На всякого мудреца довольно простоты



страница5/16
Дата04.05.2016
Размер3.34 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

Были и байки об Игоре Соловьеве


Игорь Александрович Соловьев - одна из наиболее экзотичных фигур НИИГА- ВНИИОкеангеология. Это - маленький, подвижный как ртуть и крепкий как корень кедрового стланника, человек с копной густых и кудрявых (сейчас, конечно, уже седых) волос, при появлении которого всегда начинается удивительная неразбериха, смех и веселье. Он брызжит неиссякаемым оптимизмом, энтузиазмом, добротой и самопожертвованием. В буквальном смысле, для друга готов снять с тебя последнюю рубаху. Говорит очень громко (чему способствует, кроме его сангвинического темперамента, некоторая природная тугоухость), слегка заикаясь и постоянно дергая за рукав или ударяя кистью своего собеседника чуть выше локтя, так что если во время не уклоняться или не подставлять разные бока, то рискуешь заиметь синяки. Об Игоре можно рассказывать бесконечно. Вот некоторые истории о нем - смешные и не только.
История первая (очень нервная). Про войну и про бабушку.

Когда началась Великая Отечественная война, Игорь с мамой и бабушкой жили в доме №5 по Невскому проспекту - вход со двора. В этом здании вплоть до самой перестройки находился известный всем ленинградцам магазин школьных товаров с тетрадками в линейку и клеточку, прописями, учебниками, линейками, атласами и глобусами. Последние украшали витрину магазина. Сейчас в этом помещении расположен какой-то новомодный современный «маркет», кажется, подарков, в который простому человеку и заходить-то страшновато.

1 сентября 1941 года Игорь пошел в первый класс. Школа находилась недалеко - на другой стороне Невского проспекта c входом под арку дома N14 , который был построен в 1938 году в эклектическом духе, сочетающим, с моей точки зрения, элементы северного модерна и тяжеловесного стиля тоталитаризма, свойственного архитектуре Германии времен III рейха. Сейчас на стене этого дома около этой самой арки имеется надпись белым по синему фону «При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна», просуществовавшая без малого все 900 дней ленинградской блокады, начавшейся, как известно, 8 сентября 1941 года, то есть через неделю после того, как мама и бабушка привели Игоря в школу.

Окружающий мир изменился коренным образом или, используя игру слов, мира уже не было - была война. Начались бомбежки и эвакуация детей из осажденного города. Мать Игоря не хотела уезжать. В конце концов, его с другими маленькими детьми все-таки отправили по дороге жизни на Большую Землю. Игорь, будучи мастером мимики и телеграфного стиля изложения разговора, рассказывает: «Бабушка буквально вытолкнула меня в колонну эвакуирующихся детей; я орал и цеплялся за ее юбку». Его мама, кажется, жила в это время в Москве.

Потом была длинная изнурительная дорога, голод, холод с полным сумбуром в голове: «Неужели это - правда? Неужели это происходит со мной? Где мама, где бабушка?». В детстве, как все мы знаем, время вообще движется не столь быстро, как в дальнейшем, не «свистит за ушами»; дни кажутся длинными, поскольку все время узнаешь и происходит что-то новое. Но даже и в более зрелом возрасте смена привычной обстановки и особенно переезды как бы «удлиняют» сутки, делают их более продолжительными, поскольку получаешь много новых впечатлений, отличных от накатанного, привычного образа жизни. А уж в детстве....!

Наиболее ярким впечатлением всего путешествия для Игоря явилась переправа на барже, происходившая, вероятно, в районе города Куйбышева (Самары), вблизи моста через Волгу. Когда баржа с детьми, их сопровождающими и нехитрым скарбом была близка к левому берегу реки, налетели мессершмитты и началась бомбежка. Впрочем, бомбили не их баржу, а мост через Волгу и некоторые другие более серьезные суда. Однако досталось и барже: взрывная волна попортила оснастку судна, несколько человек оказались за бортом, кроме того, были повреждены две бочки с продуктами: одна с растительным жиром, другая - с сахарной патокой. Все дети находились в трюме, но Игорь каким-то образом оказался на палубе. Вероятно, голодного мальчика гипнотически притягивали к себе бочки со съестным. И подвезло - «подлохматило», как любит и сейчас говорить герой нашего рассказа. Игорь бросился к бочке с патокой и, совершенно не обращая внимания на вой снарядов и общее смятение, стал двумя руками отправлять себе в рот сладкую массу. «Никогда я не ел ничего более вкусного!»- вспоминает он. В результате, он, конечно, объелся, и кончилось это резью в животе, поносом и т.д. Ну, что ж, излишества никогда не доводят до добра.

Затем была жизнь в различных детских домах с постоянными побегами, поимками и приводом в детприемники, поскольку Игорь, будучи очень уживчивым, незлобивым, нетребовательным и достаточно послушным человечком, всегда был свободолюбив, не переносил насилья и ходьбу строем. Убежав, он каждый раз прибивался к какой-нибудь группе таких же пареньков, обитавших около железнодорожных станций вблизи эшелонов, отправлявшихся на фронт. Советские офицеры и, особенно, солдаты жалели мальчишек, гладили их по бритым либо уже успевшим зарасти космами головам, кормили солдатской кашей. Когда я был с Игорем в поле, то поразился, как быстро он ест - даже быстрее меня, а таких людей я встречал очень редко. На вопрос, как это у него получается, Игорь ответил: «З-з-знаешь, Ж-ж-женя, когда т-тебе отваливают пайку г-горячей каши, например, в кепчонку, а затем ты сразу же бежишь и обжигаясь ешь на бегу, потому что ждешь, когда старшие пацаны дадут тебе по б-башке, ты еще и быстрее хавать научишься. А я всегда был самый младший и маленький на разъездах около эшелонов».

Находясь за Волгой, Игорь все время думал о родном городе и старался по мере сил двигаться на запад. Правдами и неправдами иногда удавалось проехать в нужном направлении. Наконец, уже ранней весной 1944 года оказался он в Ленинграде. Вместе с такими же мальчишками-беспризорниками, Игорь первое время жил в одном из разрушенных домов недалеко от Московского вокзала. Как они питались и выживали, знает один бог. Перроны на вокзале в те времена были деревянными, и мальчишки, лазая под ними, собирали упавшие туда окурки. Игорь, правда, не курил и тогда. Пробовал - не понравилось. Делали самокрутки - меняли на еду, подворовывали, бегали от мильтонов.

Был и такой случай. Как-то Игорь шлялся по перрону, прикидывая, у кого бы раздобыть пожрать. Вдруг к нему подошел человек в темносиней суконной форме НКВД, в руках у него был листок бумаги с фотографией и каким-то текстом. Посмотрев сначала на фото, а потом на Игоря, военный сказал: «А похож!» и схватил его за руку. Изловчившись, Игорь укусил руку военного и дал стрекача. Как потом выяснилось, отец Игоря, разошедшийся с матерью еще до войны, искал пропавшего сына по просьбе бабушки. А был он офицером той легендарной организации, которую Богомолов описал в своем замечательном бестселлере «В августе сорок четвертого (Момент истины)» и которая называлась «СМЕРШ», т.е. «Смерть шпионам». После войны был он в звании полковника этого подразделения и затем состоял в личной охране Ким Ир Сена.

Так вот, отец Игоря по своим каналам составил листовки для работников НКВД и милиции, где была фотография Игоря и описание его примет, среди которых были и такие: «любит подвижные игры, танцы и массовые скопления народа». Эта листовка и сейчас есть у Игоря. Тогда, конечно, мальчишка знать этого не мог, а потому испугался и убежал.

За время отсутствия Игорь совсем забыл город, впрочем, он его и раньше-то не знал, поскольку покинул в возрасте всего восьми лет. Не помнил он и название улицы, на которой жил. Ребята ходили по Невскому проспекту не дальше его пересечения с Литейным, в крайнем случае, - до Фонтанки. Но как-то раз, оказавшись один (что бывало редко), Игорь перешел Аничков мост и пошел в сторону Адмиралтейства. Когда он оказался около своей школы, в голове что-то включилось и сработало. Как сомнамбула, он перешел на другую сторону Невского проспекта, дошел до дома N5, свернул под арку, вошел в одну из парадных и поднялся на нужный этаж. Толкнул дверь, она была не заперта. На кухне сидела и как раз пила чай его бабушка. Конечно, она, наверно, вскочила, ойкнула: «Ой, я знала, что ты жив!» и разбила чашку. Но это ведь к счастью - бить чашки!

Так закончилась эта невымышленная история. Когда я ее пересказываю кому-нибудь, у меня всегда в конце повествования перехватывает горло, хотя я не очень-то сентиментальный человек. Впервые услышав эту историю от Игоря в поле, я сказал: «Да ведь это - замечательный сценарий. Почему ты не расскажешь его своему сводному брату - Сергею». К тому времени Сергей Соловьев уже был довольно известным режиссером, он поставил фильм «Станционный смотритель» и какой-то еще. Игорь ответил: «Как-то раз, находясь у брата в Москве, я рассказал ему эту историю. Прослушав, он ответил примерно так: «Не пойдет, не интересно. Сентиментально и нет правды жизни». Что ж, режиссерам виднее.


История вторая (уже бытовая). Корейский пушистый крокодил.

Года через два после войны бабушка как-то сказала Игорю: «С кем ты хочешь временно пожить: с мамой или папой». Деталей не знаю; вероятно, так сложились тогда обстоятельства. Игорь поинтересовался, где будут находится мама и где папа. Он знал, что они живут в Москве, но раздельно. Оказалось, что папа едет с новой семьей в Северную (социалистическую) Корею, где будет состоять в личной охране руководителя страны товарища Ким Ир Сена - большого друга всего Советского народа и лично товарища Сталина. Думать не пришлось. «Конечно, в Корею!»,- закричал Игорь.

Потом было длинное, муторное, но интересное путешествие по железной дороге (КВЖД) до Пхеньяна и совсем новая неизвестная обстановка. Среди всех впечатлений, полученных нашим героем за время пребывания в Корейской Народной Демократической Республике (КНДР), наиболее яркими остались поездка вдвоем с личным водителем отца на американском “виллисе” (он же, в последующем, наш «ГАЗик-козел») и один из приемов у Ким Ир Сена. Дело в том, что во время упомянутой поездки шофер остановил машину около какого-то невзрачного деревянного дома и велел Игорю подождать его с полчаса, не вылезая из машины. Конечно, подвижному пареньку очень быстро надоело сидеть в машине, и он решил посетить запретное деревянное жилище. Как выяснилось, это был к тому времени еще не закрытый, полулегальный дом, где молодые кореянки оказывали определенные услуги лицам противоположного пола.

А во время приемов у корейского вождя хорошо кормили, к тому же Игорь таскал на закорках сына и будущего преемника Ким Ир Сена - теперешнего Ким Чен Ира. Последнему было тогда года четыре - он родился в 1944 году и был ровесником младшего брата Игоря - Сергея Соловьева.

После возвращения в Ленинград к бабушке Игорь продолжил учебу в той же средней школе на Невском проспекте. Он сидел за одной партой и сдружился с Жуковым. Жукова звали не так, как чеховского героя - Ванька, а совершенно обалденно - Рамзай. Родители его были геологи и проводили много времени в экспедициях на Кольском полуострове, откуда, вероятно, и привезли это странное имя - поскольку иностранец капитан Рамзай был одним из первых исследователей этого края. Кстати (или некстати), Рамзай Жуков по сей день работает во ВСЕГЕИ имени А.П.Карпинского. Недавно я видел его на первом этаже лабораторного корпуса, где он с увлечением рассказывал коллеге близкого возраста о каких-то пенсионных льготах либо инвалидности.

Дружба с Жуковым определила дальнейшую послешкольную судьбу Игоря - он пошел с Рамзаем в Горный институт, поскольку всегда был человек крайне компанейский: куда друзья, туда и он. Когда родители Жукова были в отъезде, он оставался, так же как и Игорь, с бабушкой. И мальчишки делали уроки и ели то у бабушки Игоря, то у бабушки Рамзая.

По-видимому, прокуренная рамзаева бабушка была философом и юмористкой. Она прозвала Игоря «корейский пушистый крокодил». Почему корейский? Не сложно. Потому, что Игорь приехал из Кореи. А почему пушистый? Потому, что он ходил в подаренном корейскими товарищами пальто с пушистым воротником какого-то экзотического зверя. Теперь, почему крокодил? Да потому, что Игорь отличался замечательным аппетитом, ел быстро и мог съесть что угодно и в любой последовательности.

Вот и вся историйка. В качестве послесловия. Став геологами, Игорь и Рамзай как-то вместе работали в поле в Якутии и прославились тем, что, когда осталась только пшенная каша, ели ее по-прежнему с аппетитом и помногу. За что получили прозвища соответственно - Малый и Большой Пшены (Рамзай выше Игоря на целую голову).


Истории предполевые.

1. Медосмотр, или «Доктор, я Вас вижу».

Как-то раз перед поездкой в Северную Якутию (страшно сказать!) лет 50 тому назад, Игорь вместе с одним из коллег - рыжим техником-геологом с ласковой фамилией Пчелкин отправился на медосмотр в поликлинику имени Чудновского, что по левую руку за Калинкиным мостом, как перейдешь реку Фонтанку.

Стоял жаркий июньский день, было под 30°. Полнейший штиль. Народ на улице старался по возможности находиться на теневой стороне; асфальт плавился, от него парило. Да что там говорить, сами знаете, как тяжело в такие дни находиться в городе. Однако друзей мучила жажда не только по причине мощного антициклона, в сферу влияния которого попал родной город. Вечером прошедшего дня они несколько злоупотребили крепкими напитками. Конечно, плюнули бы они сегодня на медосмотр и отправились куда-нибудь под тень тополей или лип, где подчас уютно так располагаются ларечки с холодным пивом и вяленой рыбкой. Но был полный дефицит времени - вот и спеши в эту Чудновку. К тому же и пива выпить не получается, поскольку в карманах гуляет ветер, которого так не хватает в окружающей душной атмосфере.

Итак, две понурые мужские фигуры (один - метр шестьдесят «с кепкой», другой - амбал под метр девяносто) перешли Калинкин мост и, свернув налево, нырнули в маленький тенистый дворик, а затем - в относительную прохладу поликлиники.

Когда наши герои подошли к двери кабинета с надписью «Хирург», то стало ясно, что ждать своей очереди придется долго. Поэтому Игорь, подхватив своего друга-громилу под руку, без особой дикции выпалил: «О-о-о-с-собый с-с-случай...», затем после паузы на всякий случай добавил более внятно: «Т-т-только с-с-справка.. Мы - п-пулей...». После чего оба с завидной для их состояния быстротой оказались в кабинете врача.

Сухонький и седенький врач-хирург, по-видимому, давно перешел границу пенсионного возраста. Ох, уж эта жарища! Чувствовал он себя, мягко говоря, неважно. Потому - махнул рукой на то обстоятельство, что в кабинет зашли сразу два человека, лопотавшие какую-то чепуху по поводу своего совместного вторжения.

Первым пошел на осмотр Пчелкин. Игорь в это время сидел на стуле напротив, было скучно. Последовала команда врача: «Станьте ко мне спиной. Наклонитесь, спустите брюки и трусы , да-да, и трусы тоже». Когда длинный Пчелкин наклонился, лицо его оказалось напротив лица Игоря, каких-нибудь сантиметрах в тридцати. Мутные глаза Пчелкина встретились с глазами Игоря. Поскольку он хорошо знал своего коллегу, то прошептал: «Только молчи - ничего не говори!». Но было поздно. Игорь уже открыл рот, адресуясь к врачу, наблюдавшему Пчелкина с противоположной (тыловой) стороны: «Д-д-доктор, я В-в-вас в-в-вижу!». Врач почувствовал металлический вкус во рту, в сердце закололо: «Сколько Вам лет?». На что Игорь, как поклонник телеграфного стиля изложения своего мыслительного процесса, заявил: «Т-т-тридцать т-т-третьего...». (Он имел в виду, что родился в 1933 году). Врач, наставив на Игоря свою худую длань, ответствовал: « А Вас осмотрит медсестра».

Но это еще не вся байка. Когда доктор, борясь с жарой и недомоганием, подписал листки медосмотра, то вновь ощутил: опять накатило! И, потеряв сознание, грохнулся на пол. Есть версия, что этому поспособствовал брошенный на него исподлобья взгляд рыжего Пчелкина, который будто бы обладал магнетическим действием. Но это уже действительно байка. В этот момент медсестры в кабинете не было. Возможно, она после осмотра Игоря была под впечатлением и потому решила помечтать. Но нужно было что-то делать. Игорь - человек действия и принимает решения моментально (думает, правда, обычно потом). Указав на стоявшие в углу носилки, он предложил Пчелкину положить на них «утомленного солнцем» и пациентами доктора и вынести из кабинета. Что и было с блеском исполнено.

Реакция очереди в коридоре была неоднозначная: кто негодовал и грозился дать в морду, кто хохотал и даже хлопал в ладоши, но все сходились в одном: «Во дают! Мало того, что они без очереди влезли, так еще и доктора ухайдакали!».


2. «Я - яп-п-понский измеритель

Как-то так получалось, что периодически в жизни нашего героя имели место или, если хотите, в его жизнь вторгались, восточные (точнее, юго-восточные) мотивы. Это, во-первых, - уже описанное путешествие в Корею. Затем (здесь мы не будем на этом останавливаться подробно) взаимодействие (именно непосредственное взаимодействие) Игоря со старинной китайской вазой (вероятно, теперь баснословной цены), в результате чего она перестала существовать как материальная ценность, то есть попросту превратилась в груду обломков. Произошло это в квартире одного из сокурсников Игоря - сына талантливейшего дирижера со всесоюзным именем, где студенты Горного института пели хором. После чего Игорь больше на этих репетициях не присутствовал.

Ниже пойдет речь о японской тематике. Дело в том, что дядя Игоря, работавший конструктором, как-то подарил ему перед полем замечательный никелированный измеритель из настоящей японской готовальни с японскими же иероглифами. При геологической съемке часто приходится снимать с топоосновы расстояние между точками. Это удобно и, конечно, точнее делать не линейкой, а именно измерителем. Игорь был в восторге и делился со всеми своей радостью, постоянно демонстрируя дядин подарок.

Самолет летел в Северную Якутию, под крылом его «о чем-то пело зеленое море тайги». Группа веселых ребят в геологических костюмах уже прилично, как теперь говорят, «приняла на грудь» крепких напитков: то поколение еще не знало кока- и пепси-колы. При этом Игорь был «веселее» и, как всегда, громогласнее всех, так что пассажиры и временами появлявшаяся в проходе красивая стюардесса (а тогда они только начинали появляться на северных линиях и были в диковинку) с некоторой неприязнью поглядывали на этого живчика. Но самолет уже шел на посадку и особенных замечаний геологам не делали: дескать, слезут с самолета и растворятся в своей тайге. Тут-то Игорь и вспомнил, что давно не показывал своим коллегам замечательный измеритель. Но где он? Начались лихорадочные поиски и, к великой радости окружающих, Игорь замолк. В конце концов он вполне резонно решил, что сферу поисков следует расширить, присовокупив к ней пол самолета. Для этого он встал на четвереньки и начал ползать, внимательно осматривая пространство.

Выйдя в коридор самолета, очаровательная стюардесса увидела, что шебутной паренек-геолог, вместо того, чтобы пристегнуться ремнем и ожидать, когда шасси ударятся о бетон посадочной полосы, проделывает что-то непонятное на полу. Заинтригованная, она подошла к нему поближе, и Игорь вместо искомого измерителя вдруг обнаружил перед собой замечательной формы женские ножки, под стать описанным нашим незабвенным Александром Сергеевичем, однако был настолько поглощен поисками, что не среагировал на их прелесть, решив убрать их с дороги, поскольку они мешали обзору пространства. Посему, взявшись за лакированные туфельки с внутренней стороны, он начал раздвигать их в разные стороны (заметим: совершенно без каких-либо задних, точнее передних, мыслей - Игорь потом клялся в этом, а человек он кристально честный). Стюардесса опешила (любой бы тут опешил): « Вы.... вы..! Что Вы делаете???»,- резонно поинтересовалась она. Сосредоточенный Игорь кратко изложил: «Я - яп-понский измеритель». На самом деле он, конечно, хотел объяснить, что ищет японский измеритель, подарок дяди, что измеритель этот ему позарез нужен в маршрутах, однако, как всегда, использовал свой телеграфный метод изложения мыслей. Но ведь стюардесса ничего не знала ни про измеритель, ни про его потерю, ни, тем более, про метод Игоря излагать свои мысли.

P.S. О реакции стюардессы, последовавшей за действиями и репликой Игоря, нет никаких доподлинных сведений. О ней мы можем только догадываться.



Кабинетные байки на Мойке, 120

1. «М-м-меня м-можешь не ц-целовать».

Когда Юлиан Евгеньевич получил отдельный кабинет на втором этаже лабораторного корпуса, я стал сидеть на его месте на первом этаже в кабинете N60 с синей табличкой «Сектор тектоники». Как войдешь в кабинет - сразу налево, за большим и тяжелым (наверно, дубовым) Госгеолкомовским (?) столом. В кабинете было еще пять рабочих столов с пятью дамами-картографами разного возраста - профессионалами своего дела.

При появлении Игоря в нашей нередко полусонной атмосфере происходило шевеление и оживление. Игорь очень любил целоваться, причем целовался одинаково крепко и с женщинами, и с мужчинами любого возраста и ранга, предварительно объяснив: «С-сейчас я т-тебя целовать буду». Затем следовал железный захват рукой за шею или спину и мощный поцелуй (нередко с царапанием подчас небритой щекой), близкий засосу. Объятия Игоря действительно были крепки и не удивительно - я свидетель того, как в возрасте 49 лет он трижды подтягивался либо висел на перекладине на одной руке. Начинал он всегда справа, где стояло три стола в направлении от двери к окну, затем следовал наш ряд уже в направлении от окна к двери. Я, соответственно, был последний в этой очереди, когда сидевшие впереди дамы, поглядывая в зеркальца, уже кокетливо поправляли последствия внезапного налета. У меня было время подготовиться и иногда я успевал совершить нырок под игореву руку и отстраняясь, говорил, подражая его манере: «М-м-меня м-можешь не ц-целовать!». Но это удавалось не так уж часто - у Игоря всегда была очень хорошая реакция.
2. «З-зайдите к нам, в сектор т-тектоники».

Как-то раз перед нашей поездкой в поле на Новую Землю Юлиан Евгеньевич о чем-то хотел поговорить с Бондаревым и Бурским. Он попросил Игоря договориться о встрече. Игорь пошел в отдел стратиграфии, где работали оба упомянутых исследователя. По рассказам очевидцев, когда Соловьев вошел в кабинет N41 старого здания, где тогда помещался «Отдел стратиграфии» с бессменным его заведующим Валентином Ильичом Бондаревым, последний вместе с Анатолием Зиновьевичем Бурским сидели за столом, на котором были разложены карты и аэрофотоснимки, и оживленно беседовали. Поздоровавшись и подойдя поближе к столу, Игорь сказал, глядя на Бурского: « З-зиновий Анатольевич Б-бондарев, с Вами нужно п-поговорить». «Бурский - я, Бурский!»- сказал Анатолий Зиновьевич, а Бондарев добавил: «Вы что, не видите, - мы работаем». «Хорошо»,- согласился Игорь,-«тогда закончив, спуститесь к нам в сектор тектоники». Последовала немая сцена в духе гоголевского «Ревизора».


Байка последняя (кулинарно-вредная). Об аппетите и пищеварении.

Игорь всеяден, ест помногу и быстро, смакуя и смешивая в любых пропорциях подчас совершенно несовместимые блюда. Каюсь, как-то раз за ужином, будучи не в духе после неудачного маршрута и глядя, как Игорь смешивает первое и второе, я поинтересовался, не добавить ли туда еще компота из сухофруктов для полного букета и гармонии. Приподняв правую бровь, Игорь сказал: «Валяй, в-вкуснее будет!». Я, мерзавец, не удержавшись, бухнул кружку с компотом в его тарелку. Игорь быстро и с аппетитом освоил содержимое, затем, очистив миску краюшкой хлеба, сказал: «Очень вкусно было. Буду практиковать». Мне было стыдно.

На вопрос плохо знающих его людей, почему при таком аппетите он остается сухощавым и жилистым, Игорь серьезно и темпераментно обычно отвечает: «А у меня - всасывание и выхлоп; никакого рабочего хода! К тому же я семимесячный». Гвозди бы делать из этих людей - не было б крепче на свете гвоздей!

Пока на этом поставим точку и закончим СОЛОВЬЕВИАДУ. Но какие наши годы!



Идеалист – берклианец и материалист


(напомним, что английский философ Д.Беркли утверждал, будто вещи не существуют независимо от сознания человека )
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Идеалист – зав. отделом В.Н.Бондарев

Материалист – А. Коновалов, рабочий (биолог с высшим образованием, авантюрист и любитель природы)

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ:

Арх. Новая Земля, пос. Белушка, гостиница

ВРЕМЯ ДЕЙСТВИЯ:

Середина 80-ых годов прошлого века, после полевого сезона. 11 часов дня.
Коновалов лежит на столе и спит. Входит Бондарев.

БОНДАРЕВ. Коновалов, почему Вы не на работе?

КОНОВАЛОВ (с трудом открывая глаза и еле ворочая языком). Я болен.

БОНДАРЕВ. Чем Вы больны?

КОНОВАЛОВ. У меня послеалкогольная интоксикация.

БОНДАРЕВ (категорически). Я такой болезни не знаю.

КОНОВАЛОВ. Тем не менее, она от этого не перестаёт существовать.


Весенние арктические походы


Начальнику АКГГЭ

тов. Крюкову В.Д.


КОПИЯ: Начальнику Западно-Арктической партии

тов. Бурскому А.З.

от гл. инженера ЗАП

Гиренко С.Г.


Рапорт
Направляю рабочего Б. для увольнения за систематическое нарушение трудовой и бытовой дисциплины на базе партии по причине злоупотребления алкогольными напитками.

15 мая 1981 года рабочий Б., несмотря на мой запрет, в рабочее время употреблял тройной одеколон и в состоянии алкогольного опьянения чуть было не замерз. Благодаря лишь своевременно принятым мерам удалось избежать несчастного случая.

Моим приказом N 28 от 8.03.81г запрещено употребление на базе партии спиртных напитков, но Б. его нарушил грубым образом и создал реальную угрозу для своей жизни.

Неоднократные меры индивидуального воздействия на Б. к успеху не привели, он продолжал злоупотреблять алкоголем как в рабочее, так и в свободное время. В апреле месяце сего года ему за…..


(Следующая страница рапорта утеряна, но зато есть акт расследования нарушения)
Акт расследования

обстоятельств нарушения рабочим Б. трудовой и бытовой дисциплины


16 мая 1981г. Полевая база Западно-

Арктической партии

АКГГЭ ПГО

«СЕВМОРГЕО»


Рабочий Западно-Арктической партии АКГГЭ Б. был обнаружен 15 мая 1981г. в 17ч. 05мин. ст. инженерами Чесноковым В.Г. и Даньшиным А.В. на территории базы в сидячем положении и полузасыпанным снегом. При осмотре Б. (в присутствии гл. инженера Гиренко С.Г.) установлено, что он находился в состоянии алкогольного опьянения, но следов обморожения или других телесных повреждений не выявлено. Он был направлен на отдых до полного отрезвления. При расследовании случая алкагольного опьянения Быкова В.В. установлено следующее:

15 мая с.г. стояла ветреная погода со снегом (порывы ветра достигали 20 м/сек) при низкой (отрицательной) температуре воздуха (t= -13˚C). В связи с этим по распоряжению гл. инженера партии Гиренко С.Г. проводились только внутренние работы. В тот же день в 16 часов Гиренко С.Г., увидев рабочего Б. в утепленной спецодежде, персонально ему запретил (в присутствии рабочих Ганзенко и Иванова) покидать помещение базы партии. Тем не менее Б. нарушил распоряжение гл. инженера и в пургу отправился в одиночку в магазин (расстояние до 1 км), где приобрёл 15 флаконов Тройного одеколона ёмкостью 100 грамм каждый.

По пути следования обратно на базу партии он принял во внутрь содержимое двух флаконов (200 грамм одеколона) и вследствие алкогольного опьянения потерял способность двигаться при сильном ветре и отрицательной температуре наружного воздуха. У Б. при осмотре было изъято 13 флаконов одеколона, из которых 2 было разбито в результате сопротивления с его стороны. После вытрезвления у Б. ухудшения здоровья не обнаружено.

Гл. инженер С. Гиренко

Ст. инженеры А. Даньшин

В. Чесноков

(Далее следовали весьма комичные объяснения рабочего Б. и решения следственной комиссии. К сожалению, эти документы утеряны).

P.S. Рабочий Б. так и не был уволен. Он жив-здоров и по сегодняшний день (чего и Вам желает), почти не пьёт и процветает.

О Новой Земле у него сохранились самые приятные воспоминания.
Мне нравится...”1

Работаем на Новой Земле. Уже ложится снег, здорово холодно. Студент - практикант мерзнет, весь в соплях. Подошло время перекура. Развели в затишке костер, вскипятили чай. Студент, утирая вспотевший нос, - “Мне нравится!”




Косько М.К.

Вечный лейтенант


Моим старшим другом был Николай Александрович Савельев. В пятидесятые – шестидесятые годы мы с ним работали на съемке в Корякии, сначала геологами у Николая Николаевича Пагольского, потом я стал начальником отряда, и Коля перешел ко мне и вел поиски. Съемку мы делали в основном с другим Колей – Николаем Семеновичем - Радченко, моим другом еще с Горного института. Мне и Радченко тогда еще не было тридцати, Савельеву праздновали сорок в 1962 г.

Николай Александрович воевал с 1941 г. Он с детства хотел быть военным и перед самой войной после школы поступил в артиллерийское училище, что на Московском проспекте напротив Технологического института. Закончил училище в сентябре или октябре лейтенантом, командиром взвода противотанковой артиллерии. Это был ускоренный выпуск, и сразу на фронт. Был в Сталинграде, участвовал в Берлинской операции и других серьезных сражениях. Случалось стрелять по танкам с открытых позиций из пушек калибра 45 мм. Эти пушки плохо справлялись с танками. Демобилизовался из Германии в 1947 г. в звании гвардии лейтенанта. Весь приличный званию и должности командира взвода комплект ранений и наград у него был.

Я не раз спрашивал, как он ухитрился остаться лейтенантом, достойно пройдя всю войну. Отвечал он либо по латыни - Fatum non penis …, - либо в русском переводе. Ответ понятный, но слишком общий. А мне хотелось подробнее. Ясность образовалась неожиданно.

1963 или 64 год. Середина сезона. Переправляемся на клипперботе с левого берега р. Апуки на правый в поселок Ачайваям, где находится база экспедиции. Река серьезная. Сплываем с косы на косу, потом тащим клиппер вверх вдоль косы, снова сплываем и вверх по следующей косе. Коля Радченко и я тянем за веревку, Савельев сзади подправляет веслом. Я - в грусти, поскольку по прибытии на базу должен получить от начальника экспедиции Б.Х. Егиазарова по полной программе за имевшее недавно место прямое невыполнение его распоряжения. Оба Николая должны присутствовать, оба – в курсе. Разговаривать не хочется. Идем медленно. Ноги вязнут в гальке. Сквозь шум воды и шелест гальки тихий ровный голос Савельева.

- Ты, Миша, не бз…. Начальство любит, когда его на х.. посылают.

- Коля, я понял, почему ты кончил войну лейтенантом.

Мы вдруг заметили ласковую погоду, ощутили радость переправы, - такую же, как радость верховой езды, лыжных пробежек, карабканья в гору - и многого другого, теперь уже оставшегося в прошлом. Посмеялись и вспомнили, что все равно баня будет вытоплена, будет свежее белье, добрый ужин с приятными людьми, с закусками и напитками.


Лайба А.А.

Мишка на севере


Новая Земля, осень, 1979 год.

Мы прибыли на последнюю точку. Лагерь поставили на пригорке у самой реки. Вниз по течению расстилалась бурая обводненная тундра. А вверх, за речным поворотом, горбился невысокий скалистый хребтик. В свете неяркого дня он отливал отчетливой синевой. Причина была не в освещении, хребтик почти целиком состоял из флюорита: сине-лилового минерала, имеющего промышленное значение. Нашей задачей и было обследовать этот хребтик и отобрать технологическую пробу. На точке мы собирались покопаться с неделю, без спешки да с попутной рыбалкой. Безымянная речка напрямую уходила в недалекое море. Поэтому в ней водились и морской поджарый голец, и широкая краснобрюхая палия. Обе, как заводные, шли на простую блесну.

Первый вечер на точке вышел тихим. Полный штиль и долгие серые сумерки. Чуть мерцали на склонах холмов лоскуты прошлогоднего снега. И настороженный силуэт песца маячил на пригорке. Видно, рыбу почуял. Летом эти серые зверьки были смелы и на­хальны: возле самых палаток крутились, да еще обидчиво тявкали, когда их гнали. А сентябрьский песец уже по-зимнему белый. И пока снег не выпадет, он пуглив и осторожен.

Ублаженные свежей ухой, мы выкурили по сигарете и разошлись, усталые, спать. Палатки наши стояли так: у берега камбузная, а за ней две жилых. Моя была крайней, и обитали мы в ней втроем: Серега, Вася и я. В средней палатке разместились Володя, Андрюха и Алексей.


Под утро меня разбудили крепким толчком. В палаточной тьме я с трудом угадал Леху, нависшего надо мной в одном белье.

– Ты чего?

– Не шуми! Где ружье?

– Ружье?

– Да! Кажется, медведь в камбуз забрался.

– Медведь? Белый? – я судорожно полез из спальника.

– Белый, конечно! Где ружье?

– Там! – указал я в угол.

А сам вскочил и затолокся очумело, разыскивая в темноте одежду.

– Где патроны? – сунулся с ружьем Леха.

– Патроны? У Васи надо спросить.

Вася спал в тесном мешке, запеленатый до самых глаз. С трудом добились сначала невразумительного мычания, а затем сонного вопроса: какого, мол, черта нам надо?

– Где патроны, Вася? - тормошил я его, - медведь в палатку залез!

– Какой медведь? - вяло поинтересовался Вася, - в какую палатку?

И вдруг почти мгновенно выдрался из застегнутого спальника. Он потом рассказывал, что в глаза ему кинулась беловатая тень Лехи, маячившая у входа. И Василий решил, что медведь это он!

Через минуту мы уже стояли в ряд у камбузной палатки. Володя стоял с карабином, Леха с ружьем, я с ракетницей. Едва занимался рассвет. Камбузная палатка смутно желтела в пятнадцати шагах от нас. Похоже, в нее действительно кто-то забрался. Вход был расхристан, а полотняные скаты временами резко подрагивали.

– А ну! Кто там живой – выходи! – закричал Володя нервным фальцетом.

«Как к человеку обращается!» – мелькнуло у меня в голове.

И сразу затем белая ушастая морда проворно высунулась из палатки.

Медведь!


Медведь как-то небрежно оглядел нашу фалангу и... юркнул обратно.

Мы даже растерялись на минуту. Ничего себе! Его жизнь решается, а он...

– А ну-ка, пальни из ракетницы, – скомандовал мне Володя.

Шмах-х-х! – и красный комок огня запрыгал, шипя, по земле у камбузного входа.

В следующее мгновение из палатки одним прыжком вымахнул наш непрошеный гость. И… встал неподвижно в трех шагах от горящей ракеты.

Это был точно медведь. Некрупный, поджарый, в белом плюшевом меху. По-видимому, еще молодой, не набравший ума и матерости. Очевидно, поэтому он не боялся ни нас, ни даже огня. Пригнув голову, он заворожено смотрел на шипящую, сыплющую длинными искрами огневую шутиху. А мы заворожено глядели на него. Но вот стал меркнуть огонь, и ударил вдруг оглушительный выстрел! Это Володя разрядил в воздух свой карабин. Он выстрелил так неожиданно, что вздрогнули даже мы. А медведь взвизгнул и стремительным шаром скатился к реке. Кинулся с плеском в воду и запропал в темноте…

Здорово!

Не успели мы перевести дух, как за спинами бухнуло:

- Эй! Кто стрелял?

Мы вздрогнули и враз обернули похолодевшие спины.

Фу ты черт! Из нашей палатки выглядывала недоумевающая голова Сереги. Он, оказывается, всю охоту проспал. И подхватился только от выстрела.

Громкий и облегченный смех раздался ему в ответ. Комизм был в том, что вот так же, минуту назад, выглядывала из камбузной палатки удивленная голова мишки. А потом мы оглядели себя, и наш смех стал просто неудержим. Картинка была почище перовской. Леха стоял в кальсонах, но с ружьем наперевес. Я был в ватнике, но без штанов и сапог. Мои босые ноги по щиколотку утопали в холодной торфяной жиже. Но потешней всех выглядел Вася. Он стоял в майке и рваных трусах, со всем своим хозяйством наружу. Трусы он порвал, когда выскакивал из спальника. По вечерам, влезая в мешок, теплолюбивый Вася просил помочь ему завязать все тесемки и застегнуть все застежки. А утром в обратном порядке я помогал ему рассупониться. Но сегодня, приняв Лешку за мишку, он выдирался сам из наглухо запакованного мешка.

Отсмеявшись, мы провели ревизию нашего камбуза. Шутки шутками, но там хранились все наши припасы. И обнаружилось, что медведь покусился только на уху. Свалил кастрюлю на пол и почти все сожрал.

– Молодец! – поздравил меня Володя, – такую уху сварил, что даже медведю понравилась.

Спать мы уже не ложились. Попили чайку, пока рассветало, и отправились на работу. Исходили вдоль и поперек флюоритовый хребтик, наметили линии опробования и завезли к концу дня пустые ящики.

Ужин у нас получился праздничным. Владимиру, нашему начальнику, исполнялось 34 года. Весь сезон приберегал он на этот день бутылку спирта. О заначке своей крепко молчал. Тем радостней было открытие. И мы, оживленные, расстарались с закуской. Надергали свежих гольцов, наварили, нажарили. Приготовили икру-скороспелку. Я испек свои хлебные лепешки. И когда стемнело, собрались за стол в камбузной па­латке. Памятуя о недавнем госте, я прихватил с собою ракетницу. Я предлагал за­хватить и ружье, но от меня отмахнулись рукой.

– Медведь теперь так напуган, – авторитетно заявил Леха, – что и на километр не подойдет!

И за столом, освещаемом двумя свечами, было весело, как никогда. Сезон уже был на излете, почти все дела переделаны, и скоро домой. У начальника, который был нам, как брат, – день рождения. И острой приправой к вечеру – утренний мишка. Понятно, что медвежья тема была у всех на устах. Сначала посмаковали каждую де­таль свежего происшествия. Потом углубились в воспоминания.

Володя вспомнил историю, что случилась в позапрошлый сезон. Они завозили на точку двух человек: промывальщика и девицу-геолога. Доставили их на вездеходе, помогли растянуть палатку и уехали. А час спустя палатку навестили медведи: один матерый и два поменьше. Дело было к вечеру, местность вокруг – голая каменистая тундра. И одинокая палатка на ней, как брошенный бумажный фантик на асфальте. Базовый лагерь, куда вездеход укатил, в 30 километрах. Куда деваться? И укрылись те двое в палатке. Девица вход торопливо застегивает, а мужчина карабин к бою го­товит.

Вообще-то убивать белых мишек нельзя, они – заповедные. Можно только отпугивать. А если уж убивать, то только при явном с их стороны нападении. А как угадать это явное нападение? Белый медведь, между прочим, самый крупный из современных хищников. У него прыжок один – десять метров! – «Прикидывайте, – говорят инспекторы, – сами. Но коль что не так – большой штраф!».

Так вот, кинулся промывальщик карабин заряжать, а патронов-то нет! В вездеходе уехали. Забыли, как это в суете бывает.

И сидят они, горемыки, в палатке. Все оружие – нож да лопата. А медведи так и ходят вокруг. То нюхнут шумно у самого окошка, то по стеночке лапой скребнут. И опять ходят, вроде как размышляют: лезть?.. или не лезть?.. А те, внутри, не чают утра дождаться, чтобы помощь по рации вызвать. Хорошо, хоть не темно было: низкое ночное солнце над горизонтом и длинные от медведей тени. В конце концов, промывальщик тот спать лег (коль медведи в раздумке). А геологиня, понятное дело, глаз до утра не сомкнула. Утром медведи ушли, как и не было вовсе. Приехал вскоре вездеход и снял людей вместе с палаткой.

Это Володя со слов той девицы рассказывал. Затем Андрей в сочных красках живописал случай, что видел сам. В прошлый сезон в их лагерь явился медведь. Среди белого дня появился. Старый, угрюмый, с грязной свалявшейся шерстью. Протопал хозяином через лагерь и залег у подталого снежника. Все в тревоге схватились за ружья и заняли оборону. А он лежит себе метрах в семидесяти, и на людей – ноль внимания. И пролежал таким образом почти двое суток.

К следующему утру все подуспокоились и стали заниматься своими делами. Только за водой к ручью (в сторону снежника) ходили с напарником и карабином. На вторые сутки Коля Соболев пошел за водой уже и без карабина. Ну, лежит себе медведь и лежит, сколько раз уж ходили. Пошел, правда, с напарником. Полдороги они прошли как обычно. А потом медведь встал и неспешной трусцой двинулся им наперерез. Что в башку ему звериную вошло – один он знает. Бывалые люди рекомендовали в таких случаях отпугивать зверя громким металлическим стуком. И Николай, не потеряв выдержки, загремел ведром о ведро. Медведь действительно отреагировал. Трусивший до этого с ленцой, он тотчас пошел большими прыжками. Прямиком на людей! Напарник завопил и бросился без оглядки в тундру. А Коля, бесстрашный Коля, швырнул в медведя пустым ведром! Хорошо или плохо, но он промахнулся. Тогда он стал пятиться назад и отмахиваться вторым ведром. И… споткнулся! Уже в падении, в последнем отчаянном махе ведра, он угодил ребрышком днища прямо по кончику медвежьего носа!

Медведь рявкнул и взвился в небо всеми четырьмя лапами. Прямо в воздухе развернулся на 180 градусов, и на второй космической умчался прочь!

Мы запили рассказ добрыми мерками спирта, разведенного по широте. Я был доволен. У нас тоже было свое происшествие. Будет, что вспомнить и рассказать. А то целый сезон в тундре и ни одного медведя!

Закурили.

– Пойду, дровишек в печку подброшу, – сказал, вставая, Володя.

– Ракетницу возьми, – предложил я.

– Да ни к чему.

– А если медведь?

– А я его матом! – ухмыльнулся начальник.

И вышагнул из палатки в ночь.

Кто-то из нас заговорил, но осекся на полуслове. Потому что в палатку вдруг ворвался пронзительный крик:

– А-а-а! ...твою ма-ать!!

Нервный электрический ток пронзил позвоночники. – «Не может быть! Так не бывает!» – скользнуло в сознание.

Через мгновение в палатку влетел Володька. Живой-невредимый, но, что называется, без лица.

– Дай ракетницу!

Выхватил пистолет и от входа пальнул вверх. С шипящим свистом ушла в небо ракета. Когда она распустилась в ослепительную розочку, мы уже стояли наружу. В красном фотографическом свете мы увидели нашего медведя. Он преспокойно стоял в двадцати шагах.

– Представляешь, – гад! – возбужденно пояснил Володя, – выхожу из палатки, а он – рукой достать! И морду ко мне тянет, принюхиваясь.

Стало понятно, почему Володька так закричал.

Медведь выжидающе глядел на нас. Мол, фейерверк – хорошо, а что дальше? А дальше выгорел заряд, и упала кромешная тьма. Мы стояли, как пригвожденные. Даже пошевелиться боялись. Ракетница была пуста. Патронов в за­пас я не брал. Все наши ружья остались в палатках. Ближайшая – в двадцати шагах налево. И в двадцати шагах напротив – медведь. Стоит или кра­дется к нам? Честно говоря, очень хотелось укрыться, ну хотя бы в камбузной па­латке.

– Вот что, – тихо сказал Володя, – стойте тут и громко разговаривайте. А я за ружьем.

И он неслышно отступил в сторону. А мы, делать нечего, стали покрикивать:

– Эй! Медведь! Мотай отсюда, пока не шлепнули. Слышишь? Уматывай!

Наконец грохнул долгожданный выстрел. И следом второй. В дульных вспыш­ках мы успели заметить, как белая тень метнулась к реке. Ушел, наконец!

Вооруженные всем, чем можно, мы снова собрались в камбузной палатке. Хмель из голов выдуло веселой жутью. Был поздний вечер, а впереди – ночь. И она обещала быть бурной. Никто уже не говорил, что напуганный до пяток медведь отмеряет километры вдаль. Поэтому решили оградить лагерь зажженными плошками и установить дежурство.

Плошки, консервные банки с соляркой, расставили по периметру и подожгли. Через час, подливая горючее, мы заметили с Васей беловатую тень. Медведь? Больше некому! Огонь, что ли его привлекает? Встревоженные, рассказали друзьям о своем открытии. Все покачали головами, а Леха поежился. Полчаса назад он, безоружный, отходил к плошкам по нужде. Посмеялись, но решили от плошек отказаться. Выходило, что риску от них даже больше. И порешили ложиться всем спать. Одетыми и с оружием наготове. И по первому шороху – выскакивать.

Как ни странно, мы в своей дальней палатке быстро и крепко уснули. А через пару часов нас растолкал все тот же Леха.

– Он снова на камбузе, – сообщил Леха.

В пять секунд мы были готовы. И снова стояли шеренгой против камбузной палатки. Кинули вверх ракету. Действительно, вход в палатку был широко раззявлен, но движения внутри не замечалось.

– Удрал, похоже, – сказал кто-то.

– Он там! – уверенно возразил Володя, – когда я тут вас дожидался – шорох внутри слышал.

Отгорела ракета. Мы, застыли, прислушиваясь. И вдруг отчетливо плеснуло в реке.

– Медведь? – спросил я.

– Вряд ли, – ответил Володя, – скорее, рыба.

– Слушай, а может, он через заднюю стенку ушел? – сказал Леха.

Запалили вторую ракету. В ее красном тревожном свете Леха осторожно обо­шел палатку.

– Идите сюда! – закричал он, – медведь ушел!

Задняя стенка нашего камбуза была вспорота от конька до земли. По-видимому, одним ударом когтистой лапы. Сама палатка была, конечно, пуста. И значит, тот плеск в реке был наверняка медвежьим.

Прямо через брешь мы забрались внутрь. Подсвечивая спичками, мы увидели полный раззор. Поваленный стол, опрокинутый бочонок, развороченные ящики с продуктами. И поверх всего – мучная россыпь из разодранного мешка. Да, разгром. Увиденная картина ошеломляла своей дикостью. И уже вполне допускалось в умах, что медведь может сунуться и в людскую палатку.

И тогда мы решили его убить!

Вторую ночь этот зверь держал нас в напряге и такое вот вытворил. А раз так – шутки в сторону. Еще раз сунется – убьем. А в том, что сунется, мы почти не сомневались.

Бедный мишка! Молодой да глупый! В тот темный предутренний час нам тебя не было жаль. Допек ты нас крепко. И вообще: каждый охотник желает знать, где сидит фазан. А в каждом мужчине сидит охотник.

Мы продремали в своей палатке около часа. Затем услышали глухую возню со стороны камбуза. «Совсем обнаглел!» – подумал я.

Натянули сапоги и выскочили наружу. И сразу же (я выныривал в тот момент из палатки) ударил сухой хлесткий выстрел. И коротко взревел медведь. Следом полыхнула ракета. В овражке за камбузом я увидел нашего медведя. Он лежал навзничь, уткнувшись мордой в землю. Вася с ружьем наперевес бросился к нему.

– Не подходи! – закричал Володя, – он, кажется, ранен!

Этот крик словно разбудил зверя. Медведь вдруг вскочил и кинулся прочь. Он удирал, явственно припадая на переднюю лапу. Несколько секунд растерянности и вслед ему прогремели выстрелы: сухой карабинный и гулкий ружейный. Медведь аж взвился, но припустил пуще. Значит, не попали. И тут же погасла ракета. Василий уже в темноте разрядил в направлении беглеца свой второй ствол. А Леха пальнул вверх следующую ракету. Когда она распустилась, мы увидели медведя далеко в тундре. Он благополучно удирал прямо к нашему синему хребтику. Стрелять больше не стали. А когда ракета угасла, заметили, что уже светает. В сероватой мгле отчетливо белела заснеженная долинка в боку хребтика. Туда как будто и убежал медведь.

– Упустили! – разочарованно сплюнул Вася.

– Когда я выскочил, – объяснил Володя, – я увидел его за камбузом. Он сидел на задних лапах, а передними раскачивал палатку. Представляешь? Как будто свалить хотел! Потом увидел меня и побежал в овраг. И тут я выстрелил. В правую лопатку куда-то попал.

– Поспешил ты, – подосадовал Вася. – Надо было меня дождаться. Я бы из ружья долбанул, – никуда бы он не делся.

Василий был прав. Легкая карабинная пуля пронзила медведя навылет, не причинив ему большого вреда (вон как улепетывал). А вот массивная ружейная пуля уложила бы его на месте.

Мы сгрудились в одной палатке. Расшевелили печку, поставили чайник. И держали «совет в Филях». Как быть? Поле боя как будто осталось за нами. Но! Мед­ведь ранен, а значит, – вдвойне опасен. Необходимо его найти и добить. А если не найдем, то следует, по примеру славного полководца, отступить в полном порядке. То есть спешно уехать еще до наступления ночи. А касательно работы, сделать то, что успеем за день. На том и решили.

Через час, когда вполне рассвело, мы вышли к хребтику: Вася, Володя и я. Осторожно поднялись на снежник, осмотрелись – все чисто. Ни следов крови, ни отпечатков лап. Тщательно обследовали весь хребтик. Пусто. В бинокль оглядели окрестности. Ничего. Либо удрал, куда глаза глядят, либо так затаился, что сходу не распознаешь. А еще мы держали в голове, что могли наткнуться на него уже мертвого (если рана смертельная). Но и это было не так. И выходило по всему, что нам уезжать.

Мы двинулись обратно в лагерь.

«Значит, все-таки жив, курилка!» – почему-то обрадовался я.

К вечеру мы уехали.

1982

В курилке

– В первую свою Антарктиду я улетал самолетом. Оформлялись через «Зарубежгеологию», была в Москве такая контора.

– Это в каком году было?

– Сейчас я тебе скажу… В 1984-м году это было.

Утром в день отлета мы в ту контору приехали, а наши паспорта еще не были готовы. К обеду, не очень торопясь, эти конторские нам их выписали. Потом один из них поехал сначала в МИД, чтобы паспорта заверить, а потом в Мозамбикское посольство за визами.

– Ничего себе!

– Да, черт знает, как они работали! Документы на выезд мы начали оформлять еще в январе. И в райком партии ходили, и в Смольный, некоторых даже в ЦК вызывали. Наконец, приезжаем в контору, а зарубежные паспорта не готовы. Да они при нас чистые бланки заполняли!

В общем, выдали нам паспорта только в 3 часа дня. А самолет вылетает в 6-ть. И за час до отлета заканчивается регистрация.

– Успели?

– Слушай дальше. Посадили нас в специальный автобус и повезли. Выезжаем из центра – то пробки, то улицы перекрыты. Да еще водитель говорит: «Надо заправиться, иначе до Шереметьева не доеду». Заезжаем на одну заправку – бензина нет, заезжаем на другую – километровые очереди, да и заливают там всего по 20 литров, обычная практика тех лет.

В аэропорт мы приехали ровно в 6-ть. Думали, что самолет уже улетел, но рейс задержали, так как было нас все-таки человек 30. Ладно, оформляем декларации, закрываем границу, все как положено. Тогда багаж, кстати, не просвечивали, а вручную досматривали. Стоит передо мной в очереди авиатор с двумя чемоданами. Таможенник ему говорит: «Открывайте!» Он открывает первый – все в порядке. – «Открывайте второй!» Он открывает второй, – сверху газета «Правда» лежит, аккуратно расстеленная. Таможенник газетку подымает, а там весь чемодан водкой набит! Бутылок 20, наверное, шмотками переложены. Таможенник ему: «Да вы что? Не знаете, что норма – две бутылки?» А тот в ответ: «Товарищ, я же в Антарктиду лечу. На полтора года!» Таможенник на него посмотрел, потом на чемоданы, потом опять на него: – «Ладно, – говорит, – закрывай!» Так и прошел.

– Но газета была «Правда»?

– Именно, что «Правда», и чуть ли не со свежей речью Генерального секретаря партии товарища Черненко. Он тогда генсеком у нас был.

Потом еще были заморочки с перегрузом. Можно было провозить с собой 30 килограммов багажа, из которых 20 шли бесплатно, а 10 оплачивало САЭ. Но почти у каждого был избыток. А взвешивали для быстроты скопом. Когда подсчитали, оказалось что килограмм 150 лишних. Представитель САЭ кричит: «Платите каждый за свой перегруз!» Но каждый воротит морду и делает вид, что у него перегруза нет. Пришлось саэшнику самому оплачивать, да еще в долг, потому что денег у него не хватило.

В общем, взлетели мы с опозданием на два часа.

– А летели-то вы как?

– Летели мы по такому маршруту: Москва – Симферополь – Каир – Джибути – Дар-эс-Салам – Мапуту.

В Каир мы прилетели ночью. Почему-то долго кружили над городом перед посадкой. Каир с воздуха – огромная такая плоскотина в зареве огней. И черный Нил где-то посередке. Наконец, приземлились и отрулили в какой-то тупичок. Подогнали к нам трап, открыли двери, но никого не выпускают. Внизу у трапа два солдата с автоматами встали. Так и просидели мы в самолете в жуткой духоте, пока нас заправляли.

– А чего они так?

– Не знаю. У нас же с Египтом отношения тогда были не очень. Самолеты они еще принимали, а людей – нет. И было в этом что-то унизительное. Потом, насколько я знаю, через Каир уже никто не летал.

– Но хоть кормили?

– В том рейсе? Не то слово! Только взлетим, уже что-нибудь несут. Только задремлешь, как уже будят: обедать пора! И так весь перелет. Это тебе не на внутренних линиях.

– А в Джибути как?

– В Джибути нас выпустили и дали передохнуть. Аэродром там, кстати, прямо на морском берегу расположен. Снижаемся, идем на посадку и все над морем и морем. Уже колесами почти воду цепляем. Потом, наконец, берег и сразу же бетонная полоса.

– А Дарасалам это где?

- Дар-эс-Салам – это столица Танзании, считай, в самом центре Африки.

А какой там аэровокзал, ребята! В современном таком тропическом стиле. Белоснежные стены, ажурная крыша и темные зеркальные окна. В первый раз я увидел, что современная архитектура может быть такой красивой. А то мы привыкли к нашим коробкам, и казалось, что ничего другого и придумать нельзя.

Внутри прохладно, и классическая музыка негромко играет. Полированный мрамор, чистота идеальная, и тут же черные женщины что-то еще протирают и моют. Аэровокзал пустой, только наш рейс, то есть мы, полярники, да еще наши рыбаки, летящие на суда.

Специально для нас открыли шикарный бар, отделанный красным деревом. Мы туда все набились и разглядываем всякие там «Уолкеры» и «Мартели», а денег-то ни у кого нет. Ну, может один или два человека купили что-нибудь по мелочи. Тогда же ввозить валюту, а главное вывозить почти невозможно было. Все что получали за рубежом, старались там же и тратить. За перелет нам должны были платить по 22 доллара в сутки. Однако эти деньги нам выдали только в Мапуту.

И вот, представьте картинку: сгрудилась у стойки толпа из белых здоровых мужиков, а напротив стоит бармен – лощеный такой негр в атласном жилете. Все жадно разглядывают бутылки, втихую матерятся, но ничего не покупают. Потом кто-то вызнал, что в баре есть холодная вода, и что она – бесплатно. А пить тогда действительно хотелось, так как в самолете больше кормили, чем поили. И вот этот негр наливает в стаканы воду и с таким презрением, с таким высокомерием швыряет эти стаканы на стойку, что они, скользя, слетали бы на пол, если бы их не подхватывали наши люди, страдающие от жажды и унижения.

Нам с Колей стыдно стало, и мы отошли. Решили потом подойти, когда толпа рассосется.

– Подошли?

– Да, но лучше бы не подходили! Я знаками показываю бармену, чтобы воды нам налил, а он, сука, делает вид, что не понимает. Разговаривает с подошедшим негром и на нас демонстративно не смотрит. Мы ушли оттуда, как оплеванные!

А когда уже шли к самолету, вдруг разразился настоящий тропический ливень! Поливало, как из ведра, и мы в одну минуту вымокли до нитки. Дождь, правда, был очень теплым, и вода под ногами парила, как в бане. Карабкаемся мы с Колей вверх по трапу: внутри жажда мучит, а снаружи мы до трусов мокрые!

В Мапуту прилетели в середине дня. Жара под 30-ть или даже больше. На аэродроме стоит уже ИЛ-18-ый, на котором нам в Антарктиду лететь. Получили мы багаж, и нам говорят: загружайте его сразу в тот самолет. Пока загрузили – опять вымокли, но уже от пота.

Проходим регистрацию, выходим на площадь, а там автобус стоит на самом солнцепеке. Рядом наш народ накапливается, а кое-кто уже в автобусе сидит. Двери у автобуса закрыты, стекла не тонированы – чего же они там парятся? – думаю. Снаружи хоть ветерок немного продувает. Но те сидят внутри и чуть ли не с превосходством на нас глядят. Смотрю, еще двое постучали, водитель им открыл, и они вошли. Тогда и я решился. Вошел, а там такая бодрящая прохлада, такой кайф после жары, что даже и не передать.

– Кондиционеры?

– Ну, конечно! А мне-то невдомек было, в первый раз же. И никто не спешил подсказать, кто знал!

– Это ты про Мапуту рассказываешь?

– Да! Проходи, садись. Молодежь тут просвещаю, рассказываю, как раньше было.

– В этом Мапуту меня однажды чуть не пристрелили!

– Ни фига себе!

– Это когда?

– В 30-ю экспедицию. Мы тогда на «Байкале» в Мапуту пришли и должны были в Москву самолетом лететь. Но перед тем мы 5 дней в городе гужевались. И на 2-ой день, поздним вечером шел я от магазинов хорошо поддатый. Ну и забрел на какую-то территорию. Меня окликнула охрана, и я бросился бежать.

– Зачем бежать?

– Говорю ж тебе, что поддатый был!

– Это тогда ты кричал: «Нихт шиссен!»?

– Нет! Это на «Поларштерне» было. Тоже по пьяни, конечно.

А тогда я почти убежал, но споткнулся на бегу и упал. Они меня догнали, руки мне, гады, скрутили и повели в местное КГБ. А безопасностью у них кубинцы заправляли. Они же тогда социализм строили, и кубинцы им помогали.

Я нещадно матерился и обзывал их черными тварями! Говорю им, что я русский, а они не верят. Потом пришел еще один кубинец, он русский понимал немножко. Ну, тот хоть признал, что я вроде бы по-русски матерюсь.

Тогда они повезли меня к русской врачихе, она у них работала по контракту. Врачиха им говорит: «Разденьте его!» Они раздели меня, а я был почти черным от загара.

– А загореть когда успел?

– А когда в Антарктиду шли!

Ну вот. Врачиха ничего не понимает и говорит: «Снимите с него и трусы!». Но фиг она угадала: я и там был черным! Я же голышом загорал.

– Нет, – говорит врачиха, – это не русский, хотя матерится он классно!

– Что ж ты делаешь? – кричу. – Ты же мне приговор подписываешь!

– Да, действительно, ты со своим шнобелем и загаром вполне на араба тянешь.

– Но я уговорил ее все-таки позвонить Ефремову, он у нас был начальником рейса. Она спрашивает: «А фамилия твоя как?» Я только головой мотаю: «Приедет, – говорю, – узнает!»

– Приехал?

– Приехал! – «Да это же, говорит, наш Зверев!» – и увез меня в гостиницу.

Утром меня наш секретчик вызвал и спрашивает: «Ты ничего им не говорил, ничего им не обещал?» – «Нет! Я им даже фамилию свою не называл!» – «Бумаг никаких не подписывал?» – «Не подписывал! Да я и вам ничего не подпишу!» – «Ну и правильно!», – сказал наш секретчик, штатный гебист.

А вечером к нам консул приехал и сказал, что мне повезло. Они в таких случаях сначала стреляют, а потом разбираются. – «Сиди, – говорит, – в гостинице и никуда не ходи. Они очень злые на тебя: говорят, что ты их черными обезьянами называл!» – «Нет, – говорю, – только черными тварями!»

– Ха-ха-ха!

– Но все обошлось? Улетел нормально?

– Улетел я нормально. В день отлета все напились, и больше всех Ефремов. Мы с Карнауховым, как самые трезвые, его в самолет заносили. По трапу втащили и хотели уже налево нести, а там наш консул стоит, он тоже с нами летел. – «Нет, нет, – сказал он шутливо, – дипломаты налево, а бандиты (на меня намекая) – направо!»

Вот тогда он и сказал, что меня не убили только потому, что нашелся среди них человек с русским языком. Русского убивать кубинцы постеснялись. Я случаем воспользовался и спросил: «А чем мне это может грозить?». – «Да ничем, наверное, – сказал он, – историю твою наш посол воспринял с юмором, поэтому «телегу» писать скорей всего не будет.

– И не писал?

– Нет, посол не писал. Но зато написал Бочков, наш начальник по сезону. И на следующий год меня тормознули. Только через год я поехал снова. Тогда начальником сезона шел Масолов, и Беня мне сказал: «Сходи к нему, Серега, смири гордыню и попросись». Я сходил к нему, поговорил, как положено, и поехал.

С тех пор, вот, и езжу во все экспедиции, лет 15 уже подряд.



2000 г.
Ледовитое слово

(заметки лингвиста)

В антарктическом житье-бытье сложился за многие годы свой треп, свой жаргон, свой полярный фольклор. Многое взято из корабельной лексики, ибо полярник, шлепающий по долгой воде в Антарктиду, немножко уже моряк. Поэтому на полярной станции кухня всегда камбуз, столовая – кают-компания, а туалет – гальюн. Исключением только дом, где начальство обитает, его почему-то именуют на всех станциях Пентагоном. Вошла в полярный быт и привычка «давить адмирала» – отлежаться часок - другой после увесистого обеда.

Не так давно существовали соответственно и две категории морского транспорта: «черный пароход», то есть грузовой, ледокольный, и «белый пароход» – пассажирский, научно-исследовательский. Теперь остался разъединственный «красный пароход»; в Антарктиду он ходит нерегулярно, оставляя время для этих ностальгических заметок.

Полярник со стажем ценит в долгих морских переходах тропический балдеж, валютный платеж и разгульный кутеж в инпортах, особенно в «пьяных» портах, где в изобилии дешевый алкоголь. Не будем клеветать, не только загулы у него на уме, но и прогулки по экзотическим местам, а также шоп-туры по дешевым распродажам в поисках «колониальных» товаров для дома и семьи.

Какие слова, какие понятия ласкали еще недавно отмороженное ухо полярника: Лас-Пальмас, Монтевидео, Порт-Луи, Сингапур, Антверпен и даже Рио-де-Жанейро, где люди ходят в белых штанах. На каких пляжах случалось ему загорать среди голых, но знойных аборигенок, какие розарии и дендрарии ему случалось топтать, какие вина, сладкие и терпкие, случалось пивать в тени пальм. Как говорится, были когда-то и мы рысаками! Нынче из всех заморских излишеств остались в утешение полярникам только город Кейптаун, что на мысу Доброй Надежды, и городок Бремерхаффен, что близ старинного германского Бремена.

А какую мануфактуру, какую аппаратуру случалось покупать на утаенную от самого себя валюту? В «байкальский» период, то есть в период, когда белоснежный, нашпигованный полярной братвой «Байкал» курсировал между Антарктидой и Сингапуром, в большом фаворе была звукотехника. В каждой каюте гремели динамиками «Шарпы», «Хитачи», «Тошибы» и «Панасоники». Полуоглохшие, но счастливые владельцы сравнивали между собой цены и ватты, определяя наиболее выгодный курс потраченных долларов к вырученным децибелам. При всех сравнениях ощущался финансовый недостаток. Ведь ходили тогда на судах, как выразился один остряк, со скоростью три доллара в сутки. (Впрочем, и сегодня, в новом тысячелетии, эта скорость едва перевалила за цифру пять.) В антарктических водах случались задержки из-за ледовых условий, что, в связи с вышесказанным, алчно приветствовалось. Если лед был так себе, то говорили: «Ну, это «тошибистый» лед!». А если влезали в сплоченные ледяные поля, сулящие большие задержки, то планку поднимали высоко: «Шарповый» лед, мужики!».

Между прочим, полярники сами себя этим звучным и гордым именем не называют. Ну, разве что с ухмылкой: «Мы, мол, герои-полярники!». На судах они – экспедиционный состав или просто раэшники (саэшники), а на своем материке – зимовщики и сезонники. Если по профессиям, то – наука, радио, технари, авиаторы. Последние еще и летуны, а когда в сердцах, то «поморники» (нахальные, вороватые птицы, населяющие летом антарктические берега). Синоптика могут юмористически переименовать в «сказочника», если он частенько попадает пальцем в небо. Зимовавшие на каждой станции секретчики (штатные гэбисты) носили заспинные прозвища «Ухо» и «Молчи-Молчи». Механики-водители – механеры, водилы, а теперь еще и драйвера. Приходилось слышать и обобщенное: драйвериат.

Одно из старейших словообразований – «каэшка», основная униформа полярника: неказистая, но теплая куртка и полукомбинезон. Пожалуй, не все ветераны уже помнят, когда Комплексная антарктическая экспедиция (КАЭ) была переименована в Советскую (САЭ), а та в Российскую (РАЭ), но каэшка продолжает существовать. Она меняет покрой и фактуру, приобретает гордую эмблему, но остается на плечах все той же каэшкой.

Доезживают последние километры «Харьковчанки» – тяжелые военные тягачи с широкими гусеницами и утепленными кузовными домиками. Машины всеми любимы и уважаемы, а что до названия, застревающего в горле, то они давно заменено на панибратски-ласковую «Хохлушку». Широкогусеничные бульдозеры, добравшись до Антарктиды, остались «болотниками», а машины со стандартной обувкой именуются «узкопленочными».

На каждой станции и полевой базе есть свой «бананис» – холодный продуктовый склад. Название это вылупилось так. На станции Молодежной под холодный склад вырубили в скале просторную штольню. Рядом на скальной стенке полярный художник нарисовал развесистую пальму, а под ней полуголую девицу. Отсюда и повелось – «бананис». Примерно так же вошло в обиход на станции Новолазаревской название транспортной площадки. На прилегающей скальной гряде отъезжающий патриот вывел большими буквами название своей малой родины. С тех пор в местной топонимике и появилось площадка «Ухта». Название можно встретить даже в официальных отчетах: «Разливы масла и топлива на площадке «Ухта» сведены к минимуму». Надо ли ожидать, что по примеру «бананиса», «Ухта» распространится по всему материку? Не знаем, но будем держать ухо по ветру.

О суровом Полярном законе и Ледовом братстве полярники вслух не вспоминают. Это дело журно-писателей. Но, по-видимому, в ответ на лирику препараторов человеческих душ появились свои антиподы: «Опытный полярник боится трех вещей: холода, голода и работы», «Настоящего полярника теплом не испугаешь», «Ошпаренных меньше, чем обмороженных», «Закон – пурга, пингвин – хозяин» и т.д.

В глоссарии полярного Остапа найдутся также такие слова и выражения, как барьер, сток, купол, достояние человечества, середина зимовки, противопоставили мужество, личный забор, озоновая дыра, оазис (не путать с Сахарой), «От винта!», залечь в шхеры, «Скоро буду, целую!», белая мгла, белая горячка, белый континент и проч. Эти слова давно раскассированы, поэтому комментировать их нет нужды.

Наконец, здесь в ходу словесные обороты, звучащие для постороннего уха забавно. Можно услышать, например: «Иду я как-то по Берегу Правды...», или: «Когда я мерз на Королеве Мод...». Что ж, полярник есть полярник, он мерзнет везде, даже на королеве.

И вообще, любит полярный народ поиграть словом, выразиться заковыристо и смачно. Некоторые именуют айсберги исключительно «айзенбергами», а всякую инвалюту – «..ябриками». Один ветеран-геолог говаривал, когда наступала маршрутная погода: «Ну, разлупило на нашу голову!». Когда же погода портилась, он восклицал: «Замрачало на наше здоровье!».

Каждый полярник знает, кто такие походники, восточники или миряне, но не всякий поймет, что за птица «Севморгук». А это известный поэт и острослов Витя Боярский объединил в одну сцепку две изыскательских конторы: Севморгео и ГУГК.

Или такая картинка с натуры. Станционный «сказочник» запрашивает погоду у проходящего судна. Радист ворчит, что синоптика нет на месте.

– А сам не подскажешь, какая там у вас облачность?

– Облачность? – радист выглядывает в иллюминатор, – да полуясно вроде.

– Как ты сказал? – не понял «сказочник», ибо термина такого в метеорологии нет.

– Полуясно, говорю!

– Не понял!

– Да полуясно, говорю, полу.. твою мать!

Любит также полярный брат подшутить над иностранцами, прямо таки джином его не пои! Скандинавская сезонная база Aboa-Vasa (Або-Васа), открытая недавно на Земле Королевы Мод, перекодирована нашими языкотворцами в Бабу Васю. Стоящий на ледовой трассе индийский домик-убежище с видной издалека вывеской BANDJARA (Банджара) переименован в Бомжару.

Прилетевших на базу «Союз» доктора Грю из Америки и профессора Хофмана из Германии, очень скоро именовали между собой не иначе как «доктор Хрю и профессор Хохман». Оба, кстати, прилично знали русский язык. Конечно, порой ошибались, коверкая наш великий и могучий. Наиболее удачные слова-коверкоты вошли в полярный фольклор. Так профессор Хофман, когда что-то недопонимал, останавливал собеседника словами: «Минеточку, минеточку!». Доктор Грю, отправляясь в маршрут, щеголял заимствованной у кого-то фразой: «Ну что, попи..дьюхаем по холодку?». Иногда он восклицал: «Я думаю, что это ..уня!».

Многомесячное вращение в полярных кругах закаляет душу, но огрубляет язык. И по пути на желанную Родину, уважающий себя полярник стремится избавиться от старых одежек, вредных привычек и словесной шелухи. Случаются, конечно, накладки. На «Байкале» в милой женской компании один из полярников, вставших на путь исправления, попытался заменить в анекдоте одно емкое, но малоприличное слово на литературный эвфемизм. Он начал правильно, но тренированный за долгую зимовку язык повернул на свое. И вышло так: «Мужской половой х..!».

Сейчас в Антарктиде пасмурные времена. Однако полярный народ дышит, словотворит и надеется на лучшее. Надежда, как известно, кончает последней.



Специально из Антарктиды, ваш соб. лингв. 2002 г.
Небрезгливая муза

«…фламандской школы пестрый сор».

А. Пушкин

Есть такая расхожая фразочка: «Что естественно, то не безобразно». Кажется, еще древние это сказали. Я бы только добавил: не безобразно, но часто смешно. Особенно в свете полярного дня.
1. Полярный кот

На станции Молодежной в радиобюро висел одно время фотопортрет самоуверенной котиной морды. Правый глаз кота был нагло прижмурен. Надпись внизу гласила:



«В н и м а н и е!

В доме проживает кот Васька, он же – Вездесссущий.

Просьба не выпускать кота за дверь.

Может окончательно застудить мочевой пузырь.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница