Неизвестный киров



Скачать 10.45 Mb.
страница2/41
Дата24.04.2016
Размер10.45 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   41
уклоном (выделено мной. — А. К.) к социал-демократии». И это было написано в те дни, когда мно­гие, в том числе и видные большевики, стремились доказать, что их партийный стаж значительно более ранний, чем вытекало из имеющих­ся у них документов.

Действительно, в Казани Сергей Костриков вошел в круг револю­ционно настроенной молодежи.

Как многие из тех, кто прошел суровую жизненную школу, он остро реагировал на самые различные факты социальной несправедливости. В среде своих сверстников он знакомился с запрещенными тогда про­изведениями Писарева, Добролюбова, Чернышевского, делился свои­ми мыслями о прочитанном с друзьями. Но вместе с тем он был просто юношей, его, как почта всех молодых людей, привлекала поэзия, лите­ратура, театр. Вряд ли можно считать случайностью неоднократные на­рушения С. Костриковым правил, запрещающих учащимся Казанского промышленного училища посещать театр более одного раза в месяц.

Более того, приезжая на летние каникулы в Уржум, Сергей охотно участвовал в любительских спектаклях, хоровых пениях, рыбной ловле.

В 1904 году Киров вернулся в Уржум. Перед ним остро встал во­прос: что делать дальше? Идти работать или продолжать учебу. Его зна­комые, ссыльные революционеры — С. Д. Мавромати, братья К. Я. и Ф. Я. Спруде — советовали учиться дальше. Об этом неустанно тверди­ли ему и сестры Глушковы. К тому же на каникулы приехал из Томска студент — сосед по улице, который расхваливал город, институт, где он учился, и звал поехать вместе.

Поэтому представляется в высшей степени несостоятельным и предвзятым положение, выдвинутое Н. А. Ефимовым: дескать, стрем­ление Кирова к получению образования возникло у него после озна­комления с тяжелым трудом рабочих на мыловаренном заводе Крестовникова в Казани, у него появилась «зависть, как живут богатые состо­ятельные люди»4.

Стремление к знаниям, образованию всегда поощрялось прогрес­сивными людьми, рассматривалось как самое действенное противоядие против зависти и корысти.

Преодолев невероятные трудности, лишенный простой человеческой ласки, живший вдали от своих родных, Сергей Костриков получил дип­лом механика. Чувство обыкновенного человеческого честолюбия при­суще практически каждому молодому человеку с нормальной психикой. Несомненно, оно свойственно было и Сергею Кострикову. А разве плохо мечтать о материальном благополучии, заработанном честным трудом.

Меня просто чисто по-человечески интересует, а что двигало доцен­том Ефимовым, когда он поступал в вуз, защищал кандидатскую дис­сертацию, получал звание доцента. Почему же он не стал простым ра­бочим?

Не исключаю, что для Сергея Кострикова высшее образование да­вало возможность стать материально независимым, самостоятельным, порвать с той социальной средой, которая окружала его с детства. Не­случайно в письме к сестрам Глушковым он писал из Казани: «Буду терпеть и ждать... а образование получу И тот, кто не спал за занавес­кой в одной комнате с хозяевами, не готовился к занятиям ночью при огарке свечи, кто не ходил в дырявых сапогах (на другие денег не было), кто не пил, не курил, а на жалкие крохи, сэкономленные на хлебе, са­харе, обеде, посещал выставки, театр, тот никогда не поймет тех, кто тянется к знаниям, литературе, искусству. Тех, кого именно благо­даря полученному образованию, раздвинувшему границы их граждан­ского и гуманитарного кругозора, начинает заботить и судьба «братьев меньших», работающих в темных цехах с нарушением всяких правил технической безопасности. А ведь именно подобный рабский труд уви­дел практикант Костриков на заводе братьев Крестовниковых (а не Крестовникова, как у Ефимова).

Это определило выбор Кирова, и после Казани он очутился в Томске. Здесь он мог продолжить свое образование и стать инженером. Реальные перспективы для этого открывал Томский технологический институт, окончание подготовительных курсов которого давало право учиться в этом учебном заведении и тем, кто не имел диплома об окончании гим­назии или реального училища.

Первые революционные шаги


Костриков приехал в Томск в конце августа 1904 года. Не исключе­но, что его спутником в этой поездке был уржумец Никонов, студент Технологического института, на квартире которого первое время и жил Сергей.

Занятия на курсах начинались 1 сентября, сначала Костриков посе­щал их как «вольнослушатель», так как по правилам для зачисления на курсы необходимо было получить документ о политической благона­дежности и постоянное место работы. А на это требовалось определен­ное время.

Наконец Сергей после длительных поисков получает место чертеж­ника в городской управе и работает там вплоть до своего третьего ареста в июле 1906 года. А в начале января 1905 года он получает из жандарм­ского управления Томска справку о политической благонадежности и становится полноправным слушателем курсов1.

Между тем вихрь революционных событий в центре России дока­тился и до Томска. На подготовительных курсах училось немало рево­люционно настроенных разночинцев, которые вводят Сергея в социал-демократическое движение Томска. Уже в декабре 1904 года Костриков вступает в ряды социал-демократов, принимает участие во всех их ак­циях. Здесь, в Томске он проходит и первые тюремные университеты.

Томский период жизни и деятельности Сергея Кирова, к сожалению, недостаточно изучен исследователями. В имеющихся публикациях Ки­ров предстает как последовательный сторонник большевиков, знаток ленинских работ, известный организатор и агитатор масс.

Основанием для подобных выводов служили воспоминания о С. М. Кирове, написанные их авторами уже после его трагической гибе­ли и, несомненно, содержащие завышенную оценку его деятельности.

Документальная база исследования этого отрезка жизни Кирова скудна. Сохранились материалы жандармского управления, касающие­ся всех его арестов и судебных заседаний, а также архивы, связанные с поступлением на общеобразовательные курсы Томского технологиче­ского института. Но не вызывает сомнений, что Сергей Миронович принимал активное участие во всех революционных выступлениях в Томске. Молодой человек знакомится с запрещенной цензурой того времени литературой. Руководитель кружка Г. Крамольников в своих воспоминаниях впоследствии писал: слушатели, в том числе и Сергей, читали Шелгунова, Михайловского, Писарева, Добролюбова. Читали они и работы В. И. Ленина.

По заданию Томского комитета РСДРП Сергей Миронович вместе с товарищами печатал и разбрасывал антиправительственные листовки, входил в состав боевой дружины, участвовал в маевках, демонстрациях, митингах. В 1904 году он вошел сначала в состав Томского подкомитета РСДРП, а с декабря 1905 года стал членом комитета.

Обстановка в социал-демократическом движении Сибири была не­простой. Здесь сильное влияние имело меньшевистское крыло социал-демократического движения.

Томский комитет РСДРП был объединенным. Словесная перепалка большевиков и меньшевиков о тактике партии в начавшейся револю­ции носила ожесточенный характер. Это проявлялось не только в самом комитете, но и на различных собраниях социал-демократов.

Вспоминая те дни спустя десятилетия, Киров говорил: «Я прекрасно помню собрания, когда мы в количестве пяти-семи человек обсуждали во­прос о необходимости немедленного свержения царского самодержавия. И вот во время обсуждения этого сугубо важного вопроса у нас момен­тально обнаруживался какой-то разнобой и, вместо того, чтобы пойти на фабрику, завод, прийти к рабочим и рассказать им о нашей программе действий, мы сейчас же набрасывались друг на друга, не находя общего языка в основных вопросах революционной борьбы»1.

За свою революционную деятельность в Томске Сергей Миронович подвергался преследованиям. 2 февраля 1905 года он впервые был при­влечен в качестве обвиняемого за «участие в неразрешенной противо­правительственной сходке», проходившей в доме Муковозовой. Во вре­мя обыска 3 февраля на его квартире были обнаружены «печатные и гектографические прокламации разных наименований противоправитель­ственного характера». Но 6 апреля он был из-под стражи освобожден.

Вторично Кирова арестовали 30 января 1906 года во время засады на квартире казначея Томского комитета РСДРП. Но вскоре он был освобожден под крупный залог. Именно во время этого ареста ему из­менили возраст, и суд над ним так и не состоялся.

Третий раз его арестовали 11 июля 1906 года. При обыске у него была обнаружена «переписка, уличающая в принадлежности к тайному сообществу социал-демократов». В списке предметов, отобранных у Сергея Кострикова при обыске, значится около 150 видов различных вещей. Среди них: соч. В. Ленина «Письмо товарищу о наших организационных задачах», работы К. Каутского, А. Бебеля, прокламации и сочинения А. Франса2.

Основанием для ареста послужили агентурные сведения о якобы су­ществовавшей в одном из домов на Аполлинариевской улице Томска Подпольной типографии. Тогда же были арестованы Михаил Попов, Николай Никифоров и Герасим Шпилев, на квартирах которых также были обнаружены преступные прокламации и брошюры.

Все четверо обвинялись в преступлении, предусмотренном 126-й статьей Уголовного кодекса Российской империи за принадлежность к российской социал-демократической рабочей партии.

Следствие (или, как говорится в жандармских документах — дозна­ние) продолжалось свыше семи месяцев. Но типографию жандармам Обнаружить не удалось.

28 февраля 1907 года полковник жандармерии Романов рапортовал начальнику Томского губернского жандармского Управления: «Доношу, что 16 февраля с. г. (1907 г. — А. К.) в Томском окружном суде разбиралось дело, соединенное из нескольких дознаний... Среди них мещанин Сергей Ми­ронов Костриков, обвиняемый по статье 126 Уголовного уложения, как член Томского комитета РСД рабочей партии (выделено мной. — А. К.).

Костриков приговорен к заключению в крепости на один год и четыре месяца.

Все остальныеПопов, Никифоров, Шпилев приговорены к ссылке на поселение»3.

Столь суровое наказание Сергею Мироновичу по сравнению с его товарищами объяснялось тем, что он уже привлекался органами дозна­ния При Томском губернском жандармском управлении в феврале—ап­реле 1905 и январе—марте 1906 года.

В тюрьме Сергей Киров много и упорно занимался самообразова­нием, читал художественную литературу, изучал немецкий язык. Эти факты из тюремной биографии Кирова свидетельствуют о его жажде знаний.

Много лет спустя Киров вспоминал: «Мы, люди старшего поколения, мы живем... на 90% багажом, который получили в старые подпольные вре­мена. И тут правильно говорят: не только книжки, а каждый лишний год тюрьмы давал очень многотам подумаешь, пофилософствуешь, все об­судишь 20 раз, и когда принимаешь какую-нибудь партийную присягу, то знаешь, к чему это обязывает»1.

Сегодня, оценивая томский период деятельности Кирова, как никог­да раньше понимаешь, что нельзя ее принижать, а с другой стороны, вряд ли правильно, когда пишется о его решающей руководящей роли в делах томской социал-демократии в первой русской революции. В связи с этим следует более внимательно отнестись к его автобиографическим сведениям. Он писал в одной из анкет о Томске: «...был в нелегальных кружках, сам руководил маленькими кружками. Затем был введен в Том­ский комитет партии... заведовал нелегальной типографией»2.

В июле 1908 года С. М. Киров вышел на свободу. Сначала он уехал в Новониколаевск (ныне Новосибирск), затем, спасаясь от слежки по­лиции, перебрался в Иркутск, а летом 1909 года преследования жандар­мов вынудили Кирова, по его собственному признанию, «бежать на Кавказ... оказался во Владикавказе».

Дело в том, что в Томске в прямом смысле слова обрушился дом, в подвале которого находилась типография. Жандармы немедленно при­ступили к розыску всех ее организаторов. Оставаться в Сибири для Ки­рова стало крайне опасно. Он уехал на Северный Кавказ.

Владикавказ, Северный Кавказ были избраны местом жительства неслучайно. Еще в период работы в Томске Киров принимал участие в организации побега из тюрьмы группы политических заключенных. Среди них был его хороший знакомый — Иван Федорович Серебрен­ников, который обосновался во Владикавказе и служил в городской уп­раве секретарем. К нему-то и обратился Сергей Миронович, когда над ним нависла опасность нового ареста. С его помощью он получает пас­порт на имя Миронова и устраивается на работу в газету буржуазно-ли­берального толка — «Терек».

Т. М. Резакова, сотрудница этой газеты, и С. Л. Маркус в своих вос­поминаниях, написанных в 30-е годы, однозначно свидетельствуют: первоначально Сергей Миронович жил и работал под фамилией «Ми­ронов». Однако уже в 1910 году среди работников редакции газеты «Те­рек» появляется фамилия С. М. Костриков.

Можно высказать предположение: Киров считал, что опасность но­вого ареста для него миновала. Дело в том, что арестованные жандар­мами в конце 1909 года по обвинению в создании нелегальной под­польной типографии на Аполлинариевской улице в Томске М. Попов, Г. Шпилев, Е. Решетов, совместно с которыми Киров трудился по ее организации, были оправданы Томским судом в начале марта 1910 го­да. О чем они незамедлительно сообщили Кирову. В связи с этим он, считая себя в полной безопасности, стал сотрудничать в газете под сво­ей подлинной фамилией Костриков.

Более того, Сергей Миронович подал прошение директору Казан­ского промышленного училища о высылке ему копии аттестата по ад­ресу: Владикавказ, почтамт, до востребования, так как подлинник ат­тестата затерялся в архивах полиции во время его прежних арестов в Томске.

Но Кирову не повезло. Случилось непредвиденное. Еще в 1909 году, сразу же после обвала дома и обнаружения типографии, Томское по­лицейское управление направило ректору Казанского промышленного училища депешу о розыске Сергея Кострикова как государственного Преступника. В связи с этим прошение Кострикова и копию его аттес­тата ректор направляет совсем по другому адресу: Владикавказ, жан­дармское управление3. Но человека по фамилии Костриков не значи­лось среди прописанных во Владикавказе (как мы уже упоминали, по Прописке он значился — Миронов). Был журналист Костриков, причем влиятельной либеральной газеты, имевшей небывалый для Владикав­каза тираж — более 10 тыс. экземпляров. И прежде чем рассказать о Новом, четвертом аресте Кирова, остановимся на его публицистичес­ком творчестве.

Публицист-Демократ


Подшивки газеты «Терек» за 1909—1917 годы сохранились почти полностью. Более 1500 статей, фельетонов, рецензий, памфлетов С. М. Кирова было опубликовано на ее страницах. «С. Миронов», «Сер. Ми», «Терец», «Турист», «С. М.», «С. К.» — этими и другими псевдони­мами он их подписывал. 26 апреля 1912 года в № 4300 газеты «Терек» была помещена статья «Поперек дороги», посвященная острому политическому материалу — ленским событиям. Подпись читателю незнакома — «С. Киров»1.

Существует ряд версий о рождении этого псевдонима. Люди, хорошо знавшие Сергея Мироновича по газете «Терек», утверждали: все дело в настольном календаре, где перечислялись имена святых (в том числе и Кира). Софья Львовна Маркус — свояченица Кирова, считала, что в основу псевдонима легло имя древнеперсидского полководца. Как бы там ни было, этот литературный псевдоним становится и революцион­ным именем Сергея Мироновича. Под ним он вошел в историю.

В советское время, особенно после 60-х годов, публицистика Кирова достаточно полно исследовалась в брошюрах и монографиях В. С. Вино­градского, В. П. Дубровина, Б. М. Моситиева и некоторых других. Они обстоятельно разбирали особенности его журналистики, провели тща­тельную разборку по установлению его псевдонимов, анализировали его статьи.

Не ставя своей целью заниматься этими проблемами, мне хотелось бы прежде всего осветить круг вопросов, поднимаемых Кировым на страницах газеты, как они видятся мне, не профессиональному журна­листу, какими являются вышеназванные мной авторы, а как историку, читателю, рассказать о некоторых мифах, легендах и новых фактах, свя­занных с работой Кирова в «Тереке», а также немного приподнять за­навес и поведать о его личной жизни в это время.

Знакомясь с публицистикой Кирова, сразу же обращаешь внимание: круг его интересов как журналиста широк и многообразен.

Он посвящает статьи творчеству Льва Толстого, Виссариона Белин­ского, Александра Герцена, Салтыкова-Щедрина, Шевченко, Лермон­това, Пушкина, Леонида Андреева, Максима Горького, Федора Досто­евского и других2. Признавая талант Леонида Андреева, Киров отмечал несостоятельность литературоведа Ф. М. Родичева (кадета), поставив­шего Л. Андреева и М. Горького «на одну доску» в идейной направлен­ности их произведений. Андреев, писал Киров, «не может найти выхо­да из страшного... круга так было, так будет», в то время как М. Горький исповедует «так было, но скоро так не будет»3. Вместе с тем Сергей Миронович с интересом и одобрением относится к идее Л. Н. Толстого «о непротивлении злу насилием», разделяет некоторые богоискатель­ские настроения А. М. Горького, увлекается творчеством Достоевского. «Бессмертный душевед Достоевский! — писал тогда Киров. — Как много мы имеем его в себе! Помните Карамазовых? Как только является куда-нибудь вселюбец Алеша, окружит нечеловеческой любовью хотя бы самую заскорузлую душу, разрывающуюся от бремени греховности, — начинают открываться человеческие души, и все свои мерзости люди видят как в зеркале»4.

Киров отрицательно оценивал творчество Арцыбашева, Северяни­на, не принимал модернистских исканий таких литераторов, как Ме­режковский, Гиппиус. В феврале 1912 года в одном из писем к будущей жене Киров писал: «где жизнь, там и поэзия... О, если бы эти маленькие истины помнили, например, наши Гиппиусы, Черные, Белые Саши, Андрее­вы и прочие,то может быть, в русской литературе до сих пор была бы поэзия, и она явилась бы литературной, а не умственной (да и „умственной ли?“) гимнастикой господ беллетристов»5.

Самые различные темы российской действительности поднимал Ки­ров в «Тереке»: о тяжелом материальном положении рабочих и кресть­ян, о их каторжном труде, о тяжелой участи женщин, особенно на Кав­казе, о национальных противоречиях между горскими народами и рус­скими казаками, выдвигая в связи с этим принцип национального равноправия наций и народностей. С горечью он писал о положении российского журналиста, о цензурных притеснениях и бесправии про­грессивной печати.

В своих статьях и репортажах Киров отстаивал принцип массового образования, выступал в защиту науки, отмечал бедственное положе­ние ученых. «Знает ли общественно-мыслящая Россия своих ученых, — писал он, — любит ли хоть дна их, умеет ли общество оказать им в свое время ту поддержку, которую при других, благоприятных условиях, могла бы оказать им государственная власть?.. Увы, чаще всего, конечно, нет»1.

Большое место в публицистике Кирова занимает думская тематика. С Он выступает с критикой думского законопроекта о социальном стра­ховании рабочих, разоблачает антинародную сущность таких черносотенных партий, как «Союз русского народа» и «Союз Михаила Архан­гела», утверждает, что Дума, ее депутаты отражают-лишь интересы собственников. Ярким образцом такой его публицистики является памфлет «Простота нравов». Представляя состав депутатов IV Государ­ственной Думы, он писал: «Выяснилось окончательно, что в четвертой Думе неизбежно господство черных весьма определенного тона, тона Пуришкевичей и Замысловских... Глядя на наш четвертый парламент, очень легко уподобиться тому оттоману, который, посетив французскую пала­ту депутатов, воскликнул: „Благодарю Аллаха, избавившего мою родину от столь гибельного испытания!"». Россия, продолжал Киров, «... в по­литическом отношении переросла анекдотического турка. Ей уже не к лицу славословить страны, в которых „слава Богу, нет парламента “»2.

Киров-журналист не оставлял без внимания и международные про­блемы. Он остро отреагировал на балканские войны, оперативно давал обзоры с театра их военных действий, симпатизировал балканским на­родам, борющимся за свою независимость. Критикуя политику великих держав на Балканах, он писал, что они ратуют лишь на словах за нацио­нальное самоопределение славян, а фактически «баланс войне подведут люди, для которых национальное самоопределение пустой звук, у которых вся философия сводится к быстрому обогащению франка».

Следя за военными приготовлениями крупных держав, Киров отме­чал их опасность. Он писал в ряде своих статей, что бремя военных расходов тяжелой ношей ложится на плечи трудящихся, что любое «проявление человеческого гения в области открытий и изобретений взве­шивается, прежде всего, с точки зрения милитаризма», а повсеместная милитаризация экономики, по его мнению, неизбежно ведет к войне и «создает в Европе пороховой погреб, который ждет искры».

После начала Первой мировой войны Киров на страницах «Терека» не написал фактически ни одной строчки с осуждением политики цар­ского самодержавия в войне, так же как и не осудил национал-шовинистический угар в России, разразившийся в первые месяцы войны. Однако он много писал о братоубийственном характере войны, о том, что она не отражает интересы широких народных масс. Он разоблачал тех, кто занимался спекуляцией, наживался на поставках для армии. По его мнению, война выгодна лишь «акулам» капитализма, которые «не задыхаются от кровавого пота, стоны целой страны не трогают их, не омрачают их душу. „Акулы" спокойно делают свое черное дело». В одной из своих статей, обращаясь к солдатам и гражданам, Киров призывал их: «Объявите войну войне».

Особую выгоду в Первой мировой войне имеют американские тол­стосумы, наживающие баснословные прибыли на трагедии народов. «Ураган войны, долетая до берегов Америки, — писал Киров в статье „Кто побеждает" , — обращается в приятный ласкающий ветерок и там им до­вольны... Поистине Соединенные Штаты обрели новую Калифорнию, из которой черпают золото в крупнейших суммах»3.

Каковы же были политические взгляды Кирова в период с 1909 по 1917 год? В ряде биографических очерков о нем, в воспоминаниях лиц, работавших и знавших его по Северному Кавказу, в ряде исследова­ний, написанных о нем, деятельность Кирова оценивается однознач­но: последовательное проведение ленинской линии на воспитание масс, удачное соблюдение установок вождя на сочетание легальной и нелегальной работы члена российской социал-демократической пар­тии большевиков1.

Н. А. Ефимов, наоборот, подвергает сомнению тезис о том, что Ки­ров был «безупречным большевиком-ленинцем и никогда не сходил с ленин­ского пути». Он считает, что Киров «и до Февральской революции 1917 г. вел обычную жизнь преуспевающего журналиста-публициста газеты ка­детского толка», а его «побочным увлечением» «в то время была вовсе не подпольная работа, а природа Кавказа»2. Основанием для подобного утверждения, по мнению Ефимова, является отношение Кирова к Вре­менному правительству, поклонником которого он был. Ефимов пишет, что впервые на эту позицию Кирова обратил внимание ростовский историк А. И. Козлов в своей книге «Сталин: борьба за власть», издан­ной в 1991 году.

Но это не так. Впервые о позиции Кирова по отношению к Времен­ному правительству написал еще В. Б. Дубровин в своей книге «Повесть о пламенном публицисте», выпущенной Лениздатом в 1969 году, т.е. фактически более чем на 20 лет раньше А. И. Козлова. Тогда Дубровин однозначно оценил позицию Сергея Мироновича по отношению к Фев­ралю и Временному правительству как ошибочную.

Действительно, Киров восторженно встретил Февральскую револю­цию. «... В 24 часа, — писал он,порабощенная многомиллионная страна, представлявшая собою неограниченное поле для производства самоуправства, где городовой и земский начальник чувствовали себя полными фараона­ми, эта страна вдруг стала свободной... История мира таких примеров не знает». Сергей Миронович выразил полное доверие Временному прави­тельству, высоко оценил программу его действий, считая его подлинно народным3.

С точки зрения ортодоксального большевизма, подобные взгляды были, конечно, не только ошибочны, но и крамольны. Они не могут быть присущи «безупречному ленинцу».

Но вряд ли сегодня, исследуя исторические портреты деятелей боль­шевистской партии, освобождая их от восторженной шелухи советской историографии, следует прибегать к таким словам: «не был безупречным ленинцем», полностью при этом абстрагируясь от конкретных реалий тех лет.

Да, Киров писал о Временном правительстве, своем отношении к нему так, как он воспринимал обстановку в 1917 году, находясь на Се­рверном Кавказе. Но ведь так или приблизительно так Февральскую ре­волюцию воспринимали широкие слои населения России, в том числе и многие социал-демократы большевики. Ведь только после приезда Ренина в Россию, его «Апрельских тезисов», когда прозвучали его зна­менитые лозунги «никакой поддержки», «никакого доверия» к Времен­ному правительству, социал-демократия начала медленно пересматри­вать свои позиции по отношению к Временному правительству.

Позволю напомнить читателю, что в качестве общепартийной директивы позиция Ленина получила одобрение на Всероссийской пар­суной конференции в конце апреля 1917 года после ожесточенных поров и дискуссий внутри большевистской социал-демократии.

Замечу, что Киров восторгался Временным правительством не только в марте-апреле 1917 года, но и позднее — уже после отставки А. И. Гучкова и П. Н. Милюкова, лидеров октябристов и кадетов, и со­здания первого Временного коалиционного правительства с участием шести представителей социалистических партий. В мае 1917 года он писал, что закончился «блестяще прошедший первый акт русской рево­люции» и открывается огромное поле деятельности для укрепления за­воеванных позиций4.

Однако думается, что проводить сравнительный анализ ленинских оценок этого периода и высказываний Кирова в «Тереке», к которому прибегают В. П. Дубровин, С. С. Синельников и отчасти Н. А. Ефимов, вряд ли вообще правомочно. Прежде всего потому, что они вообще не­сопоставимы как исторические личности.

Ленин— признанный вождь, лидер большевистской партии, вырос­ший в интеллигентной демократической семье, блестяще образован­ный, эрудированный, находившийся более 20 лет в эпицентре полити­ческой жизни страны, дискуссий и споров среди социал-демократии, получавший обширную информацию по самым разнообразным ка­налам со всей России, в том числе из Москвы и Петрограда. Ему уже 47 лет, за ним опыт не только российского революционного движения, но и участие в ряде международных конгрессов, конференций, обще­ние с видными политическими деятелями Запада.

Киров — провинциал. По его собственному выражению, «нигде так сильно не чувствуются российские будни, как в таких „мертвых“ в смысле общественной жизни городах, как Владикавказ.

Всякий, приехавший из „живых“ мест, сразу почувствует почти пол­ное отсутствие у нас общественной жизни...

Ходят регулярно на службу, вечером в клуб. Сегодня то, что вчера, завтра то же, что сегодня. И так цепляется день за день — нудно, одно­образно, пусто»1.

Социал-демократическая организация Владикавказа, к тому же крайне малочисленная, была полностью разгромлена в условиях реак­ции. Промышленного пролетариата в городе фактически не существо­вало. Рабочие, трудившиеся на небольшом свинцово-цинковом заводе и лесопильном производстве, были тесно связаны с землей, многие из них жили хотя и в маленьких, но собственных домах, имели свои ого­роды. И это в значительной степени определяло их самосознание.

Необходимо также помнить, что Владикавказ — это центр терского казачества. Здесь располагались их казармы, военные училища. Нако­нец город имел многонациональный состав населения: чеченцы, ингу­ши, осетины, русские. Всего более 40 национальностей с их распрями и враждой. Все это создавало своеобразный барьер для ведения соци­ал-демократической пропаганды и агитации. Неслучайно пробуждение революционного настроения шло здесь крайне медленно.

Серебренниковы — Иван Федорович и Надежда Гермогеновна радушно приняли Сергея Мироновича, ввели его в свой круг: врачей, ин­женеров, служащих. Многие из них мыслили прогрессивно, критико­вали в своем узком кругу российские порядки, но дальше этого ни в мыслях, ни в действиях не шли. В этих условиях Сергей Миронович оказался в определенной политической изоляции.

Не следует забывать и того, что он был сравнительно молод. Ему больше знать окружающий его мир, глубже познакомиться с искусством. Отсюда увлечение таким мужественным видом спорта, как альпинизм. Посещение театра, знакомство с Евгением Вахтанговым — знаменитым московским режиссером, актерами Давыдовым и Варламовым.

Это, конечно, был другой социальный слой общества, отличный от того, в котором он вращался ранее. Люди образованные, культурные, Люди образованные, культурные, они влияли на расширение кругозора Кирова и в определенной мере на его менталитет.

Значительную часть времени Киров, будучи штатным сотрудником газеты, проводил в редакции «Терека». Не могу согласиться с оценкой этой газеты как «кадетской». Она была обычной провинциальной газе­тной буржуазно-либерального направления: немного статей либерального характера, много рекламы, местных светских сплетен, объявлений, уголовная хроника.

Появление кировских передовиц, репортажей, статей, обозрений, фельетонов, памфлетов придало газете остроту, повышало ее тираж. И это весьма устраивало ее издателя и владельца С. И. Казарова. Чем больше тираж, тем выше прибыль.

Несомненно, Киров выступал в газете с революционно-демократических позиций, в ряде поднимаемых им проблем (Дума, балканские войны, характеристика внутренней политики царизма, международные обзоры) было немало острых политических оценок, приближающихся, а иногда и совпадающих по своему духу с ленинскими оценками, но высказанных иногда более эмоционально.

За политическую остроту кировских статей, их революционно-демократическую направленность издатель газеты Казаров пять раз подвергался администрацией Терской области штрафам на крупные по тем временам суммы от 50 до 200 рублей, а на их автора каждый раз следователем заводилось дело. А за статью «Простота нравов» прокурор Владикавказа распорядился начать против автора уголовное расследование, и только амнистия, объявленная царем в связи с трехсотлетием Дома Романовых, спасла Кирова от ареста.

Думается, ошибочным следует признать тезис, выдвигаемый некоторыми исследователями: Киров включился в политическую борьбу со страниц «Терека» по-настоящему только при Временном правительстве.

Февральская революция, давшая свободу слова, митингов, собраний, расширяла возможности действий всех партий России, в том числе и социал-демократов всех направлений. Но и до этой революции Ки­ров, несомненно, оставался воинствующим демократом, революционе­ром, взгляды которого ярко проявлялись в его антиправительственных статьях, памфлетах о тяжких условиях труда рабочих, эксплуатации де­тей, отравлениях рабочих на предприятии резиновой мануфактуры в Петербурге, расстреле рабочих на ленских приисках, об антинародной политике думских деятелей, о ненужности и ужасах Первой мировой войны и т. д.

Политическая направленность кировских статей в «Тереке» и до февраля 1917 года далеко отстояла от умеренной позиции кадетов и поддер­живающей их либеральной интеллигенции.

Но безусловно, следует отойти от мифа, созданного после убийства Кирова: якобы «в „Тереке“ он последовательно и настойчиво проводил ленинскую политическую линию». Киров тогда в своих статьях выступал как революционер-демократ. Он обличал российские порядки, осуж­дал несправедливость, бесправие народа, с восторгом принял февраль 1917 года.

И можно ли сегодня ставить Кирову в вину, как это делает Н. А. Ефи­мов, то, что он не был «безупречным ленинцем»? Ответить подобным ревнителям большевистской безупречности можно словами любимого поэта Сергея Мироновича — Есенина:

Лицом к лицу

Лица не увидать.

Большое видится на расстоянье.

Когда кипит морская гладь,

Корабль в плачевном состоянье...

Но кто ж из нас на палубе большой

Не падал, не блевал и не ругался?

Их мало, с опытной душой,

Кто крепким в качке оставался.

Важно подчеркнуть желание Сергея Мироновича проникнуть в суть общественно-политического, социального процесса, происходящего в России в те годы, понять его. Отсюда постоянная эволюция его взглядов. Сегодня, переживая сложные явления последнего десятилетия России, переосмысливая прошлое, сталкиваясь с фактами очернительства, отри­цания, искажения непростого трагически-героического периода в исто­рии нашего народа, начинаешь особенно понимать ответственность за каждое написанное тобой Слово.

Вряд ли можно согласиться и с теми, кто утверждает, что во Влади­кавказе Киров вел большую подпольную работу.

Восстановление социал-демократических организаций после реак­ции шло там мучительно и долго. Сергей Миронович принимал участие в этом процессе, но фактически он завершился только после Февраля. Владикавказская социал-демократическая организация длительное время была объединенной, в ней сообща действовали меньшевики и большевики, причем первые преобладали.

Киров решающей роли в этом процессе не играл. Здесь первая скрип­ка принадлежала таким видным уже в это время деятелям большевистской партии, как Ной Буачидзе, Мамия Орахелашвили и другим. Сергей Миронович, будучи человеком общительным, контактным, имел много знакомых среди разных слоев населения, завязывал дружбу, вел разго­воры с людьми по самым жгучим проблемам тогдашней политической жизни, привлекая их на сторону социал-демократии, вовлекая в кружки.

И снова арест


31 августа 1911 года Киров был арестован в четвертый раз непосредственно в редакции газеты «Терек» по делу о томской подпольной типографии. Около месяца его содержали во Владикавказской тюрьме, а затем по этапу отправили в Томск.

Как и прежде, попадая в тюрьму, он все свободное время посвящает образованию. В одном из писем он сообщает своей будущей жене Марии Львовне Маркус: «Читаю беллетристику. Здесь есть Кнут Гамсун, Андреев и пр. Смотрю Библию. Много в ней любопытного».

Сохранилось большое количество писем Кирова, написанных им (Марии Львовне из тюрьмы. В них он делится своими впечатлениями о прочитанных книгах, рассказывает о тюремном быте, новостях, просит ее меньше проявлять к нему заботы, внимания, ибо вряд ли сможет ей чем-нибудь ответить.

Читая эти письма, понимаешь, что они — письма друга, но друга ценного. В них нежность, чуткость, доброта, содержатся искрен­ние советы, наставления:

«... когда я вернусь, к Вам,писал он,мы выберем лунную ночь и поедем. Мне сейчас живо представляется Ваше лицо... Целую, Сережка» (16 сентября 1911 г.).

«Дорогая Маруся! Получил Ваше письмо, и какое-то радостное чувство овладело мной... Кстати, насчет „ты“ и „вы“... Ты отлично должна знать, что если и стоит „Вы“, то следует читать „ты“...» (21 сентября 1911 г.)

После объявления Кирову тюремным начальством об отправке его в Сибирь он пишет ей: «Единственное, что осталосьэто надежда на благополучное окончание ниспосланного испытания и возможность вернуться свободным человеком во Владикавказ, снова видеть тебя, говорить, чувствовать... Чувствую большое желание сказать тебе что-нибудь согревающее, успокоить тебя... Но надеюсь, что ты сумеешь про­чь между строк... Ведь понимали же мы друг друга без слов. Правда, мы тогда были вместе, чувствовали дыхание друг друга, а теперь... Но ведь это „теперь“ не вечно, оно пройдет и пройдет, быть может, скоро, и тогда! Черт возьми, как хорошо, красиво и радостно будет это „тогда"» (24 сентября 1911 г.).

И еще небольшой отрывок из другого письма: «Неожиданно объяви­ли, что иду в этап. Итак, до свидания, Маруся. Будь спокойна... Целую крепко, крепко. Не забывай, пиши чаще. Еще раз целую. Твой Сережка» (1 октября 1911 г.)1.

16 марта 1912 года Томский окружной суд оправдал Сергея Мироно­вича Кострикова по делу о подпольной томской типографии на Аполлинарьевской улице. Главный свидетель обвинения — полицейский при­став, арестовавший его в 1907 году, не опознал в Миронове-журналисте Кострикова-юношу, которого он брал тогда.

Выйдя на свободу, Киров не спешит ехать на Северный Кавказ. Он едет в Москву, где теперь жила Надежда Гермогеновна Серебреннико­ва, с Которой он постоянно переписывался, в том числе и из томской тюрьмы.

Серебренникова, по профессии зубной врач, принадлежала к числу томской либеральной интеллигенции. Одно время ее квартира служила явкой для томских социал-демократов. Тогда, в годы первой русской революции, Киров и познакомился с ней. Они вместе организовывали побег из томской тюрьмы группы политических заключенных. Среди них был и ее муж — Иван Федорович Серебренников.

Сохранилось несколько писем, открыток, адресованных Кировым Надежде Гермогеновне. Это теплые, нежные послания, но вместе с тем они почтительны и весьма доверительны, уважительны. Так, в письме от 4 ноября 1911 года Киров пишет Надежде Гермогеновне из Томска в Москву: «После долгих мытарств я добрался, наконец, до Томска. Все путешествие (имеется в виду этап, — А. К.) заняло 25 дней.

Сегодня был допрошен ротмистром, который отдал приказ неуклонно содержать меня в одиночке, для чего из губернской тюрьмы переводят в загородную... Следствие по делу закончилось, дело переходит к прокурору. Месяца через 4, наверное, будет назначено к слушанию.

Для того, чтобы письма доходили поскорее, пишите так: Томск, Жан­дармское управление для политического заключенного в арестантском от­делении № 2.

Сейчас, в 1912 году, оказавшись в Москве, Киров мечтал подыскать себе журналистскую работу, но не смог. В письме к М, А. Попову— своему товарищу по Томску — он писал из Москвы: «Осуществить это невинное намерение не так-то легко и просто. Был в литературно-худо­жественном кружке. Видел почти всех карасей литературы и журналис­тики. Все они дают один ответ: де здесь трудно что-либо найти — слиш­ком много нашего брата». В этом же письме он делится своими впечат­лениями о посещении музеев, Большого театра, восхищается Кремлем. «... В провинции, — продолжает он, — мы не видим ни драмы, ни оперы, а принуждены удовлетворяться жалкими пародиями»1.

Пришлось С. М. Кирову ехать во Владикавказ. В открытке, адресо­ванной с дороги Н. Г. Серебренниковой, он писал: «16 апреля. 6 часов вечера. Таганрог. Завтра в 2 часа дня буду во Владикавказе. Погода здесь великолепная, однако... настроение у меня убийственное. Впереди „Терек" со всей его мутью и тиной. Неужели затянет она меня и мечта о Москве не воплотится в действительность?»2

И вот еще одно письмо Надежде Гермогеновне. Оно написано уже в другую, послереволюционную пору, на бланке значится: РСФСР, Вре­менный Военно-революционный комитет Астраханского края, г. Астра­хань. 10 апреля [1919 г.].

«Пока пребываю в Астрахани. Скоро вероятно переброшусь. Работаю здесь как вол, не имею ни одной минуты свободного времени... 10—11 марта здесь было основательное белогвардейское выступление. Ликвидировали удачно
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   41


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница