«Национальная безопасность и демократия в Израиле»



страница1/3
Дата27.10.2016
Размер0.78 Mb.
  1   2   3


Статья опубликована в первом томе курса

«Национальная безопасность и демократия в Израиле»

(Раанана: Открытый университет Израиля, 2007), стр. 9–65.

Национальная безопасность и демократия –

конфликты и дилеммы:

Израиль в сравнительной перспективе1

Бениамин Нойбергер




Те, кому безопасность важнее свободы,

недостойны ни свободы, ни безопасности

Бенджамин Франклин (1706–1790), американский ученый

и государственный деятель

Демократический режим движим двумя инстинктами –

инстинктом обеспечения безопасности и инстинктом свободы

Абба Эвен (1915–2002), министр иностранных дел Израиля (1962 г.)


Проблема обеспечения национальной безопасности существует в любой стране и при любом режиме, однако в демократических государствах она возникает с особой силой. Ее истоки коренятся в очевидном противоречии между основополагающими ценностями демократии и теми действиями, которые совершаются с целью повысить обороноспособность страны. Демократическое государство, находящееся в состоянии войны или под воздействием военной угрозы, имеет мало общего с демократией, не знающей войн, террористических актов, и не поставленной перед необходимостью постоянно бороться за свое существование. Демократия, над которой нависает перманентная угроза войны, вынуждена рассматривать обеспечение безопасности как высшую цель, и в этой ситуации – во имя «священной задачи» обеспечения обороноспособности страны – иногда вынужденно попираются индивидуальные права граждан. Естественно, в условиях военного кризиса возрастают вес и влияние профессиональной, основанной на жесткой иерархии, армейской структуры, представители которой склонны рассматривать демократическое правление как некую «роскошь», которую государство не может позволить себе, находясь в чрезвычайной ситуации. Случается, что власти используют подобную ситуацию в качестве предлога для ограничения прав личности, будучи движимы своекорыстными интересами. Вопрос, таким образом, заключается в том, чтобы понять, когда нарушения демократических норм правления во имя обеспечения государственной безопасности ставят под угрозу само существование демократической формы правления, а в каком случае подобные нарушения являются оправданными. Каково оптимальное соотношение между обеспечением обороноспособности, с одной стороны, и ценностями свободы и демократии – с другой? Столкновение интересов безопасности с основополагающими принципами демократии порождает напряженность во многих областях жизни общества; цель данной статьи заключается в изучении гипотетических и реальных последствий этого столкновения.
Что такое «национальная безопасность»?
Прежде чем углубляться в изучение этой проблемы, необходимо определить, что же такое «национальная безопасность». Определение может быть либо узким и четко очерченным, либо широким, туманным и не имеющим однозначных границ. Узкое определение национальной безопасности включает в себя необходимые меры, направленные на обеспечение защиты государства от внешней угрозы. Любая «деятельность, призванная обеспечить победу над врагом, предотвратить вооруженное нападение, а также не допустить проведение террористических актов и осуществление шпионажа со стороны иностранных государств» будет считаться деятельностью, оправданной с точки зрения национальной безопасности. Развернутое определение, принятое как в Великобритании, так и в США, включает в себя не только сугубо оборонительные нужды, но и внешнюю политику государства в целом2. Согласно этому определению, «деятельность, призванная обеспечить победу над врагом» включает в себя любые шаги, предпринимаемые в области внешней политики, а также действия, направленные на поддержание «морального духа нации».
Узкое определение национальной безопасности включает в себя только ту деятельность, которая является противодействием внешней угрозе, однако более широкое определение относит к понятию национальной безопасности все, что связано с «пресечением любых попыток переворота, предпринимаемых противниками существующего режима, и обеспечением общественного порядка»3. Основной вопрос состоит в том, кто и на каком основании уполномочен определять круг проблем, относящихся к сфере национальной безопасности, поскольку именно в этой области наиболее резко проявляются разногласия между правящей партией и оппозицией, между «левыми» и «правыми», между националистами и либералами, между консерваторами и социалистами. Даже если конфликт между различными подходами будет разрешен, далеко не сразу улягутся споры относительно таких понятий как «угроза существованию государства», исходящая от внешнего врага (согласно узкому подходу), и незаконная, зачастую – насильственная, «деятельность, направленная на совершение переворота, и нарушающая общественный порядок» (согласно расширительному толкованию понятия). «Национальная безопасность» иногда отождествляется с «национальными интересами», однако ясно, что национальная безопасность, как в узкой, так и в расширенной трактовке, является лишь их частью, поскольку демократический строй, избираемую власть и гражданские свободы многие нации тоже считают своими «национальными интересами». В Израиле часто встает вопрос о том, каковы границы понятий «национальная безопасность» и «интересы государственной безопасности». Например, было ли оправданным, с точки зрения «морального духа нации», замалчивать сведения о том, что тысячи жителей Кирьят-Шмоны покинули город в ходе артиллерийских обстрелов в начале 1980-х годов? Являются ли собственные интересы армии неотъемлемой частью государственной безопасности? И если да, справедливо ли было накладывать запрет на публикации сатирического характера, посвященные личным качествам тех или иных генералов, как сделала в свое время военная цензура с целью защитить доброе имя будущего президента (ныне покойного) Эзера Вейцмана?4 Предполагает ли понятие «национальной безопасности» предоставление военным следователям права вести расследование, в том числе, и не совсем законными путями, или оно подразумевает неукоснительное соблюдение законности?
Оглядываясь назад, следует задаться вопросом, выиграла ли армия от запрета на публикацию сообщений о сосредоточении египетских и сирийских сил вблизи израильской границы накануне Войны Судного дня из опасения нанести ущерб государственной безопасности или же оправданность подобного шага вызывает сомнения? Не пришлось ли всему израильскому обществу заплатить подобную цену за сокрытие информации о масштабах интифады, также аргументируемое соображениями государственной безопасности? Было ли оправданным подвергать цензуре публикации, касающиеся массового прибытия репатриантов из бывшего Советского Союза в марте 1990 года, с целью смягчить реакцию мировой общественности на заявление тогдашнего премьер-министра Ицхака Шамира о том, что «большой алие требуется большой Израиль»?5 Какое отношение к национальной безопасности имели сообщения о массовой иммиграции в Израиль евреев из СССР или высказывание премьер-министра? Входят ли в понятие «национальной безопасности» только те вопросы, которые касаются армии и разработок новейших видов вооружений, или в это понятие включается также информация, относящаяся к экономической и информационной политике? Все эти вопросы имеют отнюдь не чисто теоретическое значение.
Чрезвычайное положение:

юридические, политические и психологические толкования
Столкновение и напряженность между правовыми нормами и «соображениями безопасности» характерны для любого государства, которому что-либо угрожает. Наличие угрозы безопасности государства и его населения вызывает соблазн утверждать, что в условиях «чрезвычайного положения» основная цель (безопасное существование) оправдывает любые средства, и во имя достижения этой цели будет приемлемым нарушить демократические нормы правления и посягнуть на личную свободу граждан. Во всех демократических странах предусмотрена возможность объявления чрезвычайного положения, и это понятие существует в различных языках: например, «state of emergency» и «state of exception» [исключительное положение] – в английском языке; «état de siege» [осадное положение] – во французском, и, в немецком языке, – «Notstand» и «Ausnahmezustand» [исключительное положение]. Ким Лайн Шеппель определяет чрезвычайное положение как «ситуацию, при которой государство стоит перед лицом угрозы своему существованию, и реагирует на нее действиями, которые не стало бы предпринимать при обычном положении вещей»6. Карл Шмидт считал способность руководства страны на ограниченное время отменить власть закона главным критерием его государственной независимости. По его мнению, «именно лидер суверенного государства решает, идет ли речь о чрезвычайной угрозе его стране». К. Шмидт также утверждал, что «при чрезвычайном положении государство продолжает существовать, но правовые нормы играют в нем второстепенную роль»7. Израильские исследователи Д. Бар-Таль и Д. Якобсон отмечают, что необходимо различать ситуации «реального» и «воображаемого» чрезвычайного положения (в первом случае они употребляют термин «ситуация кризиса безопасности»), а также – истинного и манипуляционного, создаваемого руководством страны с тем, чтобы обеспечить себе политическую поддержку или отвлечь внимание общественности от неудач в своей деятельности8. В свою очередь, итальянский исследователь Джорджио Агамбен указывает на необходимость различать чрезвычайное положение, оговоренное в конституции или в законе, и положение, не предусмотренное законодательством. В Древнем Риме руководствовались принципом «необходимость не знает закона» (necessitas legem non habet), в соответствии с которым необходимость далеко не всегда сочетается с соблюдением закона. Скорее, она диктует свой собственный закон9. Представляется очевидным, что речь идет о ситуации, когда под вопросом оказывается существование государства, и при этом отсутствуют юридические нормы, которые регулировали бы выход из этого кризиса. (Так, например, в 1965 году Верховный суд Израиля запретил участие в выборах так называемого Социалистического списка, несмотря на отсутствие формального предлога, который предусматривал бы принятие такого вердикта. Однако судьи постановили, что намерение этой партии расшатать устои израильской государственности служит достаточным основанием для принятого ими решения).
Следует различать чрезвычайное положение, веденное законным путем во имя достижения строго оговоренных целей, и чрезвычайное положение, которое носит скорее ментальный характер и коренится в самоощущении общества и составляющих его индивидов. В первом случае имеется подробная законодательная база, устанавливающая правила политической игры на период чрезвычайного положения. Римская республика, наделявшая диктатора неограниченными полномочиями на определенный период времени и для определенных целей – яркий пример чрезвычайного положения, носившего законный характер. В большинстве демократических стран существуют параграфы конституции, законы или иные правовые акты, оговаривающие условия и процедуры, которые должны быть соблюдены для того, чтобы «чрезвычайное положение» вступило в законную силу. Как правило, полномочия законодательной и судебной системы передаются органам исполнительной власти, а полномочия выборных гражданских институтов власти – армейским структурам и службе безопасности. В условиях чрезвычайного положения, отвечающего законодательным требованиям, конституционная власть не несет формального ущерба, однако демократический характер правления все же серьезно страдает.
Так, например, Конституция США позволяет пренебрегать соблюдением прав гражданина в случае, если – при интервенции или восстании – того требуют соображения общественной безопасности. Юридическая система Великобритании предусматривает применение законов военного времени (martial law), санкционирующих чрезвычайные меры (emergency measures). Один из параграфов Конституции Франции регулирует передачу президенту широких полномочий, когда налицо «серьезная и явная угроза […] институтам власти в Республике, независимости нации и целостности государства». Даже демократическая Германия, поначалу не осмелившаяся включить в Конституцию параграф о чрезвычайном положении из-за злоупотреблений аналогичным параграфом Веймарской Конституции, была вынуждена пойти на этот шаг в свете террористической деятельности левых экстремистов. Соответствующая поправка к Конституции была принята в 1968 году; в ней идет речь о «внутреннем чрезвычайном положении» (innerer Notstand)10.
Существование «чрезвычайного положения», коренящегося в самоощущении социума, означает, в частности, что кризисная с точки зрения безопасности ситуация влияет на мировоззрение и на чувства полицейских, следователей и судей, заставляя их игнорировать несправедливость ареста, расследования или судебного процесса, и все это при полном попустительстве со стороны гражданского общества. Леон Шелеф утверждает, что если «общество пребывает под воздействием военной угрозы, то царящая в нем атмосфера может подтолкнуть находящихся у власти людей к поиску способов обойти закон даже в тех случаях, когда это не имеет никакого отношения к обеспечению безопасности»11. Так, например, в 1920-е годы США охватила массовая истерия и страх перед «красными», что привело к возникновению ситуации, при которой подсудимые (в основном, не коренные американцы), разделявшие анархические и социалистические взгляды, подвергались несправедливому осуждению даже в случаях, когда речь шла об обычных уголовных делах. Известны случаи в Великобритании, когда ирландцев приговаривали к длительным срокам тюремного заключения за совершение терактов, к которым они, как выяснялось позднее, были непричастны. Осуждение невиновных являлось следствием ментального напряжения, в котором пребывала целая нация, и которое выражалось в чрезвычайных мерах, предпринимаемых властями. В результате, каждый ирландец подозревался в терроризме, следователи пользовались недозволенными методами в борьбе против «террористов», а предвзятость судей приводила к судебным ошибкам.
Иногда ментальное напряжение, присущее социуму, порождает опрометчивое закрепление в законодательном порядке чрезвычайных мер, которые являются грубым нарушением основополагающих демократических принципов. Примером подобной ситуации может служить эпоха маккартизма в США. Каждый человек, который являлся приверженцем коммунистической идеологии, подлежал наблюдению со стороны так называемого Отдела по борьбе с подрывной деятельностью. В результате, тысячи людей, которые придерживались левых взглядов (кстати, лишь немногие из них являлись коммунистами), были уволены с работы, а сотни приверженцев левых взглядов (ни один из которых не был осужден!) вынуждены были отчитываться перед комиссиями Конгресса, созданными с целью расследования «антиамериканской деятельности», о своем политическом прошлом и связях с коммунистами. Неудивительно, что эпоху маккартизма принято считать «черным пятном» в истории американской демократии12.
Теракты смертников в Нью-Йорке и Вашингтоне 11 сентября 2001 года также привели к формированию в США ментальной атмосферы чрезвычайного положения. За терактами последовали арест 1.200 подозреваемых и высылка некоторых из них за пределы США. При этом имена задержанных долгое время держались в тайне. Также практиковались взломы баз данных и масштабное использование содержавшейся в них частной информации, прослушивание телефонных разговоров (позднее признанное незаконным), административные аресты и лишение «вражеских боевиков» – как граждан США, так и иностранцев – возможности получить юридическую защиту. Некоторые из этих мер были подкреплены законодательно (например, посредством «Патриотического акта» (Patriot Act), принятого в США 26 октября 2001 года). Однако, бытует мнение, согласно которому поспешное принятие этого закона, а также безоговорочная поддержка, которую он получил в Конгрессе в дни, последовавшие за терактами, более всего свидетельствовали о ментальном напряжении, в котором пребывало большинство американцев13. Действительно, террор усугубляет ситуацию «ментального чрезвычайного положения», так как он сеет страх, приводящий к поспешному принятию законов и их безоговорочной поддержке общественностью. Так, к примеру, в 1968 году сотни тысяч граждан приняли участие в демонстрациях против принятия в Западной Германии закона о чрезвычайном положении. Однако в 2001 году, после терактов в США, аналогичная законодательная инициатива уже не вызвала никакого общественного резонанса. В спокойный период государство занято борьбой с преступностью (частью которой являются редкие теракты) и преследованием нарушителей закона. Но в атмосфере страха и истерии борьба распространяется и на «потенциальную преступность», на опасности, а не на деяния, на потенциальных злоумышленников, а не только на преступников. Формируется «государство безопасности», являющееся «государством предотвращения». Отсюда – один шаг до «казарменного государства».
В израильском законодательстве также закреплен принцип чрезвычайного положения, проистекающий из ментального состояния израильского общества и вступающий в конфликт с демократическими принципами и гражданскими свободами. Чрезвычайное положение, зафиксированное в действующем законодательстве, базируется на Уложениях об обороне (чрезвычайные ситуации), которые были изданы в 1945 году и которые в принципе позволяют армейским офицерам применять драконовские меры различного рода: закрывать газеты, запрещать демонстрации и митинги, осуществлять цензуру, проводить административные аресты, закрывать учебные учреждения и ограничивать свободу передвижения. Кроме того, Постановление о чрезвычайном положении 1948 года, правовая основа которого отлична от Уложений об обороне, позволяет «внести изменение в любой закон, временно приостановить его действие или оговорить условия его выполнения»14. Это касается также и Основного закона о свободе и достоинстве человека от 1992 г., который содержит статью 12, гласящую: «В постановление о чрезвычайном положении могут быть включены пункты, временно ограничивающие права человека или лишающие его прав, предусмотренных данным законом»15. Следует отметить, что Кнессет имеет право продлевать действие в стране чрезвычайного положения, и этим правом высший законодательный орган Израиля пользовался и пользуется со дня основания государства. Срок действия Уложений об обороне (чрезвычайные ситуации) не лимитирован и их применение не обусловлено объявлением Кнессетом чрезвычайного положения.
Чрезвычайное положение, истоки которого – в ментальном состоянии общества, приводит, как уже было сказано, к нарушениям основополагающих норм демократии, и эти нарушения вовсе не обязательно вступают в противоречие с существующим законодательством. Политологи Зеэв Сегель, Гад Барзилай и Эфраим Яар-Юхтман из Тель-Авивского университета утверждают, что решения Верховного суда зачастую принимаются под влиянием «мифа национальной безопасности», поэтому в атмосфере тяжелого кризиса судьи, рассматривая иски жителей контролируемых территорий, как правило, склонны выносить решения, не противоречащие позиции военных властей. Далее эти исследователи утверждают, что «судьи склонны воспринимать существующий в обществе консенсус по вопросам национальной безопасности как однозначное руководство к действию»16.
По утверждению иерусалимского правоведа Давида Кречмера, «судебные постановления, касающиеся разрушения домов, характеризуются ярко выраженным нежеланием судей вмешиваться в решения, принимаемые армейскими командирами, которые аргументируются соображениями национальной безопасности»17. Готовность судей безоговорочно принимать на веру версии и свидетельства, преподносимые органами безопасности18, проистекает из ментального состояния, в котором пребывает общество, и которое порой приводит к серьезным судебным ошибкам. Ярким примером подобной ошибки является приговор по делу Изата Нафсу (Izzat Nafsu), когда офицер израильской армии черкесского происхождения был осужден за шпионаж на основании признания, вырванного у него, как выяснилось позднее, при помощи недозволенных методов ведения следствия19. Вне всяких сомнений, некоторые приговоры опирались на ложные показания оперативников и следователей ШАБАКа. По мнению профессора права Леона Шелефа (1934–2003), не исключена вероятность, что на судебном разбирательстве по делу об убийстве подростка Дани Каца20 также сказалось ментальное напряжение, в котором пребывало израильское общество, и, в результате, следователи и судьи обвинили в убийстве представителей национального меньшинства (израильских арабов). Судебная система, по его мнению, руководствовалась скрытой или явной «концепцией», согласно которой речь шла о террористическом акте, совершенном на националистической почве21.
Д. Бар-Таль и Д. Якобсон объясняют глубинный характер «ментального чрезвычайного положения» тем фактом, что в течение двух тысяч лет еврейский народ был вынужден вести борьбу за существование. Погромы, изгнания, преследования и разразившийся лишь несколько десятилетий назад Холокост не могли не наложить свой отпечаток на национальный менталитет еврейского народа. Ощущение угрозы и незащищенности стало играть основополагающую роль в самосознании нации. Это мировосприятие лишь усугубилось вследствие непрекращающихся войн с арабским миром. Таким образом, «безопасность превратилась в центральный фактор, который направляет общественную и политическую жизнь страны, влияет на ее экономику, определяет повестку дня в государстве и сказывается на системе общественных взаимоотношений». Д. Бар-Таль и Д. Якобсон также отмечают, что не существует другой страны, в которой тема безопасности была бы настолько важной, и в которой незащищенность длилась бы столь долго и затрагивала бы все сферы коллективного существования. Неслучайно, что и ведущие израильские политики, и рядовые граждане этой страны определяют безопасность как «святыню» (в частности, это понятие – кдушат хабитахон – использовал в свое время Д. Бен-Гурион)22.
Проведенные исследования также указывают на разделяемую большинством граждан глубокую убежденность в том, что безопасность является наивысшей ценностью. Так, например, в опросе, проведенном в 2001 году М. Шерманом и Ш. Шавитом, 75% респондентов отметили, что в период государственного кризиса важнее «ввести по соображениям безопасности цензуру и ограничения на обнародование информации», чем оберегать «ценность сохранения свободы слова в СМИ». Лишь треть опрошенных считали, что в период кризиса средства массовой информации «должны подвергать критическому разбору деятельность политической системы и общественных институтов, подобно тому, как это происходит в мирное время»; 61.8% респондентов заявили, что в подобной ситуации СМИ обязаны «наложить на себя ограничения и снизить накал критики в адрес властей или даже полностью отказаться от нее до тех пор, пока кризис не будет преодолен»23.
Пример Израиля, где чрезвычайное положение не отменяется со дня основания государства, наглядно иллюстрирует различие между затянувшимся и временным чрезвычайным положением. Трудно не заметить различие между чрезвычайным положением, объявленным на несколько месяцев или лет (подобно тому, как это происходило в Великобритании и США во время Второй мировой войны), и чрезвычайным положением, длящимся десятилетиями. Напрашивается вопрос о том, соответствует ли сложившаяся в Израиле ситуация концепции, лежащей в основе понятия «чрезвычайное положение» и подразумевающей, что речь идет о чем-то из ряда вон выходящем, временном и исключительном.
Национальная безопасность и гражданские свободы
Напряженность между властью закона и «соображениями безопасности» зачастую приводит к попранию гражданских прав и посягательствам на свободу личности – святая святых либеральной демократии. Иерусалимский правовед Мордехай Кремницер утверждает, что «определенные воззрения, в основе которых лежит необходимость бороться за собственное существование, могут нанести серьезный ущерб демократическим ценностям». Они могут поставить под удар права и свободы отдельных граждан, поскольку люди, как правило, склонны «соглашаться с нарушением демократических принципов, надеясь, что это не коснется лично их»24. По утверждению судьи Ицхака Замира, чтобы не допустить ситуации, при которой приоритетность соображений безопасности станет поводом для посягательств на права граждан, необходимо рассматривать проблему национальной безопасности в более широком контексте, поскольку только в этом случае вышеупомянутая приоритетность приобретет относительный характер и не затмит свободу и права отдельно взятой личности25. И. Замир отвергает мнение, согласно которому национальной безопасности придается абсолютный статус, в то время как любое нарушение либеральных прав и свобод становится оправданным, если только оно совершается во имя защиты государства. Судья Шимон Агранат (1906–1992) также призывал к соблюдению равновесия между соображениями безопасности и гражданскими свободами. Он считал неверным утверждение, будто безопасность государства является общенациональным интересом, в то время как свобода личности – лишь частным делом каждого конкретного человека. По его мнению, в соблюдении гражданских прав заинтересован не только индивидуум, но и государство в целом, а потому нельзя «по умолчанию» отдавать предпочтение «интересам безопасности» в том случае, если они сталкиваются с гражданскими правами личности26. Мордехай Кремницер утверждает, что в ситуации, когда интересы безопасности вступают в конфликт с какими-либо «другими интересами» (права человека и гражданина, к примеру), как правило, необходимо юридическое вмешательство в пользу «других интересов», поскольку «в столкновении между интересами, обладающими первостепенной значимостью, такими как государственная безопасность или человеческая жизнь, и любыми другими интересами, последние беззащитны перед угрозой попрания или, по крайней мере, существенного снижения их ценности». М. Кремницер добавляет: «Не стоит опасаться, что забота о безопасности отойдет на второй план. Стремление к жизни и инстинкт самосохранения не позволят этому случиться»27.
«Демократическая дилемма» в вопросах безопасности наглядно проявляется в сфере сбора разведывательной информации и работы спецслужб. С. Шпиро отстаивает точку зрения, согласно которой деятельность силовых структур имманентно противоречит самой сути демократии. Окутывающий работу спецслужб покров секретности создает опасность того, что они будут действовать незаконными методами, ущемляя свободу граждан. В свою очередь, в основе демократии лежат открытость и ответственность перед электоратом. Народные избранники работают на виду у всех и время от времени нуждаются в том, чтобы граждане высказывались в поддержку их решений28.
В наиболее либеральных конституциях и декларациях, как правило, есть параграфы, предусматривающие особые ситуации, когда нарушение основополагающих гражданских прав во имя обеспечения государственной безопасности является допустимым. Например, Европейская конвенция о правах человека позволяет посягнуть на свободу личности, если того требует национальная безопасность29. Подобным же образом демократическая конституция Германии попирает свободу политических организаций, позволяя объявить партию вне закона в том случае, если она стремится «причинить ущерб основам свободного демократического строя, или устранить его, либо поставить под угрозу существование Федеративной Республики Германии»30.
И, действительно, истории известны случаи, когда наиболее устойчивые демократические режимы допускали серьезные нарушения личных и гражданских свобод в периоды военных кризисов. Во время гражданской войны в США президент Авраам Линкольн (1809–1865) отошел от основополагающего принципа, запрещающего несанкционированные аресты, и отдал распоряжения задержать, без суда и следствия, десятки тысяч людей, заподозренных в «недостаточной преданности»31. Во время Первой мировой войны в США был принят Закон о шпионаже, под прикрытием которого арестовывали не шпионов, а пацифистов, распространявших листовки, содержавшие антивоенные лозунги и протесты против всеобщей мобилизации32 (во время Вьетнамской войны происходило то же самое). В ходе Второй мировой войны в лагеря были помещены сто двадцать тысяч американцев японского происхождения, проживавших на западном побережье США и выселенных из этого района, поскольку он был объявлен «закрытой военной зоной»33. Все эти граждане, в силу своего происхождения, были заподозрены в недостаточной лояльности по отношению к государству. Их обвиняли в шпионаже и террористической деятельности, в установлении контактов с японскими военными судами, что, якобы, позволяло им разрабатывать план нападения на американский флот и порты. Кроме того, утверждалось, что в силу практической невозможности в сжатые сроки отличить лояльных граждан от тех, которые замышляют какие-либо диверсии, следует арестовать всех этнических японцев. Как выяснилось впоследствии, не было ни малейшей необходимости лишать такое количество граждан их прав и свобод. Все подозрения оказались необоснованными, так как ни один американский гражданин японского происхождения, в конечном итоге, не предстал перед судом и не был осужден. Необходимо отметить, что в первой половине 1940 х годов американцы германского и итальянского происхождения не подвергались арестам, и их права не нарушались. Видимо, аресты живших в США этнических японцев «в целях защиты государства» были вызваны расистскими установками, а вовсе не требованиями безопасности. В 1980-е годы Конгресс США принял большинством голосов резолюцию, которая гласила, что эти аресты являлись «вопиющей несправедливостью», лишенной каких бы то ни было оснований и произошедшей в результате военной истерии и наличия предрассудков34. В 1989 году Конгресс распорядился выплатить пострадавшим компенсации за несправедливые гонения на общую сумму 1 миллиард 250 миллионов долларов. В Великобритании в ходе Второй мировой войны также совершались действия, которые являлись вопиющим нарушением гражданских прав: административные аресты иностранцев, перлюстрация почты, широкомасштабное прослушивание телефонных разговоров35. И, как уже было сказано, преследование «коммунистов», а фактически – социалистов, либералов, атеистов, левоориентированных представителей интеллигенции и журналистов, в эпоху маккартизма также является примером серьезных нарушений прав человека, имевших место в истории американской демократии и совершавшихся «в интересах безопасности».
Когда стало известно о том, что под предлогом обеспечения безопасности ущемлялись права граждан, в январе 1975 года Сенат учредил специальный комитет под председательством сенатора от штата Айдахо Фрэнка Черча с задачей ответить на вопрос о том, осуществляли ли сотрудники спецслужб какую-либо «незаконную, неподобающую или нарушающую этические нормы деятельность», а также представить рекомендации по устранению и исключению впредь возможности таких нарушений36. Комиссия установила, что в 1960-е и 1970-е годы силами безопасности было открыто около полумиллиона дел и подготовлены насчитывавшие десятки тысяч имен списки граждан, которых следовало задержать в случае объявления чрезвычайного положения (в частности, в них значились члены студенческих организаций и радикально настроенные афроамериканцы). Лишь некоторые из них совершили какие бы то ни было правонарушения, оправдывавшие столь пристальное наблюдение за их жизнью.
За терактами 11 сентября 2001 года последовала волна ограничений гражданских прав и свобод, причем, произошло это не только в США, но и в других демократических странах. В США значительно увеличились масштабы прослушиваний телефонных разговоров, а колледжам было предписано передавать в спецслужбы информацию об иностранных студентах. Во Франции полиция получила право производить обыски в домах и машинах, не имея на это ордера. В Германии новые «законы безопасности» открыли спецслужбам доступ к электронным почтовым ящикам и банковским счетам частных лиц, а также обеспечили возможность предавать граждан суду за публичную поддержку террористических организаций (даже если они не состоят в подобной организации и не замешаны в терактах). В Великобритании специальными указами были разрешены административные аресты на неограниченный период времени.
В Израиле также присутствует постоянный конфликт между требованиями безопасности и правами личности. Судья Ицхак Замир говорил о том, что «с момента основания государства борьба за существование требует от общества расплачиваться правами человека». В противовес этому, М. Кремницер высказывается следующим образом: «Это весьма проблематичное позиционирование интересов, поскольку чрезвычайно трудно вообразить ситуацию, при которой общепринятое соблюдение прав человека может привести к гибели нации и уничтожению государства. … Подобная постановка вопроса бросает тень на права человека, выставляя их носителями смертельной угрозы для государства в целом»37. Судья Аарон Барак высказался подобным же образом: «Права человека вовсе не являются могильщиком нации»38.
«Соображения безопасности» серьезно ущемляют права израильских арабов, которые часто подозреваются в отсутствии должной лояльности из-за своих культурных, религиозных, языковых и национальных связей с арабскими государствами. Рассматривая израильских арабов как потенциальную «пятую колонну», режим военных комендатур в 1948–1966 годах налагал ограничения на свободу передвижения, слова, объединений и демонстраций этой группы населения. После 1966 года по отношению к израильским арабам продолжали применяться различные санкции, которые являлись грубейшим нарушением гражданских прав: административные аресты, депортации, закрытия газет, нарушения свободы объединений и политических организаций, и все это на основании Уложений об обороне (чрезвычайные ситуации)39. Как и в случае с гражданами США японского происхождения, преступления, направленные против государства, которые были совершены представителями этого этнического меньшинства, являлись весьма и весьма немногочисленными, нарушались же права сотен тысяч людей.
Гражданские права еврейских граждан Израиля также порой нарушались по соображениям безопасности, хотя они, как правило, в большей степени согласовывались с законодательством и носили гораздо менее серьезный характер. В частности, освещение вопросов безопасности в средствах массовой информации подвергалось цензуре, а многолетние запреты на телевизионные интервью с представителями палестинского движения сопротивления лишали общественность доступа к информации. В отдельных случаях допускалось прослушивание телефонных разговоров, подвергались запрету собрания и демонстрации политических организаций праворадикального толка (среди них движения «Ках» и «Кахане хай»)40 под предлогом соблюдения общественного порядка и защиты демократического режима.
Яркий пример возможного противоречия между уважением к правам личности и соображениями безопасности можно обнаружить в решении Верховного суда, принятом в январе 1996 года. В соответствии с этим решением прошение Маркуса Клинберга, осужденного за шпионаж, о досрочном освобождении из заключения в связи с тем, что он, якобы, смертельно болен, было отклонено41. В постановлении было сказано, что М. Клинберг не подлежит освобождению в связи с «реальной угрозой безопасности государства»42. Этот случай иллюстрирует невыдуманную дилемму, с которой пришлось столкнуться Верховному суду Израиля. Спустя некоторое время судьи пересмотрели свое решение, постановив, что речь идет о невысокой степени угрозы безопасности страны, в то время как пребывание под стражей наносит старому и больному человеку серьезный вред, и постановил освободить Клинберга на условиях ограничения его контактов с окружающим миром43.
В 1980-е и 1990-е годы внимание общественности было сосредоточено на вопросе применения пыток к террористам, которых допрашивали следователи израильских спецслужб. Рост интереса к данной теме последовал за публикацией выводов Комиссии под председательством судьи М. Ландоя, обнаружившей, что сотрудники Общей службы безопасности (ШАБАКа) незаконно пытали задержанных. Комиссия постановила, что «давление на подследственного ни в коем случае не должно принимать форму физических истязаний или серьезного унижения, способного лишить его человеческого облика», но при этом сохранила за спецслужбами право «при определенных обстоятельствах отступать от принципа, согласно которому следствие не должно сопровождаться физическим воздействием на подозреваемого». В секретном отчете Комиссии устанавливалось «как, когда и каким способом» можно отступать от вышеуказанного принципа. Однако выводы Комиссии Ландоя не поставили точку в дискуссии о вопросе допустимости пыток. В 1999 году Верховный суд наложил запрет на их применение (включая и такие меры воздействия, как длительное лишение сна), аргументировав свой вердикт необходимостью сохранять «человеческий облик» и соблюдать «моральные принципы ведения войны и при проведении следственных действий». Вместе с тем, Верховный суд также не исключил возможность применения силовых мер воздействия к подозреваемым, в случае если речь идет о поимке преступника, замышляющего убийства или террористические акты (так называемая «бомба с запущенным часовым механизмом»), исходя из первоочередной необходимости спасения человеческой жизни. В случае, когда применение пыток диктовалось «необходимостью спасения жизни», сотрудникам спецслужб не предъявят обвинения и они не предстанут перед судом, несмотря на то, что с формальной точки зрения их действия были незаконными. Об остроте данной дилеммы свидетельствуют и высказывания судей Верховного суда: «Нам было непросто вынести вердикт по этим искам. По правде говоря, с юридической точки зрения, решение представлялось совершенно очевидным. Но мы – часть израильского общества. Мы знакомы с его тяготами. Его история – часть нашей жизни. Мы не находимся в башне из слоновой кости. Мы живем жизнью нашей страны. Нам известна тяжелая реальность террора, в которой все мы вынуждены существовать. Нас беспокоит вероятность того, что наш вердикт затруднит борьбу с террористами. Но мы все же остаемся судьями»44.
Следует отметить, что споры о том, допустимы ли при чрезвычайных обстоятельствах пытки (или умеренное физическое воздействие), не стихают и в странах демократического Запада с того момента, когда на него обрушилась волна террористической активности. С одной стороны, противники жестокого обращения с подследственными ссылаются на принятую в 1984 году Конвенцию ООН против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания и на Европейскую Конвенцию о защите прав человека и основных свобод от 1950 года, в которых категорически исключается возможность применения пыток – даже, если речь идет о войне или чрезвычайной ситуации45. Они утверждают, что допущение применения подобных мер «в исключительных случаях» приведет к утрате контроля над происходящим – ведь не существует четкого ответа на вопросы «что является исключительным случаем?» и «кого считать ‘бомбой с запущенным часовым механизмом’?». По их мнению, пытки представляют собой попрание человеческого достоинства и поэтому, даже когда идет речь об «исключительных случаях», не могут считаться законными мерами в демократической стране, уважающей права человека. Тем не менее, даже приверженцы этой точки зрения иногда готовы признать, что может сложиться ситуация, при которой не следует наказывать сотрудников спецслужб, сумевших выбить признания, позволившие схватить террориста до совершения им задуманного злодеяния. Сторонники законодательного урегулирования этого вопроса (которое может следовать тому же принципу, что и рекомендации Комиссии под руководством судьи Ландоя) утверждают, что «необходимость спасения жизни» – понятие спорное, поскольку в его основе лежит расчет на то, что в случае надобности категорический запрет на применение пыток будет проигнорирован, и при этом нарушитель закона не понесет наказание. С их точки зрения, лучше было бы четко и скрупулезно определить законодательным путем, что следует считать «исключительными случаями». При этом, даже те, кто ратует за оказание на подследственных физического воздействия в чрезвычайных ситуациях, согласны с тем, что пытки, по сути своей, – мера варварская и порочная.
Следует отметить, что ограничение индивидуальных свобод из соображений безопасности чаще всего находит поддержку – как законодательную, так и судебную. Так, в решении Верховного суда по делу 153/83 Алан Леви против командующего Южным округом израильской полиции сказано: «Право на проведение демонстраций может вступать в противоречие с правом человека на физическую неприкосновенность, а также с общественными интересами, которые заключаются в обеспечении правопорядка и поддержании демократического строя». В решении Верховного суда по делу 680/88 Меир Шницер и другие против главного военного цензора и министра обороны сказано: «Принципы государственной безопасности, общественного спокойствия и правопорядка могут противоречить принципам свободы передвижения, свободы слова и человеческого достоинства». По поводу ограничения свободы объединений еще в 1960-е годы было сказано следующее: «Ни один демократический строй не примет и не признает движение, подрывающее основы этого строя. Любое государство обладает элементарным правом защищаться от внешних врагов и их последователей, которые задались целью разрушить это государство изнутри»46. В 1986 году данная позиция легла в основу поправки к Основному закону о Кнессете, позволяющей лишить партию права на участие в выборах в том случае, если ее программа содержит расистские, антидемократические заявления, или если она не признает Израиль в качестве «государства еврейского народа».
В статье, опубликованной в 2002 году, судья Аарон Барак призвал оберегать хрупкий баланс между соблюдением прав человека, признаваемых любым демократическим режимом, и защитой интересов безопасности государства. Он указал на необходимость административных арестов, если того требуют соображения безопасности, и даже допустил возможность нанесения ущерба достоинству человека и ограничения его свободы в ходе следствия в случае, когда эти меры «служат для достижения достойной цели [иными словами, для обеспечения безопасности] и не являются непропорциональным применением силы». Вместе с тем, он решительно высказался против арестов, направленных на захват заложников, которые должны послужить «разменными картами» на переговорах с врагом, а также категорически отверг идею применения пыток к подследственным. Принцип сбалансированного подхода к дилемме защиты прав человека в условиях угрозы безопасности граждан А. Барак сформулировал следующим образом: «Невозможно обеспечить желаемый баланс, когда все средства брошены на защиту прав человека, как будто проблемы террора не существует; и невозможно обеспечить желаемый баланс, когда все средства брошены на обеспечение безопасности страны, как будто не существует задачи защиты прав человека» 47.
  1   2   3


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница