Неизвестный киров



Скачать 10.45 Mb.
страница13/41
Дата24.04.2016
Размер10.45 Mb.
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   41
Надо крепко навалиться на коммунальные дела. Время уходит, а дела там плохи. Не знаю, как август. Из газет наших, конечно, ничего не узнаешь. Я писал об этом Кодацкому. По дорогам они могут сде­лать больше плана, если захотят. Между прочим надо доделать асфальто-бетоном площадь Исаакиевского собора (все выделения самого Ки­рова. — А. К.). Словом, программу надо дожимать, иначе трудно будет бороться за будущий год. Как с завозом дров, овощей и пр.

Очень жалею, что уехал в Сочи.

Привет. С. Киров»2.

Третья группа вопросов, которые Киров постоянно держал под кон­тролем, была связана с обеспечением обороноспособности страны. Архивные документы свидетельствуют, что в то время принимались се­рьезные меры по укреплению обороноспособности страны. В Ленинграде это было связано прежде всего с именем Кирова.

И. В. Белов, Б. М. Шапошников, М. Н. Тухачевский — командую­щие Ленинградским военным округом в разные периоды 30-х годов, неоднократно это подчеркивали. Артиллерийские орудия, снаряды, танки, торпеды, средства связи, оптические приборы, боевые кораб­ли — все это находилось в поле зрения Кирова.

Недавно в Ленинградском партийном архиве обнаружено пись­мо Михаила Николаевича Тухачевского. Оно датировано 12 февраля 1931 года. «Уважаемый Сергей Миронович! — говорится в нем, — мне не удается никак созвониться с Вами (я живу в Тарасовке), а Уборевич просил Вам доложить вопрос о выполнении наших заказов по металлическому самолетостроению на заводах Кр. Выборжец, имени Ворошилова. Срыва­ется выполнение заказов на дюралюминиевые трубы, необходима энергичная Ваша поддержка»3.

Кстати, по предложению Кирова, военные заводы были выделены в специальную группу и находились под его особым контролем. Каж­дую декаду ответственные за выпуск военной продукции лично докла­дывали ему о состоянии дел. Но наряду с первым секретарем обкома и горкома ВКП(б) этими проблемами занимался и председатель Ленгорсовета Иван Федорович Кодацкий. Сохранилось немало документов по танкостроению, подготовленных непосредственно Ленсоветом и лично Кодацким. Безусловно, многие проблемы укрепления обороноспособ­ности страны решались административно-командными методами, но могли ли они в то время решаться иначе?

Интересовали Сергея Мироновича в упомянутый нами день много и других вопросов: тираж молодежной газеты «Смена» и беседа с сек­ретарем комитета ВЛКСМ, очередность отпусков руководящих партий­ных и советских работников. Наконец, — «здоровье Лейтмана» (это был управляющий одного из трестов по добыче, переработке и сушке тор­фа). В архиве Кирова хранится множество проявлений трогательной за­боты о товарищах по работе. Это знали его секретари. Так, Н. Ф. Свеш­ников 22 октября 1934 года запиской сообщает Сергею Мироновичу: «У Эдельсона грипп, слег вчера, лежит дома».

Киров любил Ленинград, ленинградцев. Находясь иногда вдали от города, он жил его тревогами и заботами. В одном из писем к Михаилу Семеновичу Чудову в сентябре 1934 года Киров писал:

«Михаил!

1) Микоян ставит вопрос о назначении Шапошниковой1 председате­лем Ленжет (опыт Москвы). Будто бы Шапошникова согласна. Не думаю.

2) Я дал согласие Микояну на назначение Зимина2 уполномоченным Микояна.

3) Если дело сложится так, что уполномоченного Наркомтяжа не бу­дет, то Светикова по-моему можно назначить замом Кодацкого»3.

В этом же письме Киров просит Чудова позаботиться о топливе для ленинградцев и промышленных предприятий. «Надо двигать селижаровские угли, неважно обстоит дело со сланцами... Уборку урожая надо закончить к 15 сентября и перебросить людей на картофель. Обратить внимание на завоз дров и угля, помочь Ленсовету в коммунально-жилищ­ных делах, особенножилища и трамвай».

Тревоги и заботы Мироныча были вполне обоснованы. К 1934 году население города составило около 3 млн. человек. Ленинград становил­ся крупнейшим городом мира. Напомню, что с момента переписи 1926 года население городе увеличилось на 1 млн. 115 тыс. человек. Ги­гантский размах нового строительства, реконструкция старых предпри­ятий вызывали большие потребности в рабочей силе. Ее рост шел в ос­новном за счет притока в город населения из сельских регионов страны, естественный прирост населения был ничтожно мал: он составлял в 1928—1931 годах всего 4%. Сильно изменился по сравнению с началом века и социально-демографический состав населения. Рабочие состав­ляли почти 45%, служащие — 16,6%, кустари — 14,1%, нетрудовое на­селение 0,2%. Фактически нетрудовое население почти перестало су­ществовать. Из трех млн. человек населения города 836 тыс. — это ра­бочие разных категорий. Значительная часть, 22% трудоспособного населения, была занята в социально-культурных отраслях, учреждени­ях науки и в коммунальном хозяйстве. К началу 1932 года число муж­чин в Ленинграде превысило впервые после Первой мировой и граж­данской войны число женщин. Относительно низок был удельный вес лиц старше 60 лет. Всего 5%. Дети до 14 лет составляли 21%. Таким образом, почти три четверти населения города — это лица трудоспособ­ного возраста.

Такой колоссальный рост жителей Ленинграда, особенно рабочего класса, остро поставил проблемы городского хозяйства: обеспечения населения топливом, реконструкции и развития систем водоснабже­ния, канализации, связи. Бурное развитие жилищного строительства, возникновение новых жилищных массивов в Выборгском, Невском, Московско-Нарвском районах заставило всерьез задуматься о транс­порте. Необходимо было обеспечить сравнительно быстрое перемеще­ние людей к местам их работы. В 1934 году летом на линию вышли первые триста автобусов. В свою очередь, значительное увеличение транспортных потоков вызвало необходимость позаботиться о безопас­ности движения. Почти ежедневно газеты «Ленинградская правда», «Красная газета», «Смена» сообщали о дорожно-транспортных про­исшествиях: наезды на пешеходов, столкновения машин. 23 октября 1934 года вопрос о безопасности автотранспортного движения обсуж­дался на секретариате обкома и горкома ВКП(б). Этому предшест­вовало следующее обстоятельство: 16 октября 1934 года на Больше- Охтинском проспекте пьяный шофер; управляя грузовой машиной «Форд», потерял по дороге трех пассажиров, выпавших из кузова и получивших смертельные травмы, а затем сам вместе с автомобилем свалился в Неву.

Происшествие оживленно обсуждали горожане. Отдел регулирова­ния уличного движения Ленсовета вынужден был сообщить специаль­ной запиской об этом случае Кирову. Необходимо было принимать экс­тренные меры. Внимательно ознакомившись с документом, Сергей Миронович написал на нем: «А. И. Угарову. Поднять работу по укрепле­нию труддцсциплины среди шоферов по линии профсоюза и предложить ее вести систематически, широко используя материалы подобно настояще­му — преступно нарушающим дисциплину»1.

«Кадры решают все»


Трудно пока объяснить почему, но к весне 1934 года большие труд­ности возникли в осуществлении кадровой политики. Имеется большое число документов, повествующих об этом. Приведем один из них. Это письмо, причем не единственное такого рода. Оно датировано 31 марта 1933 года. Написал его Николай Иванович Бухарин.

«Дорогой Сергей Миронович!

Переболев у тебя в Ленинграде очередной болезнью и приехав в Москву, разрешаю себе побеспокоить тебя нижеследующими строками.

Серебровский снял Ольберга с Нисалюминия. Всем говорит, что согла­совано с тобой. Если последнее правда, то он, по всей видимости, тебя не совсем правильно информировал. Ленинградцы (представители комиссии) были весьма поражены...

У Серебровского тут, очевидно, свои соображения: он человек „дальнего прицела” у которого лидероведение, помноженное на конъюнктуроведение, образует материальную базу, на которой высятся „моральные, поли­тические и религиозные недостатки”.

Коротко говоря: я сегодня просил обождать Серго, и очень прошу те­бя — каково бы ни было твое мнение по существу вопроса — повременить с окончательным решением до приезда шефа. Вообще же сейчас идет не только резня по деньгам, но:

1) сплошная съемка людей из институтов...

2) разбивка, пересадка, кромсание, когда меня вовсе не спрашивают. Боюсь, что растерзают Механобор (там приличный директор, коммунист, инженер, очень вдумчивый тов. Норкин).

Я поэтому прошу тебя, как главу Ленинграда, не допускать на прее­мственной тебе территории излишних за-, пере- и пр. „гибов“, которые нам влетят в копеечку...

Твой Н. Бухарин»2.

Это письмо не только вырисовывает характер самого Николая Ивановича, но и дает яркое представление о сложнейших отношениях тех лет.

Трагично сложилась судьба директора Механобра. Впоследствии он был репрессирован и погиб в лагерях. Николай Павлович Норкин родился в семье приказчика бывшей Могилевской губернии 3 октября 891 года, окончил гимназию, служил в царской армии, затем в Красной Армии. Вступил в партию в 1918 году. Потом окончил Днепропетровский горный институт и началась обычная трудовая деятельность горного инженера на шахтах Донбасса. С октября 1930 года Николай Павлович в Москве на руководящей работе. По рекомендации Н. И. Бухарина марте 1932 года стал директором Ленинградского института «Механобр». 7 февраля 1937 года на секретариате горкома, уже после смерти Кирова, Н. П. Норкин «за систематическую связь с врагами народа и оказание им материальной помощиисключен из рядов ВКП(б)». Такая формулировка автоматически вела к аресту.

Наверное, как у всякого директора у Норкина были свои друзья и недоброжелатели. Доносов на него в различные органы было слишком много даже по тем временам. Один из них поступил от некоего члена партии с 1918 года П. Леонова в Свердловский райком партии 25 августа 1936 года. (Свердловским тогда назывался один из вновь созданных районов города.) В нем от имени большинства членов партии института утверждалось, что состояние работ в Механобре неудовлетворительное, директор глубоко не анализирует работу, что Норкин — «... чиновник бюрократического толка», «перестал быть большевистским членом парт­ии и продолжается связь его до последнего времени с контрреволюционным троцкистом Эрдманом...» Другой донос был адресован в Комиссию партийного контроля. Его подписал некто Андрей Костров. Этот член партии в выражениях не стеснялся, видимо, ярлыки он клеить был мастер: «Научно-исследовательский институт Механобор, находящийся в Свердловском районе был и остался замусоренным мерзавцами-оппозиционерами. В Механоборе с 1931 г. работала член ВКП(б)родная сестра ЗиновьеваЗакяркая оппозиционерка, которая поддерживалась Норки­ным и секретарем парткома ярым оппозиционером Эрдманом».

Были на Норкина и другие аналогичные доносы. Так, Карпушин, член партии с 1928 года, в конце своего послания сделал приписку: «Я еще рань­ше сигнализировал, но мои материалы попали в руки Цыганова и Лосева. Мерзавец Цыганов и Лосев дали обратный ход и обвинили меня в склоке».

Этот донос помечен августом 1936 года. Но еще в апреле партийный комитет парторганизации «Механобор» слушал вопрос о выступлении Карпушина на общем партийном собрании с обвинением Норкина в покровительстве оппозиционерам, работавшим в то время в институте. Именно на этом заседании парткома присутствовали работники Василеостровского райкома ВКП(б) — Цыганов и Лосев, Тогда почти все выступающие в той или иной форме поддержали Норкина. Приведу лишь одно, на мой взгляд, наиболее яркое — Алексеева. К сожалению, не указаны инициалы и не удалось пока установить, кто по профессии был этот несомненно мужественный человек. «Обвинения со стороны Карпушина о том, что Норкин брал под защиту оппозиционную группу троцкистов зиновьевцев после убийства Кирова, — сказал он, — не толь­ко не обоснованы, но и ложны, так как в это время (сентябрь 1934 — февраль 1935 гг. — А. К.) Норкин находился за границей. До и после приез­да Норкин резко выступал против бывших оппозиционеров, находящихся в Механоборе». В защиту Норкина выступили присутствовавший на парт­коме представитель НИСа Наркомата тяжелой промышленности Ар­манд. В постановлении указывалось: «Выступления Карпушина тенден­циозные, надуманные и вылились в склоку», что они «выросли на бесприн­ципной, личной основе...», что «затеянная склока не является первой, и на предыдущих местах работы на „Красном Путиловце “и в институте „Ме­талла" Карпушин имел выговор за склоку».

Однако спустя некоторое время Карпушин пишет новый донос, и участь Норкина, а вместе с ним и тех, кто выступал на его защиту, была решена.

Следует еще раз подчеркнуть, что доносительство родилось не в 30-е годы, а значительно раньше. Сам Николай Павлович Норкин тоже не был безгрешен в этом отношении. В своей собственноручно написан­ной в июне 1935 года автобиографии он писал: «Весной 1926 г., когда я работал над дипломным проектом в Екатеринославе, вновь разбушевалась зиновьевско-троцкистская контрреволюционная оппозиция. Однажды ве­чером, когда у меня сидел тов. Губа, студент Горного института, член партии с 1912 года, умерший в этом году, ко мне пришел некий Степанов, участник оппозиции, и начал нас агитировать о необходимости действо­вать против политической линии партии.

На следующий день я и покойный т. Губа рассказали об этом в Днепро­петровской окружной Контрольной Комиссии. Секретарем партийной тройки был тогда тов. Леонов.

Через некоторое время я поехал отдыхать в Крым. Там я получил те­леграмму от Окружной Контрольной Комиссии с предложением немедлен­но сообщить подробности разговора со Степановым.

Мною было подробно изложено все в письменном виде и отослано в Дне­пропетровскую Контрольную Комиссию. Это мое заявление послужило ма­териалом для разбора дела Днепропетровской контрреволюционной зиновьевско-троцкистской группы»1.

Вот такие дела. Одно порождает другое. Но на другом витке — уже не просто «оппозиция», а «контрреволюционная группа», уже «мерзав­цы», а финал — массовые репрессии.

Я так подробно остановилась на судьбе одного, несомненно опыт­ного, одаренного руководителя, дабы показать, какие трудности, дав­ление испытывало руководство, в том числе и кировское, при осу­ществлении кадровой политики. И какой верой в людей и немалым мужеством надо было обладать, чтобы защитить их от наветов, клеве­ты, ложных доносов.

Сергей Миронович как руководитель умел подбирать лиц в свое окружение. Что ценил он в своих товарищах по работе? Честность, по­рядочность, верность, организаторские способности. Об этом говорил Михаил Семенович Чудов — второй секретарь обкома ВКП(б) 15 де­кабря 1934 года, уже после смерти Сергея Мироновича: «Тов. Киров любил и требовал честности, откровенности во всех делах, которые он по­ручал нам всем. У тов. Кирова раз обманувший человек выходил из доверия. Он уже будет всегда к нему с подозрением относиться в решении принци­пиальных вопросов. Именно честность, добросовестность и умение всегда г видеть правдуэто было отличительной чертой Кирова»1.

В Ленинграде у Кирова сложился свой круг людей, которые вместе с ним решали задачи областной партийной организации. Их потом ста­ли называть кировским окружением. Почти никто из лиц, входящих в него, не уцелел. Одни погибли раньше, другие позднее. Но все они были арестованы и почти все расстреляны.

Кто же входил в это окружение? Это Филипп Демьянович Медведь (начальник управления НКВД по Ленинградской области), секретари обкома и горкома ВКП(б) — Михаил Семенович Чудов, Борис Павлович Позерн, Александр Иванович Угаров и Петр Андреевич Ирклис; пред­седатели Ленсовета и облисполкома — Иван Федорович Кодацкий и Петр Иванович Струппе; крупные хозяйственные руководители — Сте­пан Иванович Афанасьев, Егор Николаевич Пылаев, Михаил Сильвестрович Иванов-Михайлов, секретари районных комитетов партии — Иван Иванович Алексеев, Петр Иванович Смородин, Павел Иванович Бушуев, Сергей Михайлович Соболев и другие.

Уезжая в отпуск, в командировку, они писали Кирову. Сохранилось много писем, открыток соратников к Сергею Мироновичу. Одни из них — деловые, другие — дружеские, шутливые, веселые. Как, напри­мер, такое:

«Миронычу и Михаилу привет от лодыря.

Говорили с Федором. Первое время самочувствие было плохое. Не пони­мал в чем дело. Получил письмо, стало лучше. Но письмо теплое, говорит есть твердое решение вылечиться. Послал вам ответ. О себе. Сижу пач­каюсь в грязи. Пока дела неважные. Еще слабость. На другую часть рода человеческого не тянет, а это есть следствие усталости. Погода хорошая. Как Ванька, его здоровье. Привет шарикам и Людмиле. Хорошо быть ско­тиной, т. е. отдыхающим.

Привет всем. П. Смородин»2.

Киров ценил в своих товарищах умение отстаивать свое мнение и высказывать его, невзирая на лица.

Интересно проследить, как складывались и развивались, судя по до­кументам, отношения С. М. Кирова и П. И. Струппе. Петр Иванович Струппе, член партии с 1907 года, всегда был независим в своих сужде­ниях и всегда отстаивал свое мнение. Когда Киров в феврале 1926 года возглавил Ленинградскую партийную организацию, (Струппе был тогда секретарем Псковского губкома партии), то встал вопрос о переводе зав. орготдела Северо-Западного бюро ЦК И. М. Москвина на работу в Центральный Комитет ВКП(б). Инициатива исходила от Кирова. 2 ап­реля 1926 года Струппе пишет Кирову письмо:

«Я в душе не разделяю снятие с работы т. Москвина. Он столько сделал для ЦК и Ленинградской организации, что дало возможность выпрямить политическую линию и работу. Также по отношению к другим организа­циям области. Надо было ЦК взять курс на возможную стабильность тт. Комарова и Москвина, сделав тому и другому соответствующие указания. Мне чрезвычайно трудно быть „затычкой в этом деле. Мои предложения следующие: заворгом Севзапбюро ЦКВКП(б) назначить т. Антипова, если будет снят Москвин. 2) Меня оставить в Пскове до районирования»3.

В этом письме содержалась просьба познакомить с письмом Стали­на или Молотова. Так кто же такой был Петр Иванович Струппе? Ла­тыш по национальности, он родился в 1889 году в семье зажиточного крестьянина. Из него готовили сделать наследника богатого хуторяни­на, а он вместо этого вступил на путь революционной борьбы. Аресты, административные ссылки не остановили его в борьбе за правду и спра­ведливость. В характеристике Струппе говорится: «Хороший партийный и советский работник. Теоретически и практически достаточно подко­ван. Хорошо дисциплинирован, пунктуален и работоспособен. Для партий­ной и советской работы одинаково пригоден»1.

За прямоту, убежденность, принципиальность, неспособность к ин­тригам Сергей Миронович Киров очень ценил Струппе и настаивал на переезде из Пскова в Ленинград. Именно поэтому 15—18 апреля 926 года Киров выехал в Псков и обратился с просьбой к коммунистам пленума губкома ВКП(б): ускорить приезд Струппе в Ленинград для боты в Северо-Западном бюро ЦК ВКП(б) в качестве секретаря. Уже в июле Петр Иванович встал на учет в партийном коллективе Невского судостроительного завода. Его новая должность: секретарь, заведую­щий организационным отделом Северо-Западного бюро ЦК ВКП(б). Так постепенно складывалось кировское окружение.

Личные качества Кирова — человечность, простота, доступность, ис­кренность несомненно являлись существенными факторами в форми­ровании у подавляющего большинства ленинградцев теплого отноше­ния к нему.

Донос
Однако были и те, кто не принимал Кирова как руководителя города и области. И это были отнюдь не «зиновьевцы». Наоборот, это были те, кто в свое время с невиданной энергией выступали против Зиновьева и его сторонников, а теперь, за спиной Кирова, стали действовать против него. Особенно ярко это проявилось осенью 1929 года.



1 сентября 1929 года газета «Правда» почти весь номер посвятила Ленинграду. Подборка статей подавалась под общим заголовком: «Напра­вим действенную самокритику против извращений пролетарской партии, против конкретных проявлений правого уклона». Подзаголовок гласил: «Коммунары Ленинграда, смелее развертывайте самокритику, бейте по конкретным проявлениям правого оппортунизма».«Надо с большевистской прямотой признать,говорилось в передовой статье,что в развертывании самокритики имеется целый ряд тяжелых прорывов и притом даже в лучших пролетарских организациях партии». И далее: «...как в такой здо­ровой и крепкой большевистской организации, как ленинградская, могли со­здаться элементы разложения...» В этом же номере газеты напечатана статья Ивановского «Оплеванная самокритика». «Высокопоставленные, политически развитые и хладнокровно мыслящие т. Рекстан и другие члены областной Контрольной комиссии, а также заместитель секретаря Цент­рального райкома Король не нашли в себе мужества честно признать свою величайшую классовую слепоту», писал автор статьи, приводя фамилии коммунистов, пострадавших за критику, некоторые из которых покончили, а другие пытались покончить жизнь самоубийством. Заканчивая свою статью, он сделал вывод: «Областная контрольная комиссия и ленин­градская печать в деле большой политической важности заняла не те пози­ции, которые диктуются буквой и духом решений партии».

В этом же номере публиковались и еще две статьи под характерны­ми хлесткими заголовками — «Пробив извращений политики партии» и «Образчик классовой слепоты». Вслед за «Правдой» сенсационные разоблачительные материалы стали публиковать сначала «Ленинград­ская правда», а затем и «Красная газета».

Интересно, что в тот же день, когда «Правда» опубликовала сенсаци­онный, остро критический материал по Ленинграду, Емельян Яро­славский, выступая на Краснопресненской районной партийной конфе­ренции Москвы, говорил: «Иногда замазывают ошибки, чтобы не жерт­вовать тем или иным товарищем, хотя бы тем или иным членом областной контрольной комиссии. Если интересы нашей партии и советского государ­ства требуют пожертвовать любым членом партии, надо сделать это, какое бы высокое место он не занимал. Это и есть борьба со злом, „невзирая на лица” (аплодисменты). Иначе получается то, что вы смогли сегодня про­честь в „Правде” о Ленинграде»2.

Как выяснилось позднее, когда были открыты недоступные ранее для исследователей архивы, в Президиум ЦКК ВКП(б), членом кото­рой в 1923—1934 годах был и Е. Ярославский, поступило заявление от двух большевиков-ленинградцев, партийный стаж которых исчислялся с 1905 года. Это Георгий Александрович Десов и Константин Андрее­вич Юносов. В своем заявлении они «разоблачали» Кирова — как его «антибольшевистское» прошлое, так и деятельность на посту первого секретаря Ленинградского обкома. Г. А. Десов, ссылаясь на свое озна­комление в Публичной библиотеке со статьями в «Тереке», делал од­нозначный вывод: Киров — журналист кадетского толка. Еще более серьезные претензии предъявлялись к нему в связи с деятельностью в Ленинграде, Они сводились к двум моментам: якобы Киров не ведет последовательную борьбу с лицами из троцкистско-зиновьевского окружения и якобы в органах, учрежденных советской властью с его, кировского благословения, работает множество специалистов из быв­ших — белые офицеры, заводчики, их финансисты, управляющие.

За спиной Десова и Юносова, по слухам, которые тогда ходили в Ле­нинграде, стояли бывшие ленинградские руководители, в частности — председатель исполкома Ленсовета в 1926—1929 годов Н. П. Комаров. «Высокопоставленные руководители Ленинграда, — считает знаток архи­вов и исследователь механизмов политической власти О. В. Хлевнюк, — в том числе председатель Ленсовета и руководитель областной контроль­ной комиссии ВКП(б), потребовали у Москвы снять Кирова с должности за дореволюционное сотрудничество с „левобуржуазной” прессой»1.

Вся эта шумиха имея под собой определенную основу. О деятельнос­ти Кирова в газете «Терек», которая некоторым догматически настроен­ным исследователям даже сегодня дает повод для обвинений его в «анти- большевизме», я уже подробно рассказала ранее. Что касается отношения Кирова к бывшим троцкистско-зиновьевским оппозиционерам, то действительно, некоторые из них, направленные после XIV съезда ВКП(б) в другие регионы страны, вернулись в 1929 году в Ленинград. Это были, конечно, не лидеры оппозиции, но активные ее члены (А. Толмазов, В. Румянцев, В. Левин и др.). И это естественно. Они работали в этом городе, некоторые из них здесь родились, здесь жили их семьи, почти все они после покаянных писем в ЦК, ЦКК ВКП(б) были восстановлены в партии, многие полностью отошли от оппозиции.

Верным в заявлении было и то, что в Ленинградском Совете — Органе управления большого мегаполиса, где требовались опытные кадры хозяйственников и финансистов, которых в то время было крайне мало, — работало немало бывших спецов.

В то время, когда вокруг него разгорались «разоблачительные» страсти, Киров находился в отпуске под Ленинградом. Он ничего не подозревал ни об отправленном в Москву письме, ни о готовящихся в газетах публикациях. Получив прессу, прочитав напечатанные там статьи, Сергей Миронович немедленно прервал свой отпуск и срочно вернулся в Ленинград. 2 сентября 1929 года он уже проводит внеплановое бюро Ленинградского областного комитета ВКП(б). Оно принимает по предложению Кирова следующее постановление: «Ленинградская орга­низация всегда стояла и будет стоять на страже ленинских заветов, да­вая беспощадный отпор проявлениям оппортунизма и зажима критики... Бюро считает, что было бы глубокой ошибкой утверждать, что у нас все ; хорошо..., отмечает правильность опубликованного „Правдой" 1 сентября материала...» и предлагает «тщательным образом исследовать и прове­рить факты, сообщенные в центральном органе»2.

Стенограммы бюро обкома ВКП(б) не велось, выступления не фик­сировались.

Началась бурная кампания по чистке Ленсовета и других учреж­дений, откуда изгонялись «бывшие». Для расследования деятельности отдела коммунального хозяйства, Севзапторга и рабкоровского движе­ния по инициативе Кирова были созданы специальные комиссии, ко­торые возглавили соответственно члены обкома ВКП(б) Е. Н. Пылаев, Ф. Царьков, А. И. Угаров. 7 сентября состоялся внеплановый пленум областного комитета ВКП(б), который в течение 9 часов обсуждал вопрос об ошибках и недостатках в работе отдельных звеньев партийной организации и советского аппарата в связи с опубликованными в «Правде» материалами. С докладом по этому вопросу выступил Киров, с содокладами — председатели специальных комиссий. Были отстранены от должностей зам. председателя и секретарь исполкома Ленсовета Н. Иванов и Леонов, первый также выведен из состава обкома ВКП(б). Через два дня прошел пленум областной контрольной комиссии, на ко­тором фактически был сформирован новый ее состав. Председателем ее стал П. В. Богданов. 10 сентября «Правда» высоко оценила деятель­ность ленинградских коммунистов по изгнанию «бывших» всех видов. В передовой статье газеты отмечалось, что курс, взятый коммунистами, обкомом ВКП(б) «полностью соответствует курсу партии», «.ленин­градский урок должен быть продуман всей партией».

С середины октября 1929 года тональность критического материала как в «Правде», так и в «Ленинградской правде» резко пошла на убыль, а затем совсем прекратилась.

Чем это было вызвано? Позицией Сталина? Звонком, а может быть, и визитом Кирова к нему? Сегодня мы не располагаем ни одним источ­ником, свидетельствующим о телефонном разговоре между Кировым и Сталиным в эти дни.

Дело в том, что с конца августа 1929 года Сталина не было в Москве: сначала он находился на лечении в Нальчике, а затем в Сочи1. Но пола­гаю, о всех ленинградских делах он был прекрасно осведомлен. Во-пер­вых, газеты просматривались им ежедневно; во-вторых, о «разобла­чительном» заявлении, поступившем на Кирова в ЦК и ЦКК ВКП(б), несомненно, Сталина проинформировали, и наконец между 16 и 22 сен­тября Надежда Аллилуева в письме к Сталину сообщала: «Ты, конечно, знаешь о них, т. е. о том, что „Правда “ поместила этот материал без предварительною согласования с ЦК, хотя этот материал видел Н. Н. По­пов и Ярославский и ни один из них не тел нужным указать партийному отделу „Правды“ о необходимости согласовать с ЦК (т.е.с Молотовым). Сейчас же после того, как каша заварилась, вся вина пала на Ковалева, ко­торый собственно с ред. Бюро согласовал вопрос. На днях их всех вызывали в ЦКК. Были там т. т. Молотов. Крутин (который, зная авторитет Ко­валева в „Правде", его не любит, чисто лично, т. к. сам авторитетом не пользуется, Ярославский и Ковалев. Заседание вел Серго». Далее в письме Аллилуева подробно со слов Ковалева информирует Сталина, кто что го­ворил по поводу публикации статей и принятом решении «освободить Ковалева», заведующего отделом «партийной жизни», как «невыдержан­ного партийца». «Ты очень не любишь, пишет она, — моих вмеша­тельств, но мне все же кажется, что тебе нужно было бы вмешаться в это заведомо несправедливое дело». В приписке к письму Надежда Сергеевна добавляет: «Все эти правдинские дела будут разбираться в П. Б. в чет­верг 26/1Х».

23 сентября Сталин в ответном письме жене писал:

«Татька!

...Я мало знаком с делом, но думаю, что ты права. Если Ковалев и виновен в чем-либо, то Бюро редколлегии, которое является хозяином де­ла, — виновно втрое. Видимо в лице Ковалева хотят иметь „козла отпу­щения“. Все, что можно сделать, сделаю, если уже не поздно».

Между тем в эти дни 22—23 сентября идет интенсивный обмен мнениями в телеграммах и письмах между Сталиным, Молотовым и Орджоникидзе по поводу публикаций в газете «Правда» 1 сентября 1929 г. Так, в шифротелеграмме Молотову 22 сентября Сталин писал: «Нельзя ли подождать с вопросом о Ковалеве в „Правде". Неправильно превращать Ковалева в козла отпущения. Главная вина остается все же за бюро редколлегии. Ковалева не надо снимать с отдела партийной жизни: он его поставил неплохо, несмотря на инертность Крутина и противодействия Ульяновой. Сталин. 22/IX 22.30. Сочи».

23 сентября Сталин в письме к Г. Орджоникидзе, возвращаясь к опросу о ленинградском деле и Ковалеве, подчеркивал, что последний «ни в коем случае не пропустил бы ни одной строчки насчет Ленинграда, если бы не имел молчаливого или прямого согласия кого-либо из членов Бюро».

После этих писем-указаний Сталина Политбюро ЦК ВКП(б) сняло с рассмотрения 26 сентября как вопрос о Ковалеве, так и о злополучной публикации в «Правде».

Григорий Орджоникидзе в письме к Сталину 27 сентября, сообщая все последние новости из Москвы по этому щекотливому делу, писал: «Согласен с тобой, что руководители „Правды” гораздо больше виноваты, чем Ковалев,
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   41


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница