла и не раз­деляет. Как узнало ГПУ я сказать точно не могу. Знаю, что она тогда с ним разошлась. Сошлась вновь когда он был восстановлен членом партии.

ЛПА, ф. 1051, оп. 2, св. 31, д. 100, л. 8, 9,10
Секретно.
ВОЕННОМУ ПРОКУРОРУ ЛенВО

Архивная выписка

из протокола № 21 Заседания Партийного комитета

Обкома и Горкома ВКП(б)
1 февраля 1935 года
Слушали: 1. О тов. ШИТИК (см. приложение — стенограмма)

1. а) За связь и примиренчество к активным участникам бывшей зиновьевской оппозиции, выразившейся в том, что Шитик Е.Г. знала о явочной квартире зиновьевцев и собраниях, происходивших в период 1927 г. у ее родственника Падво и не сообщала об этом в парторганы;

б) за скрытие этого факта (связь с оппозиционерами) при поступлении на работу, в Обком ВКП(б) и при выдвижении на работу партгруппорга;

в) когда стало известно, что убийцей тов. С. М. КИРОВА является контрреволюционная зиновьевская группа, не поставила вопроса перед парторганами о возможности своей работы в Обкоме и о Падво, как активном зиновьевце в прошлом;

г) за распространение провокационных слухов и сплетен об обсто­ятельствах убийства тов. С. М. КИРОВА через сестру, являющуюся женой активного оппозиционера (Падво) — Шитик из рядов ВКП(б) — ИСКЛЮЧИТЬ.

ЛПА, ф. 1051, оп. 2, св. 30, д. 86, л. 12
Секретно.
ВОЕННОМУ ПРОКУРОРУ ЛенВО

Архивная копия
г. Ленинград.
СТЕНОГРАММА ЗАСЕДАНИЯ ПАРТКОМА ОБЛАСТКОМА

и ГОРКОМА ВКП(б)
1 февраля 1935 года

Секретарь парткома т. Войтас.
Тов. ЛАЗУРКИНА: Вопрос о тов. Шитик в связи с целым рядом партийных проступков, которые были с ее стороны.

Первое: т. Шитик не заявила партийному комитету при поступле­нии в Обком о том, что муж ее сестры — Падво, вел активную оппози­ционно работу, что у него на квартире собирались подпольные партий­ные собрания во главе с Троцким и Зиновьевым. Когда было совершено убийство т. КИРОВА и выяснилось, что это дело рук зиновьевского охвостья, казалось бы т. ШИТИК, как член партии, должна была явить­ся в Горком, к секретарю Парткома и заявить, что у меня, мол, есть такое дело в прошлом, что у меня есть родственник активный оппози­ционер, на квартире которого бывал Троцкий, я вас ставлю в известность, а вы уже решите — могу ли я оставаться работать в аппарате Об­кома. Она такого заявления не сделала. После сообщения т. Жданова, когда он говорил, что каждый коммунист должен стать помощником НКВД в деле выявления оппозиционеров, казалось бы что активный работник Обкома, инструктор, т. ШИТИК должна была бы первая вспомнить о том, что имеется у нее близкий человек, которого она зна­ет — Падво — активный оппозиционер. Кроме того, когда ее выдвигали парторганизатором, она не заявила об этом и не поставила вопроса, а может ли она в связи с этим оставаться парторганизатором.

После событий 1-го декабря каждый из нас, в особенности партко­мы, занялись изучением своего состава и стали искать нет ли лиц, кото­рые приникали участие в оппозиции и тов. ШИТИК, как парторганиза­тор, должна была также просмотреть у себя свой состав группы. Когда ее спросили, почему она этого не сделала, она ответила, что от Альберга получила поздно предложение, в трамвае и встала на формальную точку зрения. Независимо от того, где она получила такое указание, она сама как член партии, должна была взять на просмотр свой состав. Это фор­мальное отношение, только отписка, а не большевистское заявление.

Вот то, что имеется в деле т. ШИТИК, что рисует ее как большевика, как члена партии, который вместо того, чтобы вести большевистскую 'борьбу, сама покровительствовала своим оппозиционерам, не выявля­ла, не боролась и не давала сведений парторганизации о том, что у нее в родстве имеется такой оппозиционер. Кроме того, товарищи, вы знаете, как мы боролись со всякими слухами, со всякими сплетнями в связи с убийством тов. КИРОВА, а тов. Шитик являлась распространителем таких сплетен. Она явилась к своей сестре и рассказала о том, что КИРОВА убил Николаев, о том, что он стрелял в себя, о том, что Ни­колаев просил у нее билет на актив. По сведениям, которые имеются у Меня т. Шитик рассказала сестре о том, что Николаев убил т. КИРОВА, его связали чуть ли не ремнями, избили его и на этом основании след­ствие затягивается. Эго Шитик отрицает. Она говорила, что рассказала о том, что Николаев убил т. Кирова, что он стрелял в себя, что просил билет, а о том, что перевязали ремнями — этого она говорит, что не доказывала. А вместе с тем имеется факт: гр-ка Юрьева заявила о том, «по Николаева перевязали проволокой, сломали ключицы и что об этом Она узнала от Шитик О., а та узнала от своей сестры, работающей в

Смольном. Таким образом, рассадником контрреволюционных слухов была Евгения Шитик.

Вот то, что выявлено по делу т. Шитик. У меня есть предложение, что такому члену партии, который вместо борьбы с оппозицией на про­тяжении целого ряда лет покрывала эту оппозицию, кроме того распро­страняла контрреволюционные слухи, такому члену партии не место в радах коммунистической партии.

ЛПА, ф. 1051, оп. 2, св. 21, д. 100, л. 138-139.
Тов. ЛАЗУРКИНА. Одну справку относительно провокационных слухов. Беспартийная Юрьева начала говорить о том, что была в Смоль­ном, что убил Николаев, стрелял в себя, но в себя не попал, что пуля попала в потолок, что его связали проволокой и т. д. Когда ее спросили, откуда эта идет, то она прямо заявила; что это мне рассказала сестра Шитик Ольга, а той рассказала сестра, которая работает в Смольном, которая, говорит, это видела. О том, что Николаев стрелял, попал в по­толок, беспартийная Юрьева не могла знать, она узнала потому что Шитик говорила сестре о том, что выстрелил в потолок (т. Маяк: Юрье­ва знала, что в этот день Шитик говорила с Николаевым). Да, это про­верено НКВД.

Вторая справка о том, что совершенно не надо было Шитик гово­рить о том, что в 1929 г. был выговор, потом отменен. Дело не в форме, а свете событий она должна была рассказать о том, что были такие оп­позиционные собрания, на которых бывал Троцкий и Зиновьев. Одно время было в 1928 г., когда выговор выносили, другое время в 1935 г. Неужели КК безупречна. У КК тоже бывали и могли быть ошибки. Ты не оперируй КК, а ставь вопрос так, — я сделала преступление тем, что не рассказала партии ни в чистку 1933 г., ни при поступлении на работу о том, что родственник Падво активный оппозиционер. С другими оп­позиционерами, она говорит, что боролась, а о своем оппозиционере не говорила. Это ее Падво, ее оппозиционер, он из другого теста сделан.

ф. 1051, оп. 2, д. 100, л. 146.
тов. Лазуркиной
СПРАВКА
СПО УТБ НКВД по ЛO были получены сведения о том, что в Управлении Ниточного треста в связи с убийством т. КИРОВА распространяются провокационные слухи и сплетни.

Произведенным расследованием установлено, что первоисточни­ком слухов явилась сотрудница Смольного — ШИТИК Евгения Гера­симовна.

ШИТИК Евгения еще до опубликования в газетах фамилии убийцы рассказала проживающим вместе с ней в квартире, что тов. КИРОВА убил НИКОЛАЕВ, что следствие задерживается из-за того что убийца сильно избит — у него выкручены руки из ключиц и лежит при смерти.

Проживающие с ШИТИК в одной квартире — гр. ЮРЬЕВА-КУЛЯШЕВА1 и ШИТИК Ольга Герасимовна — сотрудница кооператива «Кр. Звезда» в свою очередь передали полученные ими сведения своим знакомым и сослуживцам, чем способствовали появлению в городе провокационньрс слухов, связанных с убийством тов. КИРОВА.

Гр. ШИТИК Ольга, сотрудница кооператива «Кр. Звезда» привле­кается нами к ответственности.

ПРИЛОЖЕНИЕ: Копия протокола допроса ЮРЬЕВОЙ-КУЛЯШЕВОЙ.
Зам. нач. СПО УГБ

/ Стромин [подпись]

«28» января 1935 г.
Тов. КУЗНЕЦОВУ

Согласно поданного заявления т. ПЕТКУН (чл. ВКП(б)) о распро­странении разного рода слухов по убийству тов. КИРОВА, (см. при­ложение). Управл. Трестом тов. ЧЕРНЫШЕВОЙ О. Ф., секретарем парткома тов. ОРЛОВЫМ в моем присутствии была вызвана т. СМОЛЯНЮК в кабинет Управл., где сообщила, что все эти разговоры шли от тов. ЮРЬЕВОЙ Анны Ивановны, работающей в Базе сбыта при тресте.

После Смолянюк была вызвана тов. ЮРЬЕВА А. И., которая зая­вила, что она все это слышала от своей знакомой по квартире гр-ке ШИТИК. Далее выяснилось, что сестра этой гр-ке ШИТИК, Женя ШИТИК работает в Смольном и со слов тов. ЮРЬЕВОЙ к этой ЖЕНЕ ШИТИК на работу в Смольный приходил НИКОЛАЕВ (убийца).

Тов. ЧЕРНЫШЕВА О. Ф. говорит, что она хорошо помнит, что одна из ШИТИК была ярая оппозиционерка (гр. Зиновьева).

Гр-ка ЮРЬЕВА А. И. проживает: БАСКОВ пер. 13/15 кв. 27.
Лично передал т. Кузнецову

5/ХII 34 г.
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

произведенный 20 января 1935 г. ЮРЬЕВОЙ-КУЛЯШОВОИ, А. И.
ЮРЬЕВА-КУЛЯШОВА, Анна Ивановна, 1900 г. р. г. Ленинград, Надеждинская ул. д. 21 кв. 27, русская, подданная СССР. Паспорт выдан — ЛЖ № 491103 7 отд. ЛГМ 5 апреля 1933 г. и прописан 13/V-33 г. по указанному адресу. Ответствен. исполнитель по сбыту пряжи Лгр. Ниточн. Треста, ул. Кр. Текстильщ. д. № 17. Отец служил сторожем в течении 25 л. в Аничкином дворце и умер в 1919 г. Мать умерла в 1923 году. Служила в канцелярии Аничковск. дворца. После револю­ции — служащая. Разведенная. Близких родственников не имею.

4 класса городск. училища, б/п. Никогда ни в каких партиях не со­стояла.
Вопрос: Известно, что среди сотрудников базы Вы говорили о том, что НИКОЛАЕВ убийца т. КИРОВА сильно избит и лежит при смерти, из-за чего следствие затягивается?

Ответ: В одной со мной квартире проживает гр-ка ШИТИК, Ольга Герасимовна, работающая в кооперативе «Красная Звезда» на какой-то партийной работе, которая на следующий день после убийства тов. КИ­РОВА рассказала мне, что «убийство совершено в Смольном. Убийца НИКОЛАЕВ сам пытался покончить с собой, с каковой целью произ­вел в себя выстрел, пуля прошла по лицу и засела в потолке. Сразу же после произведенного выстрела в себя, НИКОЛАЕВ был схвачен нахо­дившимися там монтерами и связан проволокой». Этими же словами я на базе и делилась с некоторыми сотрудниками. Кому персонально об этом говорила не помню.

Вопрос: Говорили ли Вы сотрудникам базы о том, что НИКОЛА­ЕВ сильно избит и лежит при смерти, из-за чего задерживается след­ствие?

Ответ: Об этом я никому ничего не говорила.

Вопрос: Откуда известны ШИТИК обстоятельства убийства т. КИ­РОВА?

Ответ: Родная сестра ШИТИК — Евгения Герасимовна ШИТИК работает в Смольном и поделилась событиями с сестрой, а последняя со мной. Где проживает Евгения ШИТИК мне неизвестно.

Вопрос: Что Вам известно о связях ШИТИК с НИКОЛАЕВЫМ?

Ответ: Со слов Ольги ШИТИК мне известно, что ее сестра Евге­ния знакома с НИКОЛАЕВЫМ, что перед убийством т. КИРОВА — НИКОЛАЕВ заходил к ней в служебный кабинет. Далее говорила, что НИКОЛАЕВ тоже работает в Смольном. Мне известно, что Ольга и Евгения ШИТИК являются членами ВКП(б). Муж Ольги — Михаил Борисович ПАДВО (Директор театра МЮЗИК-ХОЛЛ), тоже член ВКП(б). Состоял ли кто либо из них в оппозиции, мне неиз­вестно.
Записано с моих слов верно и мной прочитано — ЮРЬЕВА-КУЛЯШОВА.

Допросил — АНЦИН.

Верно: [подпись]
Сов. секретно

30 декабря 1934 г.
1   ...   33   34   35   36   37   38   39   40   41


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница