Неизвестный киров



Скачать 10.45 Mb.
страница25/41
Дата24.04.2016
Размер10.45 Mb.
1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   ...   41

Конечно, нельзя всерьез говорить о причастности Троцкого к опера­ции «Консул» — никакими документами это не подтверждается. А что думал об этой акции он сам? Предоставим ему слово. В «Бюллетене оп­позиции» (январь 1935 г.) говорилось: «...само ГПУ, через действительного или мнимого консула, финансиро­вало Николаева и пыталось связать его с Троцким».

Далее Троцкий пишет, что ГПУ, зная о намерениях Николаева, воз­можно, и не имело в виду убийство Кирова. Задача состояла в том, что­бы подготовить «заговор оппозиции», запутать в нем оппозиционеров (в том числе и Троцкого), а в последний момент раскрыть «покушение» И ударить по оппозиции. Однако «прежде чем „Консул" успел подгото­вить политический выстрел против Троцкого, Николаев спустил затвор против Кирова...»2.

Неожиданный поворот. Маловероятный. И все же интересы истины требуют проверить и это предположение.

В начале 1941 года, после присоединения Латвии к Советскому Союзу, бывший консул Латвии в Ленинграде Бисенекс, будучи аресто­ванным, категорически отрицал какую-либо связь с Николаевым и Котолыновым. Не было установлено таких данных и в результате проверки ; архивов МИД Латвии.

Не имея серьезных доказательств о причастности Троцкого к убий­ству Кирова, следствие в декабре 1934 года только лишь продеклари­ровало версию «Консул», бросив, на всякий случай, камень в сторону Троцкого.

А теперь подведем предварительный итог: следствие полностью про­игнорировало признательные показания Николаева: «я совершил индивидуальный террористический акт», «я ему отомстил!» и т. п. Почему? Вы­скажем свои предположения и попытаемся понять логику следователей.

Выстрел в состоянии аффекта, преднамеренное убийство по лич­ным мотивам не устраивали тех, кто не исключал возможности, а может быть, и искренне был убежден в версии «организованного заговора». И прежде всего Сталина.

Вот почему следователи весьма целеустремленно и настойчиво после 4 декабря добиваются от Николаева признания в том, что «он был членом подпольной, контрреволюционной организации», что ее «участники стояли на платформе троцкистско-зиновьевского блока», «с Кировым у бывшей оппозиции имеются свои особые счеты в связи с той борьбой, которую он организовал против ленинградских оппозиционеров»1.

Именно поэтому следствие неуклонно фабриковало версию заговора.

Дело «Ленинградского центра»


Следствие, поставив знак равенства между участием в оппозиции и террористической деятельностью, тем самым сформулировало формулу обвинения. Осталось совсем немного: добиться от Николаева нужных показаний и подобрать состав «контрреволюционной группы» из числа бывших оппозиционеров.

4, 5, 6, 7, 8 декабря Николаев признал свое знакомство с рядом из­вестных оппозиционеров — Котолыновым, Шатским, Румянцевым.

А затем стал давать и другие нужные следователям показания. Например, такие:

«Группа Котолынова подготовляла террористический акт над Киро­вым, причем непосредственное его осуществление было возложено лично на меня.

Мне известно от Шатского, что такое же задание было дано и его группе, причем эта работа велась ею независимо от нашей подготовки террористического акта.

Шатского впервые я встретил в 1933 г. Следующая встреча у нас была летом 1934 г. на улице Красных Зорь, дом 28, где Шатский проводил на­блюдение за квартирой, устанавливая все передвижения Кирова. Делал он это в целях подготовки террористического акта».

«Котолынов сказал, что... устранение Кирова ослабит руководство ВКП(б)... Котолынов проработал непосредственно со мной технику совер­шения акта, одобрил эту технику, специально выяснял, насколько метко я стреляю; он является непосредственным моим руководителем по осу­ществлению акта. Соколов выяснил, насколько подходящим является тот или иной пункт обычного маршрута Кирова, облегчая тем самым мою ра­боту... Юскин был осведомлен о подготовке акта над Кировым: он прора­батывал со мной вариант покушения в Смольном.

Звездов и Антонов знали о подготовке акта... Они были непосредствен­но связаны с Котолыновым...»2.

Следует отметить, что Левин, Котолынов, Румянцев, Мандельштам, Мясников, Сосицкий, Шатский, Юскин, Ханик, Звездов, Антонов, Толмазов, Соколов на допросах, а также на очных ставках с Николае­вым первоначально категорически отрицали свою принадлежность к делу так называемого «ленинградского центра», утверждали, что они не поддерживали каких-либо постоянных связей с Николаевым, заявляли, что о готовящемся Николаевым убийстве Кирова они не знали и к со­вершению этого преступления не причастны.

После окончания предварительного следствия некоторые обвиняемые обратились с заявлениями, в которых также отвергали свое участие в убий­стве Кирова. Так, Румянцев в заявлении от 27 декабря указывал: «...Мне предъявлено обвинение тов. Мироновым по ст. 58—8 и 58—11 УК в том, что я являюсь одним из руководителей контрреволюционной организации в Ленин­граде, ставшей на путь террора. Это простая и роковая ошибка»3.

Действительно, внимательно анализируя документы по делу так на­зываемого «ленинградского центра», видишь, как много в нем, как го­ворится в народе, шито белыми нитками. Судебное разбирательство проводилось с грубейшим нарушением закона. Аресты лиц, привлечен­ных к уголовной ответственности вместе с Николаевым, проводились без санкции прокурора; протоколы некоторых допросов готовились за­ранее, в них отсутствуют подписи допрашиваемых лиц, иногда нет дат, времени и места проведения допросов. После окончания расследова­ния обвиняемые с материалами дела не были ознакомлены, и их пись­менные ходатайства об этом не были удовлетворены.

Более того, в материалах дела содержится немало противоречивых данных. Как, например, относиться к следующему факту: при задержа­нии Николаева был найден и «приобщен к делу» в качестве одного из доказательств подробно разработанный план покушения, «датирован­ный 1-м ноября» с таким комментарием следствия: «...вся работа под­польной контрреволюционной террористической группы протекала в усло­виях строгой конспирации»1.

Но, во-первых, план о котором я уже подробно рассказала читате­лю, не имеет точной даты; во-вторых, выполнен рукой самого Нико­лаева; в-третьих, содержит весьма убедительные доказательства того, что Николаев собирался совершить акцию против Кирова, не только в Смольном, но и в других местах. А это уже не согласуется с более поздними показаниями Николаева о якобы существовавших двух тер­рористических группах, из которых одна (Шатского) должна была со­вершить убийство Кирова около его дома, а другая (Котолынова, где исполнителем был Николаев) —в Смольном. И наконец, если под­польная деятельность террористической организации «протекала в условиях строгой конспирации» и именно она разрабатывала план, то вряд ли он мог быть у рядового исполнителя, да еще с его личными заметками!

Другое дело, если организатор и исполнитель был в одном-единственном лице, да к тому же с настроением «войти в историю», взять на себя роль мессии, с всепоглощающей жаждой мести. Тогда такой план логичен и вполне объясним.

Есть в деле и другие противоречия. Так, в «Обвинительном заклю­чении» говорится, что во главе заговора стоял «ленинградский центр» в составе восьми человек. Это же число впоследствии будет фигуриро­вать и в приговоре. Но интересно, что в протоколах допроса называется разное количество его членов и разные имена. Кстати, никто из тех, кто дал показания о «ленинградском центре», в числе его членов не назвали ни Николаева, ни Шатского.

Впрочем, это не помешало следствию ввести их обоих в этот таин­ственный «центр». Более того, никаких документов или свидетельских показаний о деятельности «центра» вообще нет. Парадокс: обвинение держится исключительно на признании некоторых обвиняемых, что такой «центр» существовал, и о том, кто, по их мнению, в него входил. Но никто из них не дал показаний, что данный «центр» делал!..

Как ни усердствовало следствие, из 14 человек, привлеченных по делу «ленинградского центра», только трое (не считая Николаева) — Звездов, Соколов, Антонов — на предварительном следствии на допросе признали свою причастность к убийству Кирова. Девять обвиняемых признали лишь свою принадлежность в прошлом к оппозиции, а Шат­ский ни в чем себя виновным не признал.

Несомненно, все сопроцессники Николаева (кроме него самого и Юскина) являлись в прошлом активными оппозиционерами. Подписи некоторых из них стояли под так называемыми платформами «13» и «83», участники которых еще 1927 году обратились в ЦК с рядом тре­бований, расходившихся с генеральной линией партии. Одни из них (Левин, Румянцев) исключались из партии XV съездом ВКП(б), дру­гие — ЦКК ВКП(б); некоторым — губернские, областные контрольные комиссии ВКП(б) вынесли различные партийные взыскания. Впослед­ствии они были восстановлены в партии. К 1934 году вне ВКП(б) оста­вался только один — Н. Н. Шатский, исключенный в 1927 году и не по­желавший подать заявление о своем восстановлении.

Кто же они — участники декабрьского процесса 1934 года?

Все сопроцессники Николаева горячо восприняли Октябрьскую революцию. Из 14 человек, кроме него, только один — Антонов не прошел горнило Гражданской войны. Все они искренне верили в идеалы социальной справедливости, в победу мировой пролетарской революции. Четверо из них в прошлом — кадровые военные, семе­ро — бывшие комсомольские работники, двое — хозяйственники. Все тринадцать жили, работали, учились в Ленинграде. И за всеми ними, начиная с 34-го, 56 лет как тень следовали слова — «убийцы Кирова». И думаю, они заслуживают того, чтобы о каждом из них сказать не­сколько слов.

Итак, 5-го декабря 1934 года был арестован первый из обвиняемых— Иван Иванович Котолынов — студент последнего курса Ленинградского индустриального института. Он родился в Петербурге в рабочей семье. Был на руководящей комсомольской работе: ответственный организатор (секретарь. —А. К.) Выборгского райкома РКСМ, секретарь Ленинград­ского губкома комсомола, член ЦК РКСМ, член КИМа (Коммунисти­ческого Интернационала молодежи). XV съезд ВКП(б) исключил его из рядов партии «за фракционную деятельность в составе „новой оппози­ции"». Как и многие оппозиционеры, он подал заявление в ЦКК ВКП(б) с признанием своих ошибок. В 1928 году его восстанавливают в партии. Котолынову было в то время всего 23 года. Могли ли измениться его взгляды на процессы, происходящие в обществе? Несомненно. Не слу­чайно областной комитет ВКП(б) в числе так называемой «парттысячи» направляет его на учебу в институт. Здесь он активно включается в об­щественно-политическую жизнь и даже становится руководителем фа­культетского партбюро1.

Котолынову вменялось в вину, что он как «активный член подпольной контрреволюционной группы, образовавшейся в Ленинграде из бывших зи­новьевцев несет ответственность за это преступление (убийство Ки­роваА К.)». «Мне еще задавали вопрос, — говорил на суде Котолы­нов, — как вы скатились в контрреволюционное болото. Я должен ска­зать, что 7 ноября2 мы уже фактически скатились в контрреволюцию. 15-й съезд нас одернул и предупредил, но мы не останавливались и продол­жали вести борьбу против партийного руководства, входили в партию организованно, не разоружившись... Выстрел в Кирова фактически оста­новил к/p зиновьевщину. Это чудовищная плата, но это сигнал к тому, что к/p зиновьевщина должна быть уничтожена». И в другом месте: «Ка­кая бы кара ни была мне предназначена партией и пролетарским государ­ством, я буду умирать с лозунгом: Да здравствует ленинская партия и ленинское руководство великого вождя т. Сталина, долой Зиновьева“, мне так хочется крикнуть: „Будьте же вы прокляты, Зиновьев, Каменев, Евдокимов"».

Котолынов уже знал, что обвинительное заключение требует для не­го и для всех расстрела. Произнося на суде эту свою речь, представля­ется мне, он думал не столько о себе, сколько о своих близких, родных, об их участи. И последнее, он несомненно раскаивался в своей безгра­ничной вере в Зиновьева. Молодость часто ошибается в своих кумирах, а Котолынову на момент суда исполнилось только 24 года.

Но именно эта прошлая вера была той тоненькой нитью, которая позволила следствию впоследствии связать «Ленинградский центр» с «Московским центром», сфабриковать дело против Зиновьева, Каме­нева, Куклина, Евдокимова и других, многие из которых в прошлом — руководящие работники Ленинграда.

Вместе с Котолыновым в тот же день был арестован самый стойкий об­виняемый на процессе 1934 года—Николай Николаевич Шатский. В «Об­винительном заключении» о нем говорится: «Виновным себя не признал, но изобличается показаниями Николаева, Котолынова, Румянцева; Мандельштама и др.». А эти показания сводились только к одному: все они, в том числе и Шатский, участвовали «в оппозиционной деятельности». Но Шат­ский и в этом себя виновным не признал и никого не оговорил.

Родился Николай Николаевич в 1889 году в Тульской губернии, имел высшее образование В 24 года вступил в партию, принимал активное участие в общественно-политической жизни страны. Покаянных писем с осуждением своих ошибок за участие в оппозиции и просьбой восста­новления в партии не писал. Последнее место работы —инженер Ле­нинградского электротехнического института3. «Виновным себя ни в чем не признаю и отвечать на вопросы не буду», — это были неизменные слова Шатского на всем протяжении следствия.

6 декабря был арестован еще один бывший лидер ленинградских комсомольцев — Владимир Васильевич Румянцев. Было ему в это время 32 года. Он прошел трудную школу жизни: ученик слесаря, рассыльный на фабрике «Невка», грузчик на железной дороге. В Гражданской вой­не — рядовой красноармеец. Здесь, на фронте, в мае 1920 года становит­ся членом РКП(б). После демобилизации Румянцев вскоре становит­ся заведующим экономическим отделом губкомсомола, а потом орга­низатором Московско-Нарвского РЛКСМ. Делегат XIII и XIV съездов ВКП(б), он по решению XV съезда партии исключается из ее рядов за участие в деятельности «новой оппозиции». В октябре 1928 года его вос­станавливают в рядах ВКП(б).

На следствии Румянцев признал себя «виновным лишь в принад­лежности к подпольной группе зиновьевцев»1, но категорически отверг свое участие в контрреволюционной террористической группе в «ле­нинградском центре».

В тот же день, 6 декабря, были арестованы еще двое: Соколов Георгий Васильевич и Юскин Игнатий Григорьевич. Оба они знали Николаева с детства, жили все трое на Лесном проспекте Выборгской стороны.

Соколову в год ареста исполнилось 30 лет. Активный комсомолец, он вместе с Леонидом Николаевым работал в Выборгском райкоме ком­сомола. Потом Соколов ушел на завод «Красный выборжец», откуда был рекомендован в числе «парттысячи» на учебу в Электросварочный институт. Здесь он прошел чистку партии. В характеристике Соколова, составленной для комиссии по чистке, отмечалось: «...ни в каких оппо­зиционных группировках участие не принимал». По спецнабору ЦК ВКП(б) 1933 года был отобран и решением секретариата Ленинград­ского горкома ВКП(б) от 11 октября 1933 года командирован для учебы в Военно-морскую академию РККА имени Ворошилова. Свое непо­средственное участие в подготовке Николаевым убийства Кирова не признал, но заявил, что слышал о намерении Николаева совершить по­добный акт и обещал ему достать билет на партийный актив. Следствие приложило немало усилий, чтобы доказать именно это положение. Ве­роятно, по замыслу авторов сценария дела «Ленинградского центра», Соколов хорошо «вписывался» в роль террориста. Слушатель военной академии, хороший знакомый Николаева2. Скорее всего, признатель­ные показания Соколова были получены путем сильного психологичес­кого прессинга: партия так много для тебя сделала, хотела, чтобы ты стал морским офицером, а ты не хочешь оказать помощь следствию...

Что касается Игната Григорьевича Юскина, то его главная «вина» состояла в постоянном общении с Николаевым, особенно в детстве. Ведь это он помогал больному Леониду Николаеву спускаться по лест­нице на улицу, чтобы тот, сидя на скамейке, мог посмотреть на шумные игры ребят, а потом на руках поднимал его по лестнице домой. Будучи на шесть лет старше Николаева, Игнат Григорьевич отличался душев­ной добротой, состраданием, отзывчивостью.

Как и многие его сверстники из рабочих семей, Юскин с оружием в руках защищал идеалы Октября. Вернулся он в Питер в 1922 году и пошел работать — сначала слесарем на завод «Рено», а потом по той же специальности — на «Русский дизель». Рабочий высокой квалифика­ции, пытливый, вдумчивый человек, Юскин получает путевку на учебу в Ленинградскую промышленную академию. В 1924 году становится членом РКП(б). Ни в какой оппозиционной деятельности он, конечно, никогда не участвовал.

В «Обвинительном заключении» сказано: Юскин «признал, однако, что знал о подготовляемом убийстве т. Кирова». Это ложь. Материалы следственного дела свидетельствуют: Юскин полностью, упорно и по­следовательно отрицал свою вину. На очной ставке с Николаевым он категорически опровергал утверждения Николаева: «Я говорил Юскину о предполагаемой акции против Кирова». Но участь Юскина была решена3.

7 декабря 1934 года на Литейном, 4, появился новый арестованный по делу «Ленинградского центра». Это — Николай Семенович Анто­нов. Он, несомненно, хорошо знал Николаева еще по Выборгскому крайкому комсомола, а потом по совместной работе на заводе «Красный арсенал».

В своей анкете-биографии Антонов писал:«Родился 23 апреля 1903 г. в Петербурге, в семье рабочего. В комсомоле с 1917 года. В партию принят в мае 1922 г. после XI съезда РКП(б) без кандидатского стажа. Страдаю физическим недостатком: плохое зрение». В силу этого Антонов не при­нимал участия в Гражданской войне. Он активно действовал в оппози­ции, будучи сторонником Зиновьева, Евдокимова, Куклина. Со строгим партийным взысканием Антонов был направлен в 1926 году на ра­боту в Вологодскую губернию.

Жила в Антонове неиссякаемая тяга к знаниям. В письме в Ленин­градский обком ВКП(б) в 1928 году он писал, что отошел от оппозиции «не формально, а по существу», «уровень моих знаний невелик», поэтому «считаю целесообразным послать меня на рабфак..., так как не имею до­статочных знаний для будущего». Обращаясь с просьбой вернуть его в Ленинград, Антонов указывал, что «в родном городе остались находящиеся на его иждивении мать, брат, сестра. А здоровье все ухудшается. От­крылась язва, быстро прогрессирует близорукость... Я болею, вынужден выйти на пенсию, которая не мажет обеспечить 4 человек... Прошу об­ластной комитет дать мне возможность на практической работе испра­вить ошибки, допущенные мной в прошлом».

В феврале 1928 года он уже работал фрезеровщиком на заводе «Рус­ский дизель», а два года спустя в числе «парттысячи» был направлен на учебу в Ленинградский индустриальный институт1.

Задаю себе вопрос: почему же на допросах Антонов признал себя полностью виновным? И представляю себе больного, полуслепого че­ловека в одиночной камере, оглушенного страшным обвинением, лож­ными оговорами Николаева. И становится понятно, какие муки физи­ческие и духовные испытывал он, признавая свою вину в убийстве Ки­рова, не будучи к нему причастным.

8 декабря 1934 года сразу три человека пополнили камеры внутрен­ней тюрьмы НКВД на Литейном, 4. Это: Звездов Василий Иванович, Ханик Лев Осипович, Толмазов Андрей Ильич.

Василий Иванович Звездов — потомственный рабочий. В момент ареста ему был 31 год. За плечами — обычная биография комсомольско­го активиста тех лет: с 16 лет — в комсомоле, в 20 лет — член партии.

В годы Гражданской войны защищал с оружием в руках идеи Октября. Затем — демобилизация, возвращение в Петроград и снова активная комсомольская работа. В его личном деле собственной рукой написано: «поддерживал оппозицию с 1925 г., посещал фракционные собрания». В фев­рале 1926 года направляется на работу в Псковский губком партии, затем возвращение в Ленинград и направляется Василеостровским РК ВКП(б) на учебу сначала на рабфак, а потом в вуз (Ленинградский индустриаль­ный институт)2.

Так почему же, пусть только на одном из допросов, Звездов все-таки признал свою вину? (Хотя и сам факт признания можно поставил» под сомнение — ведь не все протоколы подписаны Звездовым.) Возможно потому, что всему есть предел и «немногие для вечности живут». По-ви­димому, Звездов не смог выдержать изощренного давления следовате­лей. Ведь допрос обвиняемых вел сам заместитель начальника НКВД Аг­ранов. «Помогали» ему заместитель председателя КПК при ЦК ВКП(б) Ежов и генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ А. В. Косарев. Последний присутствовал на допросах почти всех бывших комсомольских лидеров, убеждая их сознаться в содеянном.

Так было и с Андреем Ильичом Толмазовым.

Имя Андрея Толмазова пользовалось популярностью среди питер­ской молодежи. Он представлял ее интересы еще на I съезде РКСМ. Крестьянский сын, он родился в последнем году уходящего ХIХ века в многодетной семье в Тверской губернии. Трудиться начал 13-летним мальчиком. Его первым местом работы стал завод «Красный арсенал». Добровольцем пошел он в Красную армию. После возвращения с фрон­та Андрей Толмазов в течение ряда лет — секретарь Выборгского рай­кома комсомола. Известный питерский рабочий революционер Фокин дает ему рекомендацию в партию. В 1924 году Толмазов — ответствен­ный секретарь губкома комсомола, В феврале 1925 года в Актовом зале Смольного открылась очередная XI партконференция комсомола.

В ее работе участвовали 17 губернских и областных организаций комсомола, приглашенных губкомом РЛКСМ Ленинграда. Это широкое представительство комсомольцев из других регионов страны без согла­сия ЦК и послужило поводом для обвинения члена ЦК РЛКСМ, сек­ретари губкома комсомола Андрея Толмазова в оппозиционной деятельности.

Не следующий день после открытия конференции решением Политбюро ЦК РКП(б) Толмазов снимается с комсомольской работы. Ле­нинградский губком РКП(б) направляет его в качестве секретаря партколлектива завода «Красный выборжец», где он избирается делегатом на XIV съезд ВКП(б). Активный сторонник Зиновьева, Толмазов вско­ре после съезда направляется инструктором Псковского потребитель­ского союза кооператоров.

В личном деле А. И. Толмазова, большинство страниц которого со­ставляют документы, заполненные им собственноручно, есть и такой: «До XV съезда ВКП(б) был в оппозиции, дал свою подпись под платфор­му „13“. После XV съезда подал заявление о признании своих ошибок. Псковская Кошрольная Комиссия поставила „на вид" за организацион­ную связь с оппозицией». Партвзыскание было снято с него в 1931 году. По возвращении в Ленинград Толмазов сначала работает председателем Севзапсоюза потребкооперации, а затем в апреле 1934 года по рекомен­дации С. М. Кирова его направляют зам. директора по рабочему снабже­нию на завод «Красный путиловец»1.

Делегат первых шести съездов комсомола, XIII и XIV съездов пар­тии, Андрей Ильич на следствии признал себя виновным лишь «в при­надлежности к подпольной группе бывших зиновьевцев».

В этом признался на следствии и Лев Осипович Ханик. Он родился в 1902 году в рабочей семье, рано начал трудиться, затем Красная ар­мия, фронт. После демобилизации — на руководящей комсомольской и партийной работе: Выборгский райком, Кронштадт. За участие в оп­позиции имел выговор.

Не будем делить историю и людей, живших в то или иное время, на тех, кто лучше, и на тех, кто хуже. Вспомним, что писал А. Твардовский: «так это было на земле». Были оппозиционеры, но были и те, кто по­дробно информировал партийные, может быть, и другие органы о каж­дом шаге «инакомыслящих». Так, в одном из доносов на Ханика еще в сентябре 1927 года говорилось: «На квартире Ханика в Ленинграде соби­ралась определенная группа членов партииоппозиционеров, где велась антипартийная работа, составлялись, обсуждались и размножались оп­позиционного характера материалы и письма, обсуждались методы и тактика работы среди членов партии. Касаясь внутрипартийного поло­жения, Ханик 1 апреля 1927 г. указывал, что дела во многих ячейках плохи, члены партии покидают партию (например, на „Красном треугольнике“ из партии вышло 10%). Что в самом Политбюро неблагополучно, что там образовано 3 группы: 1) Томский с Бухариным, 2) Рыков и 3) Сталин, что Сталин на основании физических разговоров должен балансировать и что такое положение долго продолжаться не может»2.

Документы архива свидетельствуют, что в 1929 году Л. О. Ханику дважды выносились партийные взыскания: одно«за выпивку и нару­шение партэтики», второе — «за устройство на работу чуждых элемен­тов, склоку и нетактичное поведение». Третий выговор был в ноябре 1933 года «За игнорирование парторганизации и приказов директора».

Наверное, у Ханика был непростой характер. Он имел свое мнение и всегда его отстаивал. Это зачастую служило источником конфликт­ных ситуаций. Возможно, Ханик допускал критические замечания в ад­рес Сталина, политики партии, но он, безусловно, не был «врагом на­рода» и тем более не принимал участие в убийстве Кирова.

Между тем 10 декабря 1934 года органами НКВД в Ленинграде были арестованы еще три члена пресловутого «Ленинградскою центра»: Вла­димир Соломонович Левин, Лев Ильич Сосицкий, Николай Петрович Мясников. Что их объединяло?

Во-первых, все они до ареста вообще не знали о Николаеве. На до­просах, очных ставках они категорически отрицали знакомство с Ни­колаевым.

Во-вторых, все трое прошли через Гражданскую войну в качестве командиров. Так, Сосицкий прослужил в Красной армии 9 лет. По­следняя его должность — военком 58-го стрелкового полка. С первых дней 1918 года служил в армии и Левин. В 1926 году его увольняют в запас с должности начальника политотдела Петроградского укрепрайона. Почти десять лет отдал Красной армии Мясников. Место его служ­бы — различные регионы Сибири.

В-третьих, все они сторонники Троцкого, Лашевича. Разделяли взгляды последних по ряду проблем развития страны. Подпись Сосицкого стояла под оппозиционными платформами «13» и «83». За участие в оппозиции Сосицкий и Левин XV съездом исключались из партии. Не избежал этой участи и Мясников, изгнанный из партии Сибкрайкомом ВКП(б) в 1927 году.

Левин, Мясников и Сосицкий подавали апелляции в вышестоящие органы партии и были восстановлены в ее рядах. Однако из армии — демобилизованы. На гражданке их жизнь складывалась нелегко. Дли­тельное время они находились без работы. Представляет интерес пись­мо В. С. Левина, написанное летом 1927 года. Приведу его почти пол­ностью:

«Председателю ЦКК ВКП(б) Орджоникидзе, копия Зиновьеву и секре­тарю Ленинградского губкома тов. Кирову.

В начале июня 1927 года снят с должности зав. аптекой Центрально-Городского района и направлен в распоряжение Севзапбюро ЦК, которое направило в Череповец — зав. аптекой. Для меня полная неожиданность. Попытки связаться с кем-либо из руководящего состава губкома — безу­спешны. б дней простоял у кабинета Кирова. Секретарь отвечает, то ­нет, тозанят, принять не сможет. Орграспред губкома Комаров от­казался выслушать».

Какова же была реакция Кирова на это письмо? Вместо Череповца Левин был направлен на работу в Лугу. Исходя из реальной ситуации тех лет, это был гуманный акт.

В Луге, как мы помним, работал Николаев. Однако знакомство их не состоялось, ибо, когда Левин приехал, Николаев уже покинул этот уездный городок. В 1928 году Левин возвращается в Ленинград. Сле­дует отметить, что в конце 1932 года Владимира Соломоновича коман­дируют в Западную Сибирь — необходимо было ускорить мясозаго­товки, быстрее отгрузить продукты в Ленинград. Это было ответствен­ное задание. (Напомним, что в ряде регионов страны был тогда голод.) Командировочное удостоверение было подписано Кировым1, кото­рый придавал этой миссии очень большое значение, лично беседуя с каждым своим эмиссаром. Вероятнее всего, беседа состоялась и с Ле­виным.

Сосицкий и Мясников тоже вернулись в Ленинград. После некото­рых мытарств они заняли руководящие должности. Сосицкий стал ди­ректором авторемонтного завода имени Ленсовета, а Мясников — за­местителем заведующего орготдела Ленсовета.

В ходе следствия двое — Мясников и Левин — признали себя ви­новными «лишь в принадлежности к подпольной группе бывших зиновьевцев», Сосицкий же заявил и «о своей принадлежности к „Ленинградскому центру"», и о том, что «слышал о террористических настроениях».

Итак, все трое дали признательные показания на допросах. И пусть признали не все, что предъявлялось следствием, но все-таки кое-что признали. Почему? Сначала замечу, что не все протоколы допроса ими подписаны. Следовательно, нельзя исключить фальсификации. Но на некоторых — их собственноручная подпись. Предположить опять-таки можно одно: сказалось моральное состояние обвиняемых, вызванное одиночным заключением и мощным психологическим прессингом со стороны следователей. Обдумывая в камерах свое положение, они не сомневались, что их ждет расстрел. Ведь до своего ареста они успели ознакомиться с Постановлением ЦИК СССР от 1 сентября. Нельзя ис­ключить и того влияния, которое оказывала на обвиняемых социально- политическая атмосфера, царившая в стране после убийства Кирова. Следователи, вероятно, не упустили возможность использовать ее для давления на своих «подопечных». Можно предположить, в какое отчая­ние ввергали обвиняемых митинги, партийные собрания с резолюция­ми «расстрелять!», «уничтожить!» и т. п.

Согласно документам следствия, из 13 членов партии (включая и Ни­колаева) — 12 были исключены из рядов ВКП(б) — 15 декабря и только один — Мясников — 20 декабря (четырнадцатый — Н. Н. Шатский был беспартийный). Важно отметить, что партийные собрания в коллекти­вах, где они состояли на партучете, прошли позднее. Фактически они одобрили то, что уже было решено заочно вышестоящими партийными органами. Такая практика имела широкое распространение в те годы, хотя это являлось грубым нарушением действующего тогда Устава ВКП(б), согласно которому член партии сначала должен был обсуждать­ся в первичной партийной ячейке. Так, Мясников по материалам след­ствия исключен 20 декабря, а собрание в его партийной организации прошло 25 декабря.

В Ленинградском партийном архиве хранится протокол этого обще­го закрытого собрания. Присутствовало — 316 человек. Уклонились от участия в нем 108 человек, из них «по неуважительной причине» — 46. Сегодня не представляется возможных установить имена тех, кто «уклонился», но уже одно нежелание участвовать в подобном акте, от­личает их как людей порядочных.

Официально повестка дня партийного собрания называлась: «Итоги ноябрьского Пленума ЦК ВКП(б) (доклад секретаря Смольнинского РК — Касимова)».

О чем же говорили выступающие в прениях?

«Плуме (Ленплан): Убийство Кирова — удар врагов в сердце партии. Требую суровой расправы с белобандитами, убившими Кирова.

Вреде (Ленсовет): В свое время разделял взгляды оппозиции. Считаю своим долгом сегодня еще раз от нее отмежеваться. Мое положение еще более тяжелое. Мясников — мне родственник, мы женаты на родных се­страх, но заверяю, что с Мясниковым в его грязных делах ничего общего не имею.

Антонов (секретарь парткома Облик и Ленсовета). Задает вопрос: О чем ты на днях звонил Казутовой?

Ответ: — Я с ней советовался, как бы сообщить жене Мясникова, что­бы она отреклась от этого прохвоста и написала через НКВД письмо. Жена Мясникова — член ВКП(б) и она вначале не верила преступлению своего мужа, но когда убедилась, то послала ему письмо с проклятием...

Баринов (Облик): В 32-м году Мясников выпустил книгу „Советский день”, в которой протаскивал троцкизм. Партком потребовал снятия его с работы, но из этого ничего не вышло.

Ефимов (Ленсовет): Смотрите до чего обнаглел враг. После убийства Кирова подлец Мясников пришел к Кодацкому и предложил включить в наказ пункт о революционной бдительности, мотивируя убийством Кирова.

Касс (Ленсовет): Я докладывал на избирательной комиссии о плохой явке семей рабочих на выборные собрания. Из этого сделал вывод, что это дело классового врага. На комиссии присутствовалиКодацкий, Угаров, но на мое заявление они внимания не обратили. А после заседания мне Мяс­ников сказал, что нельзя видеть в пустяках классовую борьбу... Вот вам его лицо, и этот прохвост Мясников был вхож к нашим руководителям и пользовался у них уважением. Посмотрите, все бывшие оппозиционеры устроились на тепленьких местах, а мы прохлопали.

Ибрагимов (Облик): Я не верю ни одному бывшему оппозиционеру, многих из них нужно исключить из партии, террористовврагов наро­дафизически истребить. По-моему, преступление Зиновьева, Каменева и других руководителей оппозиции не меньше преступления Николаева и всем им одна дорога.

Антонов: Я призываю вас на деле показать нашу большевистскую бди­тельность. Город Ленина нужно очистить от всего контрреволюционного охвостья»1.

Такова была действительность, атмосфера тех лет. Вдумайтесь в смысл сказанного на собрании. Жене предлагают написать письмо на мужа в НКВД. И она его написала, да еще и с проклятиями. Еще нет об­винительного заключения прокуратуры, суда, но Мясников уже «убий­ца», «враг». «Террористов — врагов народа — истребить физически!». И наконец, общее настроение по отношению к оппозиционерам — «ни одному» не верить, причем уже поставлены в один ряд Николаев, Каме­нев и Зиновьев.

Безусловно, подобная атмосфера всеобщей ненависти оказывала громадное воздействие на душевное состояние арестованных, заставля­ла их на допросах признаваться не только в причастности к оппозици­онной деятельности, но и к подпольным троцкистско-зиновьевским группам.

Последним, 13-го декабря был арестован Сергей Осипович Ман­дельштам, уроженец г. Риги, член партии с 1917 года. Ему было 38 лет. Он рано начал трудиться на прославленном Путиловском заводе, затем четыре года провел на фронтах гражданской войны, после демобилиза­ции вернулся на свой завод. Сторонник Зиновьева, Мандельштам вско­ре после XIV съезда ВКП(б) направляется на работу в Архангельскую губернию, где губернской контрольной комиссией ВКП(б) в 1928 году исключается из партии. После неоднократных обращений в Ленин­градский обком партии, ЦК ВКП(б) в апреле 1929 года Сергея Осипо­вича восстанавливают в правах члена ВКП(б) с отметкой в партдокументах о пребывании вне партии с января 1928 по апрель 1928 года. Ему разрешают вернуться в Ленинград. Перед арестом он работал замести­телем руководителя экономического сектора «Гипромеза»2.

Еще по совместной работе на Путиловском заводе Мандельштама хорошо знал Н. И. Ежов. Видимо, «по знакомству», он лично допраши­вал его. Бывший чекист Р. О. Попов рассказывал об этом так: «Мне по­звонил Луллов (зам. начальника одного из отделений СПО. — А. К.), по­просил срочно зайти к нему. Я пришел. У него сидел арестованный. Луллов сказал „покарауль" и вышел. А через несколько минут вернулся, но уже вместе с Ежовым и А. Косаревым. Ежов подошел к арестованному, сел сбоку на край стола, назвал его „Сергеем" и стал вспоминать, как они вместе работали на Путиловском заводе и боролись там с меньшевиками. А потом Ежов стал убеждать Мандельштама сознаться в преступлении против Кирова, говоря: „Вы подали заявление об отказе от своих взгля­дов, но сами сохранили их, встречались, культивировали ненависть к ру­ководству партии — Сталину, Молотову, Кирову, хотя имя его не назы­вали, вербовали своих сторонников, выступали против диктатура пролетариата“».

В ходе следствия Мандельштам признал себя виновным как в при­надлежности к подпольной группе бывших оппозиционеров, так и в том, что он является членом «Ленинградского центра». Однако, несмотря на все ухищрения Ежова, отказался признать себя виновным в убийстве Кирова.

Пока на заводах и фабриках, вузах и учреждениях шли собрания, а на улицах — митинги, на Литейном 4 — в здании УНКВД по Ленин­градской области следственная бригада во главе с Я. С. Аграновым и представителем Прокуратуры СССР Л. Р. Шейниным лихорадочно за­канчивала работу по «увязке» всех материалов следственного дела.

22 декабря Наркомат Внутренних дел СССР опубликовал наконец данные «предварительного расследования», согласно которым убийст­во Кирова было совершено Николаевым в качестве члена «террористи­ческой подпольной антисоветской группы, образовавшейся из числа участ­ников бывшей зиновьевской оппозиции в Ленинграде».

На следующий день, 23-го, НКВД СССР сообщил об аресте 15 вид­ных вождей бывшей левой оппозиции. Среди них; Зиновьев, Каменев, Евдокимов, Бардин, Куклин и другие, многие из которых жили и рабо­тали в Ленинграде до появления там С. М. Кирова.

И наконец, 27 декабря публикуется «Обвинительное заключение» по делу Николаева, Котолынова и других.

Суд
«Обвинительное заключение по делу Л. В. Николаева, И. И. Котолыно­ва, Н. П. Мясникова, Н. Н. Шатского, С. О. Мандельштама, Г. В. Соко­лова, И.Т. Юскина, В. В. Румянцева, В. И. Звездова, Н. С. Антонова, А. И. Толмазова, В. С. Левит, Л. И. Сосицкого, Л. О. Ханика, обвиняемых в преступлениях, предусмотренных статьями 58—8 и 58—11 Уголовного кодекса РСФСР было подписано следователем по особо важных делам Прокуратуры СССР Л. Шейниным, заместителем Генерального прокурора СССР А. Вышинским. Его утвердил Генеральный прокурор СССР И. Акулов»1



Впоследствии, уже после XX съезда КПСС, давая объяснения в ко­миссии по расследованию обстоятельств убийства Кирова, Лев Шей­нин сказал: «Обвинительное заключение писал лично Вышинский... Он же два-три раза ездил с Акуловым в ЦК к Сталину, и тот лично редактировал это обвинительное заключение. Я это знаю со слов Вышинского, который восторженно говорил о том, как тщательно и чисто стилистически ре­дактировал Сталин этот документ и о том, что Сталин предложил раз­дел „формула обвинения"»2.

Проект обвинительного заключения и приложенная к нему записка Ежова и Акулова с просьбой обсудить проект были направлены в ЦК ВКП(б). На записке Сталин поставил резолюцию: «Молотову и др. чле­нам ПБ (Политбюро. — А. К.). Предлагаю собраться завтра или сегодня ночью. Лучше сегодня в 9 часов»3.

25 декабря обвинительное заключение обсудили члены Политбюро, а через два дня оно было опубликовано.

Что бросается в глаза даже при поверхностном анализе обвинитель­ного заключения?

Тщетны попытки найти в этом документе какие-либо разъяснения по поводу причастности к убийству Кирова 103 расстрелянных «бело­гвардейцев». Хотя о них много сообщала пресса в первые дни декабря, правда, тоже не приводя никаких конкретных фактов о подготовленных или совершенных этими осужденными террористических актах.

В «Обвинительном заключении» не получила своего развития и убе­дительной аргументации и версия «Консул». Однако упоминание о ней там есть.

Вопреки имеющимся у следствия материалам, в «Обвинительном заключении» не получила никакого отражения версия убийцы-одиноч­ки. Напомню еще раз, в течение 8 дней на допросах Николаев неодно­кратно заявлял: «Я отомстил!», «совершил террористический акт в оди­ночку!». Более того, следствие располагало и вещественным доказатель­ством по этой версии: дневником Николаева, копиями его писем и жалоб в различные инстанции, а также собственноручно написанным подробным планом совершения убийства. Наконец, следствию были хорошо известны и мотивы, которыми руководствовался Николаев, со­вершая этот теракт.

Как и следовало ожидать, в «Обвинительном заключении...» главное внимание уделялось изложению версии организованного заговора. Она получила прямое отражение даже в названии самого документа — «Об­винительное заключение по делу Л. В. Николаева, И. И. Котолынова, Н. П. Мясникова, Н. Н. Шатского, С. О, Мандельштама, Г. В. Соколова, И. Т.Юскина, В. В. Румянцева, В. Л. Звездова, Н. С. Антонова, А. И. Тол­мазова, В. С. Левина, Л. И. Сосицкого, Л.О Ханика, обвиняемых в пре­ступлениях по статьям 58—8 и 58—11 Уголовного кодекса РСФСР».

По статье 58—8 привлекались лица, совершившие террористичес­кие акты против представителей советской власти или участвующие в их выполнении. По статье 58—11 — каралась всякого рода организаци­онная деятельность, а равно и участие в контрреволюционной пропа­ганде и организации.

Таким образом, привлечение по этим статьям автоматически обозна­чало обвинение в контрреволюционном заговоре, преследующем терро­ристические цели.

«Мотивами убийства Кирова,говорилось в этом документе, со­вершенного антисоветской подпольной троцкистско-зиновьевской груп­пой, явилось стремление этой группы отомстить Кирову за разгром быв­шей зиновьевской оппозиции, дезорганизовать советское и партийное ру­ководство страны и добиться таким путем изменения его политики».

После публикации «Обвинительного заключения» продолжалась обработка общественного мнения. Уже 27 декабря повсеместно прошли собрания и митинги, главное требование которых — требование «не­медленного расстрела всех членов контрреволюционной террористической организации». Реакция на «Обвинительное заключение» советской ин­теллигенции тех лет ошеломила Запад, в том числе и представителей российской социал-демократии, бывшей в эмиграции. Поэты, писате­ли, артисты, инженеры, ученые — эта «новая знать» советской стра­ны, — отмечал журнал меньшевиков «Социалистический Вестник», — «состязаются друг с другом в кровожадной истерии», при этом они бы­стрее всех сориентировались «какой собственно политической реакции добивается диктатура»1.

В «Правде» Михаил Кольцов поместил статью «Убийцы из „Ленин­градского Центра"», клеймя позором предательство «жалких подонков бывшей зиновьевской оппозиции», призывая к повышению классовой бдительности, беспощадной борьбе с изменниками и предателями. Он требовал скорейшего расстрела всех причастных к теракту против Ки­рова. Через пять лет Кольцов сам взойдет на эшафот. Вот уж тюистине прав был Тютчев: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется...»

Публикация «Обвинительного заключения», одобрение его широ­кой общественностью, ее требования — немедленного расстрела всех участников подпольной, контрреволюционной, антисоветской группы, состоящей из сторонников троцкистско-зиновьевской оппозиции, за­вершили подготовку к судебному процессу над 14 обвиняемыми.

Сам процесс, по мнению тех, кто его готовил, должен был прой­ти быстро. Ведь согласно постановлению, принятому еще 1 декабря 1934 года Президиумом Верховного Совета СССР за подписью Кали­нина и Енукидзе, предписывалось: «...вести дело обвиняемых в подго­товке или свершении террористических актов ускоренным порядком; су­дебным органамне задерживать исполнения приговоров о высшей мере наказания из-за ходатайств преступников данной категории о помилова­нии... Органам Наркомвнуделаприводить приговоры о высшей мере на­казания в отношении преступников вышеуказанных категорий немедлен­но по вынесении судебных приговоров»1.

Текст постановления написан рукой Кагановича. Однако, несо­мненно, Сталин принимал участие в его составлении. Некоторые пуб­лицисты и историки утверждают, что оно вообще было написано Ста­линым еще до 1 декабря, так как, мол, у него в этот день было мало времени. И на этом основании заявляют о причастности Сталина к тра­гедии в Смольном, о которой он якобы знал заранее, а потому и заранее готовился к массовым репрессиям. Но аргумент о «нехватке времени», по-моему, не выдерживает критики. Времени для написания постанов­ления у отъезжающих в Ленинград членов Политбюро (в том числе и Сталина) было более чем достаточно. Об убийстве Кирова Чудов сооб­щил Сталину почти сразу же после 17.00. Последний немедленно со­брал высшее руководство страны. В Ленинград Сталин и его спутни­ки выехали через 6—7 часов. Так что время для подготовки документа было. Более того, при внимательном чтении постановления создается впечатление: его авторами владело одно чувство — ярость. Отсюда — юридические его неточности. Типа: «судебным органам не задерживать исполнение приговоров», хотя общеизвестно, что судебные органы этим никогда не занимались, они лишь выносили приговоры. Поэтому, ду­маю, не случайно через несколько дней появляется другое постановле­ние — «О расследовании и рассмотрении дел о террористических актах против работников Советской власти и внесении изменений в действую­щие уголовно-процессуальные кодексы». Приведу его полностью:

«1. Следствие по этим делам заканчивается в срок не более деся­ти дней.

2. Обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дела в суде.

3. Дело слушать без участия сторон.

4. Кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать.

5. Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение по вы­несении приговора»2.

С точки зрения юридических норм этот документ был более грамот­ным, а с точки зрения моральных принципов более жестоким. Это сразу же заметил великий физиолог академик И. П. Павлов: «...никакой защи­ты, никакой кассации осужденным. Убийцу царя, освободившего крестьян (Александра II. —А. К.) и сделавшего немало хорошего, судили 50 лет то­му назад судом с защитой и кассацией»3.

Первыми, испытавшими на себе всю тяжесть этого постановления, были участники так называемого «Ленинградского центра».

Однако как ни старались следователи самых высоких рангов, в де­сятидневный срок они уложиться не смогли. В связи с этим они обра­тились с просьбой продлить следствие еще на 10 дней и получили на это разрешение.

19 декабря 1934 года следователь по важнейшим делам при проку­ратуре Союза ССР Шейнин допрашивал Ивана Ивановича Котолынова.

Котолынов: «Показания, данные ранее, подтверждаю. Я видел Нико­лаева в последний раз летом 1932 или 1933 года, встретив его в райкомовской столовой. При этой встрече с Николаевым не вел никаких полити­ческих разговоров... С Николаевым у меня не было вражды и у него нет причин меня оговаривать...» Протокол допроса подписали: Котолынов (Записано верно), следователь Шейнин, прокурор Союза ССР Акулов и зам. прокурора Союза ССР Вышинский (см. приложение к книге).

После ознакомления с обвинительным заключением 27 декабря 1934 года Котолынов пишет заявление в Военную коллегию Верховно­го Суда СССР: «...я должен сообщить следующее:

1. О существовании контрреволюционной террористической подполь­ной группы из числа участников бывшей зиновьевской группы мне ничего не было известно и к такой группе я лично не принадлежал. Я принадлежал к нелегальной группе бывшей зиновьевской оппозиции.

2. Во время следствия и сейчас я утверждаю, что ни политических настроений, ни политических взглядов Николаева я совершенно не знал, также я не знал, принадлежал ли он за последнее время к группе бывшей зиновьевской оппозиции...

Что касается показаний Николаева обо мнеесть просто ложь, кле­вета или бред сумасшедшего»4.

Закрытое судебное заседание Военной коллегии Верховного Суда СССР по делу Николаева и других происходило в Ленинграде. Началось оно 28 декабря в 14 часов 20 минут и продолжалось до 6 часов 40 минут 29 декабря. Председательствовал на суде В. В. Ульрих, членами Воен­ной коллегии выступили И. Матулевич и А. Горячев, секретарем колле­гии являлся Батнер. В процессе суда было допущено значительное процессуальное нарушение — главный обвиняемый Л. В. Николаев допра­шивался в отсутствии остальных обвиняемых.

Автор книги располагает частично ксерокопиями судебных заседа­ний и допросов на суде отдельных обвиняемых. Они публикуются в приложении. Однако некоторые допросы, в том числе перекрестные, по-моему, заслуживают того, чтобы их привести и здесь:

«Николаев: Ты обещал билет мне доставать по своей линии. Ты сказал „я пойду, достану...” (имеется в виду билет на актив в Таврический дво­рец. А. К.)

Соколов: Да, я это сказал, что пойду достану билет, потому что на­деялся достать билеты в Облисполкоме.

Председатель: Вы знали, что Николаев имеет террористические на­строения?

Соколов: Знал...

Председатель: Подсудимый Котолынов, признаете себя виновным в предъявленных обвинениях?

Котолынов: Нет, не по всем пунктам...

Председатель: Вы принадлежали к контрреволюционной организации в Ленинграде?..

Котолынов: Дело в том, что XV съезд ВКП(б) принял решение о рос­пуске фракций и группировок, в противном случае это будет считаться контрреволюционной организацией. Говорилось о роспуске зиновьевской фракции, но она распущена не была и продолжала существовать, влача жалкое существование, т. к. люди между собой встречались, обменива­лись информацией, велись разговоры...

Председатель: Вы помните очную ставку между вами и Николаевым по поводу разговора о совершении террористического акта над Кировым. Вы сегодня в каком настроении: будете подтверждать или отрицать.

Котолынов: Это зависит не от моего настроения. Мои показания обу­словлены не настроением, а тем, что было и чего не было. То, что было я могу сказать; чего не былоя категорически буду отрицать по-прежнему.

Председатель: Вы же подтвердили 6-ть вариантов Ваших показаний, что руководители московской и ленинградской организаций системати­чески проводили мысли, которые создавали террористические настроения у ваших единомышленников, и Николаев говорит, что в результате разго­вора с Вами у него тоже появились террористические настроения.

Котолынов: Это неправда, что в результате разговоров со мной, по­тому что я не виделся с ним с 1924 года, если не считать мимолетную встречу летом 1932 года или 1933 г. в столовой.

Председатель: Подсудимый Николаев, что Вы скажете в отношении слов Котолынова о том, что он с Вами не виделся в последнее время и не имел разговоров террористического характера. Как было на самом деле.

Николаев: Котолынов меня возможно не узнает и забыл с 1924 года, в то время как я был связан с Антоновым до последних дней. Мои с ним встречи в 1934 г. опять возобновили. Знаю Котолынова с 1923 г. Из бесед с Шатским я узнал, что вокруг Котолынова группируются старые комсомольцы-оппозиционеры, и когда Шатский сделал мне предложение всту­пить в организацию, поговорить с группой Котолынова, то я прежде всего обратился к Котолынову, затем вел разговоры с отдельными товарищами.

Котолынов являлся, безусловно, нашим руководителем, руководителем нашей группы. О террористических настроениях против руководителей партии, Советской власти, в частности, против Сталина—мы с ним при встрече в сентябре-октябре говорили.

Котолынов: Позвольте мне сказать.

Председатель: Пожалуйста.

Котолынов: Как и всякое ложное показание имеет внутренние проти­воречия, так и показания Николаева. Он говорит, что лично виделся со мной и заявляет, что Котолынов не мог не знать через других товарищей. Нужно сказать прямо, с 1923 по 1933 виделся ты с Котолыновым? Ответь прямо и четко?

Председатель: Вы говорите суду и не обращайтесь к Николаеву».

Документы судебного заседания столь обширны, что нет никакой возможности привести их целиком даже в приложении. Но не могу не ознакомить читателя хотя бы с небольшими отрывками из последних выступлений подсудимых перед оглашением приговора:

«Юскин: Я не могу сказать, что знал о террористическом акте… За все время пребывания в партии не участвовал ни в каких оппозициях, не был ни в каких оппозиционных группах... Прошу великодушно судей дать мне возможность на самых тяжелых участках работы в концлагерях по капельке отдать свою жизнь, чтобы хотя этим загладить свою вину перед партией, перед моим классом.

Соколов: Яне знал, что Николаев персонально должен убить Кирова... Учитывая тяжесть преступления, я просил бы суд дать мне возможность всеми силами, всей жизнью, трудом, работой смыть это пятно и вымо­лить прощение у партии и Советского правительства...

Толмазов: Я членом центра не был, об убийстве Кирова и вообще о террористических актах разговора не было. Террористическая деятель­ность прошла мимо меня...

Шатский: Никакой связи с террористической группой я не имел и о подготовке теракта над Кировым не знал...

Ханик: Я категорически отрицаю, что знал Николаева, я не контрре­волюционер, те подлец, а сын рабочего класса.

Румянцев: К террористической группе не принадлежал, о ее сущест­вовании не знал.

Мандельштам: Категорически отвергаю свое участие в террористи­ческих действиях,

Звездов: Мысль о теракте не приходила в голову.

Левин: Я сам Николаева вижу в первый раз, до этого дня с ним не встречался.

Мясников: Никакой связи с контрреволюционной, террористической группой не имел, ни о каких подготовках терактов над Сталиным и Ки­ровым ничего не слышал и не знал, виновным себя не признаю.

Котолынов: С полной ответственностью в последний раз заявляю, что я виноват в контрреволюционной зиновьевщине. Я морально отвечаю за тот выстрел, который был сделан Николаевым, но в организации этого убийства я участия не принимал. Вот этого человека —Юскина — я пер­вый раз вижу; этого человека Соколовапервый раз вижу. Я действи­тельно знал Антонова, действительно знал Звездова, с которыми встре­чался по Институту, но я никогда от них не слышал об убийстве Кирова. Поэтому я их прошув последний раз сказатьправду1. ...Я пришел в комсомол в 141/2 лет, в партию151/2 лет. Мы привыкли работать с утра до вечера, не считаясь со здоровьем, ни с силами. У нас самое высо­кое, самое дорогое былапартия. Партия была все. У нас была беззавет­ная любовь к вождям... С тех пор, как мне стали говорить о Николаеве и т. д., я просто не верил... Я об этом говорил Миронову и Дмитриеву. В течение последних дней мне все на следствии заявляли: ты лжешь, все нити ведут к тебе и ты задерживаешь следствие. Я рассказал все, разо­ружился до конца. Десять дней я находился в таком напряженном состо­янии, что смерть —это для меня не самое страшное. Что я хочу ска­зать.Я стою буквально на коленях перед судом и клянусь, что ни от Антонова, ни от Звездова, ни от Николаева ничего не слышал о террорис­тическом акте. Я в своем слове даже ничего не говорил в свою защиту. Я говорил, что требую суровой кары, несмотря на то, что жизнь моя сло­жилась очень исковерканно».

После выступления Котолынова суд удалился на совещание для вы­несения приговора. В 6 часов 40 минут 29 декабря суд возвратился с со­вещания и огласил приговор.

Несмотря на отсутствие вещественных доказательств, полностью отрицание своей вины по всем пунктам предъявленного следствием об­винения, все 13 человек, а также Николаев (полностью признавший свою виновность и давший показания, несомненно, ложные, против всех других) были приговорены Военной Коллегией Верховного Суда СССР к расстрелу с конфискацией всего лично принадлежащего им имущества.

Впрочем, вряд ли был вообще возможен другой приговор. Уже после XX съезда КПСС, в 60-е годы, давая объяснения в комиссии по рассле­дованию обстоятельств убийства Кирова, три, причем весьма ответст­венных и несомненно знающих участника этого процесса, Горячев, Матулевич и Батнер, рассказывали: Сталин вызвал Ульриха и Вышин­ского в Москву для согласования приговора и организации процесса. Ульриху было приказано с процессом управиться за два дня, а всех об­виняемых приговорить к расстрелу. Приговор был отпечатан на пишу­щей машинке в Москве, и привез его с собой в Ленинград Вышинский.

Но, вероятно, на заседании выездной сессии Военной коллегии Верховного Суда СССР в Ленинграде у Ульриха возникали какие-то сомнения как в целесообразности продолжения суда, так и в мере на­казания подсудимым, предусмотренной привезенным из Москвы при­говором. Есть сведения, что Ульрих дважды звонил Сталину, но по­следний потребовал продолжить процесс и всех обвиняемых — рас­стрелять.

Эти утверждения Горячева, Матулевича и Батнера заслуживают до­верия. Они подтверждаются свидетельством перед той же комиссией Г.А. Аристовой-Литкенс. Сожительница Ульриха, она присутствовала на всех заседаниях судебного процесса и несомненно владела обшир­ной закулисной информацией.

По ее словам, после первого признания Николаева на суде: «я дей­ствовал в одиночку», Ульрих действительно хотел возвратить дело на до­следование и звонил Сталину, но тот сказал: «Какие там еще доследова­ния. Никаких доследований. Кончайте... процесс». Вторично Ульрих раз­говаривал со Сталиным перед вынесением подсудимым смертного приговора, напоминая об обещании Сталина Николаеву 2 декабря (со­хранить жизнь в обмен на выдачу соучастников). Фраза Сталина звуча­ла категорично: «...всем должна быть одна мера — расстрел»1.

Вокруг этого судебного процесса вообще ходит немало легенд. При этом чаще всего ссылаются на фамилию Гусева. Так кто же он? Сотруд­ник центрального аппарата НКВД, он персонально нес охрану Нико­лаева на суде. Уже после XX съезда КПСС он рассказывал членам ко­миссии по расследованию обстоятельств убийства Кирова о том, что Николаев после своих вторичных показаний кричал: «Что я сделал! Что я сделал! Никакого центра не было! Теперь они меня подлецом назовут. Все пропало». А когда был оглашен приговор, он воскликнул: «Обманули!». И стукнулся головой о барьер. «Это жестоко. Неужели так?», «Не мо­жет быть... Обманули!» Далее Гусев утверждал, что Николаев был уве­рен: ему определят срок в 3—4 года2.

Если исходить из того, что рассказ Гусева достоверен, а скорее всего так оно и было, то цена ложного оговора Николаевым невинных лю­дей — его жизнь и небольшой срок тюремного заключения.

Итак, все 14 человек были приговорены к расстрелу. Теперь мы зна­ем, когда и как приводился в исполнение этот приговор.

В спецдонесении от 29.12.34 года в Москву Агранов указывал: «Поч­ти все обвиняемые выслушали приговор подавленно, но спокойно». Присут­ствовавший при расстреле осужденных чекист Кацафа показал: «Вна­чале были расстреляны Николаев, Шатский, Румянцев и другие; Котолы­нов остался последним. С ним стали беседовать Агранов и Вышинский. Они ему сказали: „Вас сейчас расстреляют, скажите все-таки правду, кто и как организовал убийство Кирова. На это Котолынов ответил: „Весь это процесс — чепуха. Людей расстреляли. Сейчас расстреляют и меня. Но вее мы, за исключением Николаева, ни в чем не повинны...”»3.

Все четырнадцать человек были расстреляны через час после выне­сения приговора утром 29 декабря. Командовавший расстрелом комен­дант Ленинградского управления НКВД некто Матвеев потом расска­зывал сослуживцам: «...Я поднял Николаева за штаны и заплакал — так мне было жалко Кирова».

Спустя 56 лет, 30 ноября 1990 года состоялся пленум Верховного суда СССР. Он рассмотрел протест и. о. Генерального прокурора СССР по делу Л. В. Николаева, И. И. Котолынова, Н. Н. Шатского, В. В. Румян­цева, С. О. Мандельштама, Н. П. Мясникова, В. С. Левина, Л. И. Сосиц- кого, Г. В. Соколова, И, Г. Юскина, В. Л. Звездова, Н. С. Антонова, Л. О. Ханика, А. Л. Толмазова. Приговор выездной сессии Военной кол­легии Верховного суда СССР, вынесенный 29 декабря 1934 года, был признан незаконным и отменен. Уголовное дело в отношении 13 ленин­градцев, расстрелянных по этому приговору, было прекращено за отсут­ствием в их деяниях состава преступления.

Справедливость по отношению к ним спустя пятьдесят шесть лет восторжествовала.

Приговор в отношении Л. В. Николаева по статье 58 п. 8 УК РСФСР оставлен без изменений4.

И все-таки необходимо ответить еще на один вопрос, стоящий в эпицентре всех дискуссий, которые развернулись вокруг убийства С. М. Кирова. Стоял ли Сталин за спиной Николаева? Направлял ли он руку НКВД? И вообще — какие отношения были между Кировым и Сталиным?


ГЛАВА 3

1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   ...   41


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница