На всякого мудреца довольно простоты



страница15/16
Дата04.05.2016
Размер3.34 Mb.
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16

Моей маме посвящаю


Фотоснимок на плотной глянцевой бумаге выцвел и пожелтел, но эта благородная патина времени придавала ему особенную достоверностъ.

На снимке, весело ощерив неровные зубы, смеялся мужчина лет тридцати, худощавый - кожа жестко обтягивала выступающие скулы, в потертой кожанке и с большим футляром не то от “Лейки”, не то от “Кодака”, поставленным на колено. Худощавый человек одной рукой опирался на этот старомодный прямоугольный футляр, сидя, видимо, на канатной бухте или крышке люка: за его спиной виднелась рулевая рубка не очень крупного суденышка, а на спасательном круге ясно читалась надпись “Вайгач”. Слева над плечом мужчины чернела округлая горловина вентилятора, похожая на любопытное настороженное ухо. Рядом с мужчиной сидела, вывалив язык, крупная красивая полярная лайка. Ее влажная и, вероятно, пахнущая шерстью тень косо ложилась на фигуру худощавого мужчины.

Снимок, несмотря на общее потускнение фона, был резким, выдержанным - заметны были четкие морщины у уголков губ, какие бывают при смехе, и вдобавок мужчина невольно щурился и морщил лоб от яркого, видимо, в ту пору солнца, освещавшего его чуть спереди и сбоку сильным прожекторным светом.

- Бабушка, это кто? - спросил десятилетний Алешка, перебиравший в большой палехской шкатулке с лихой тройкой на крышке семейные фотографии. - Похож на комиссара из кинофильма. Только маузера нет...

Старая женщина мельком кинула взгляд на прямоугольничек картона, который вытащил внук: не надо быдо долго разглядывать его и, вздохнув, она продолжала покрепче пришивать оторванную вешалку на хрусткой капроновой курточке...


  • Бабушка! - не унимался Алешка. - Это капитан? Ты с ним знакома?

  • Знакома, внучек. Очень хорошо знакома... – прошептала бабушка. Пальцы ее отчего-то сильно задрожали, и она, подслеповато нащупав подушечку для булавок, ткнула туда иголку. - Это... это твой дедушка Алексей... когда был молодым...

  • Алексей? - засмеялся Алешка. - Как я, только по-взрослому?

  • Тебя и назвали в память дедушки... - объяснила старая женщина. - Как раньше говаривали: в его честь. Он не дождался тебя, Алеша...

  • В его честь? - задумчиво повторил мальчик, усваивая новое для него понятие. - Это когда офицеры приветствуют друг друга? Он был военный, а, баб?

  • Нет, он был геолог. Полярный исследователь...

  • Но он был смелый человек? - допытывался внук: все-таки, понимал он, зря в честь кого-то не называют. - Он на фронте погиб?

  • Он умер в блокаду... от голода...

  • От голода? - недоверчиво усмехнулся мальчик. - Он что, не мог пойти в магазин и купить,,, ну хоть хлеба с колбасой за два двадцать? Или сварить манную кашу?

В его маленькой голове никак не укладывалось, как взрослый человек может умереть... от голода, когда кругом сколько хочешь еды! Столько, что даже есть не хочется!

- A... - догадался он. - Он был болен? Или - не было денег? Ну конечно - не было денег!

- Heт, внучек, нет... Во всем городе не было никакой еды. Никакой...

Она вдруг остановилась, постигнув всю невозможность задачи объяснить современному ребенку, что такое подлинный, страшный, тот блокадный голод. Глаза ее наполнились бессильными слезами, она на какое-то время перестала видеть, а внуку сквозь сильные стекла очков ее слезинки казались неправоподобно, пугающе большими...

- Бабушка, зачем ты плачешь? - удивленно спросил он, подойдя к ней вплотную, и стал убирать пальцами слишком большие, как ему казалось, слезы с глаз бабушки.

Но они сейчас сделались обычными...



  • Я лучше отвечу тебе на вопрос, смелым ли человеком был твой дедушка, - загоняя слезы внутрь, внешне уже почти совсем спокойно сказала старая женщина. - Вот скажи мне, - мог ли бы ты пойти на медведя с голыми руками?

  • С голыми руками? - недоверчиво переспросил внук. - С совсем, совсем голыми? - и он, вытянув вперед свои кисти, несколько раз повернул их перед собой ладонями вверх-вниз, внимательно разглядывая тонкие слабые пальцы. - На дрессированного?! - довольный своей догадкой, рассмеялся он...

  • Нет, на самого-самого настоящего!

Внук оторопел. Трудно было представить на девятом этаже современного крупнопанельного дома с лифтом и ванной - и вдруг: медведь!

Но он любил сказки, и любил, когда бабушка рассказывает. Поэтому он поерзал, поскрипел стулом, устраиваясь поудобнее и приготовился слушать...



  • Это было давно, очень давно... - начала бабушка. - В середине тридцатых годов...

  • До революции? - спросил внук.

  • Нет, уже после... Мы с дедушкой родились до революции, а в то время мы были сильными, молодыми. Мне было двадцать пять лет... - она боковым зрением увидела, как внук недоверчиво улыбнулся... - а дедушка на три года старше...

  • А война уже была? - деловито уточнил Алеша.

  • Какая война?

- Ну, какая, какая... Обыкновенная... Где эти...тачки...нет, тачанки с пулеметами, и неуловимые, и Штирлиц... И ракеты - вж! Вж!

“Боже мой! - пронеслось в голове у седой женщины. - Как же это удивительно: память... и жизнь. То, что для нас - вся жизнь, почти век, долгий и мучительный, то для них - это всего лишь краткий, стремительный миг, где все смешалось... Но у них впереди - своя жизнь, свой век, свои ошибки, а у нас - остается только этот миг, и длинная-длинная память, в которой любовь, и войны, и смерть медленны и подробны...”

Но всего этого она не стала говорить внуку, а продолжала попроще, попонятней для этого маленького человечка - который тоже был частичкой ее длинной собственной жизни...

...- Так вот: ранней весной тридцать четвертого года, где-то в середине июня...



  • Бабушка, ты что? - засмеялся внук. - Ты путаешь! Июнь - это же лето!

  • Нет, Алеша... Это здесь, у нас, июнь - лето. А там, на Севере, это еще весна. Даже метели бывают! И только-только разошелся лед в море, от деревянного города Архангельска, где даже мостовые были деревянными, прямо на Север отплыл пароход “Вайгач”. Вот он-то как раз и виден на том снимке.

Наша полярная экспедиция отправлялась изучать большой остров Новая Земля. Я потом покажу его на карте. Сейчас он весь изучен, а тогда - о нем почти ничего не знали, и на картах условно отмечалось только его побережье. Мы с твоим дедушкой, а моим мужем, оба геологи, были членами этой экспедиции. Среди нас были и другие научные сотрудники, например, географы, зоологи, коллекторы и просто - рабочие. Мы везли с собой научное оборудование, ящики с консервами, мешки с мукой, бочки с горючим, коробки с патронами, и даже - две собачьи упряжки с нартами.

Нарты - это такие специальные прочные сани, в которые впрягают собак или оленей. У собак был свой начальник, их хозяин, погонщик, ненец по имени... сразу и не выговоришь... по имени Утыргын. Лицо у него, помню, всегда сияло, как начищенный . медный таз, черные прямые волосы челочкой падали на лоб, глаза глядели щелочками, а по-русски он говорил очень плохо и смешно. Но он был опытный охотник, не раз бывал на Новой Земле, - пробирался туда на собаках по льду, зимовал там, и вообще был для нас хорошим проводником и очень нужным помощником.

Мы его звали по-русски: Николаем, и он охотно откликался на это новое красивое имя.

В море было еще много битого пловучего льда, - целые футбольные поля! - и наш пароход пробирался между большими льдинами, сворачивал туда-сюда, чтобы не столкнуться с какой-нибудь толстенной громадиной, лавировал, нырял в разводья... Было еще холодно, хоть в небе стояло незакатное солнце, над нами летали чайки и сердито кричали. Среди них были чайки розовые и большие белые альбатросы. А на льдинах иногда виднелись нерпы - очень симпатичные, с гладкими, словно выбритыми головами и с усами. Они лежали на льдинах , как на пляже, и смотрели на нас своими круглыми глазами с большим любодытством... А над нами все время летели стаи перелетных птиц -лебеди, утки, гуси...

К берегу пароход пристать не мог, потому что пристани не было - ее еще не построили... Все наши грузы сначала спускали в лодки, по-морскому - в шлюпки, и потом уже везли на берег. А на берегу - голо и пусто, ни жилья, ни дымка - ничего еще не было.

Должно быть, больше недели мы выгружались, целые горы наворотили всякой всячины. Да ни за что бы мы сами не справились, если бы нам не помогала команда парохода. Особенно досталось, когда выгружали уголь из трюма - для будущих печей... В общем аврале участвовали все, без различия возраста и званий, и все мы ходили усталые и черные, как негры...

Первое время мы жили в палатках, и спали в спальных мешках из гагачьего пуха, очень легких и теплых. У нас получился на берегу целый палаточный городок, вроде пионерского лагеря: была палатка-cтоловая, палатка-склад, палатка-лаборатория... А наши рабочие плотничали, собирали хороший, просторный, добротный дом. Не рубили из бревен, из деревьев, а именно - собирали, как детский конструктор из деталей... Надо тебе сказать, что на Новой Земле ничего не растет - это каменистая или заболоченная пустыня, кое-где покрытая серым мхом и лишайником. Ничего нет: ни травинки, ни кустика, ни самого маленького деревца. Поэтому все, что нужно для дома, мы тоже привезли с собой: бревна, брусья, доски, рамы и стекла для окон, кирпич для печек, даже стулья и железные кровати-койки...

Дом рос быстро, и мы все радовались, что скоро будем жить со всеми удобствами. И конечно, когда у нас выдавалась свободная минутка, мы помогали плотникам, как и чем могли.

Только свободного-то времени было очень мало: нужно было успеть сделать очень многое за короткое, как заячий хвостик, северное лето. Пароход наш прогудел и исчез в тумане, и должен был вернуться за нами осенью, успеть до того, как море замерзнет. А вдруг - не успеет? Вдруг - что-нибудь случится? Тогда мы должны были быть готовы зазимовать на острове до следующей весны.

Вот почему нам и был нужен теплый дом с печкой...

А у самого берега плескались моржи, ныряли, а потом вылезали на галечную отмель погреться на солнышке...


  • Моржи? - удивился внук. - Это такие... с рогами?

  • С клыками... - поправила бабушка. - Почти бивни. Как у слона...Ночами они ревели - да там ведь белые ночи, солнце не заходит.

  • Бабушка, а как ревут моржи?

  • Как ревут? - переспросила старая женщина и задумалась, припоминая. Безусловно, она лучше помнила, как ревут авиабомбы, рушащиеся на ее город, на ее квартал, нацеленные на ее дом. Она помнила всем своим телом противный визг снарядов, а - как ревут моржи...

  • Пожалуй... - слабо улыбнулась она, - они ревут... похоже на громкое мычание больших коров. Ну вот как в деревне ревут быки...

Внук никогда не слышал, как ревут быки в деревне... . - На нашем острове вообще было очень много животных и птиц. Это же был непуганый край! По тундре бродили дикие олени, на маленьких озерках и болотцах хлопали крыльями белые лебеди и серые гуси. Они совсем не боялись человека и подпускали очень близко - можно было палкой достать. А среди гусей попадались небольшие, очень красивые, с красным пятном на горлышке - краснозобые казарки.

Вся тундра была покрыта птицами! Гоготанье, писк, ссоры у гнезд! А на прибрежных скалах чайки устраивали свои гнездилища - птичьи базары. Мы туда ходили за птичьими яйцами...И еще там были гаги...



  • Это кто такие? Гуси, гуси, га-га-га?

  • Это такие полярные уточки. У них на груди очень нежный и очень теплый пух. Матери-гаги выщипывают этот пух своими клювами и выстилают им гнезда, чтобы птенцам было тепло и мягко. Мы собирали этот пух и делали стеганые одеяла. Легкие-легкие! А гусиными перьями набивали подушки...Очень интересно и весело было тогда на острове!

Боялись мы только белых медведей...

  • Белых... медведей?! - задохнулся от восторга внук.

  • Да... Утыргын называл их: "умка"...

  • Это потому, что они - умные?

  • Может быть... Они умные, сильные и очень красивые крупные звери. И могут проплывать большие расстояния среди льдин в холодном море. Охотятся на рыбу, моржей и нерп. А какая у них шуба!

  • Белая... как снег?

  • Почти как снег. С небольшой желтизной, но в общем - белая. Когда медведь подкрадывается к нерпе, лежащей на льдине, он даже прикрывает лапой кончик своего черного носа, - чтобы нерпа или морж не заметили его раньше времени... Очень хитрый зверь.

  • И они довольно часто нас навещали: подойдут к жилью, стоят на пригорочке и носом поводят из стороны в сторону. Иногда песцов отгоняли от помойки... Те сердились, тявкали, лаяли хрипло, как простуженные собаки. Песцы бегали драные, линючие... Житья от них не было!

Начальник нашей партии всех обязал носить ружья - на всякий случай. Когда медведи совсем уж близко подходили, чуть ли не к дверям - их отгоняли выстрелами.

И шутки у нас были "медвежьи". Я вообще-то не очень трусиха, но медведей не только я боялась. И меня мужчины иногда пугали: "Таня! Сзади - медведь!"

Я первое время - сразу бежать! Даже не оглядывалась. Кругом смеются... А потом мало-помалу привыкла и уже на такие крики перестала обращать внимание...

И вот как-то однажды...

Направились мы в дальний многодневный маршрут, - изучить местность, посмотреть, какие тут геологические породы, нанести их на карту.

Дедушка твой, я, два техника-коллектора, рабочий - погрузили мы палатку и припасы на нарты, но Утыргын на этот раз с нами не пошел. Собаки к нам уже привыкли и слушались.

Разбили, помню, мы наш палаточный лагерь на берегу ручья. Чистый ручей, светлый, до донышка, рыба в нем играет... Мужчины быстро на уху натаскали, костер развели, котел поставили - стали воду кипятить и рыбу разделывать.

А я совсем недалеко отошла, ну метров триста: меня там обнажение заинтересовало, скальные выходы коренных пород. Думаю - пока уха готовится, я этот выход осмотрю, опишу как следует и образцы отобью...

Ну вот, сижу я, пишу в полевой дневник, отбитые образцы рассматриваю, все мечтала следы оруденения найти. Совсем увлекласъ. И вдруг слышу громкие крики: “Таня! Медведь!” Ладно, ладно, думаю, нечего меня пугать, знаю, что шутите, мы - люди привычные... А сзади не унимаются, и отчаянно так, слышу и Алексей кричит: “Таня! Медведь, Таня!”

Я обернулась - и прямо похолодела вся, и карандаш у меня из рук выпал: между мной и лагерем появилась медведица с медвежонком...

У костра люди прыгают, руками машут, а медведица - быстро так, и - прямо ко мне! Мне и бежать некуда... (Обнажение в виде стеночки, подковой. Наверх мне не прыгнуть, а у выхода медведица...)

Я от страха заревела, глаза руками закрыла да в мокрый снег лицом и ткнулась...

А надо тебе сказать, что на мне костюм был полярный, теплый, кожаный: куртка на меху и такие же штаны, в сапоги заправленные... Медведица, видно, и приняла меня в этой блестящей черной коже за моржа или тюленя - близко совсем подкралась да лапой своей когтистой меня по заду ка-а-ак хватит!

Треск только раздался, кожа на штанах лопнула - и она меня по живому телу сильно зацепила. Я, конечно, заорала, что было мочи - шутка сказать, меня медведица уже есть начала! - и сознание потеряла... .

Потом уже другие рассказывали: они бегут, стреляют в воздух, потому что в меня попасть боятся, а собак спустить не догадались...

А дедушка твой всех опередил, несется вперед огромными прыжками, да без ружья, в руках у него - только геологический молоток на длинной ручке, а сам орет страшным голосом и полевой сумкой размахивает...

Так прямо на медведицу и двинулся, и сумкой на ремешке над головой крутит, как пращой. И - прямо в морду медведице сумку и запустил!

А в сумке-то лежал изрядный кусок жареного гуся... Ну, а жареные гуси, как известно, - большие мастера пахнуть...

Старая женщина запнулась и усмехнулась, невольно поймав себя на нечаянной цитате: она очень любила Чехова...

- Медведица носом повела - и давай сумку когтями драть! Прямо стонет от удовольствия!

Пока она до гуся добиралась, обо мне на секунду-другую забыла, - я в сторону отползла, меня дедушка твой на руки подхватил, я идти не могла...

А кто-то из наших в этот момент еще медвежонка ударил - тот заверещал, обиженный, и наутек пустилея. Медведица сразу за ним вдогонку поковыляла, - а в зубах так гуся и унесла...

Через два дня Утырган за меня отомстил: выследил медведицу и убил ее, сказал - опасный зверь... Шкура у нее была огромная, так руки в шерсти и тонули. Мы с дедушкой эту шкуру в Ленинград привезли, тогда еще это было можно, на пол, как ковер, постелили - всю комнату она закрыла. На этой шкуре твоя мама выросла, - в полярников да индейцев на ней играла...

А шрам у меня... медвежья отметина на этом самом месте... так на всю жизнь и остался...



  • Очень больно было? - сморщившись, словно собираясь заплакать, спросил Алеша.

  • Я сначала-то, честно говоря, боли даже не почувствовала

- Очень уж перепугалась... “Твою маму рожать было больней...” - добавила она про себя.

  • А мысок, где наш лагерь тогда стоял возле ручейка, где все это случилось, - геологи потом назвали в мою честь “Танин мыс"... На подробных картах Новой Земли это название так и сохранилось. Когда-нибудь я тебе покажу...

  • Твое имя? На карте?! - так и подпрыгнул внук. - Значит, все-таки, дедушка и ты - очень смелые люди?

Старая женщина вздохнула, ничего не ответив, и только подумала, что жизнь - это длинная-длинная цепь, состоящая из счастья, и горя, встреч и разлук, рождений и смертей, и усталости от любимой работы, и что прожить эту огромную человеческую жизнь, краткий слепящий миг в бескрайней черноте Вселенной, - просто и честно прожить ее - это и есть, пожалуй, настоящая, самая главная смелость.

Но внуку своему, понятно, она этого не сказала...



Ронкина З.З.

Немного из прошлого НИИГА

В 1949 г. на распределении в Горном институте из кабинета, где заседала комиссия, вышел профессор М.М.Тетяев – декан нашего факультета - и не без некоторого неодобрения в голосе сказал: “На Игоря и Вас (И.С. был болен и на распределении не был) есть заявка из НИИГА, но ведь вам же там придется заниматься нефтью! Разве Игорь согласится?”

В наше время в Горном институте нефтяной специальности не было. Петрографию осадочных пород, в отличие от магматических и метаморфических, читали весьма скромно – всего один семестр. Игорь Сергеевич и я проходили практику в Забайкалье, Карелии и на Кольском полуострове, а потому считали себя знатоками-магматистами. Я стояла расстроенная и озадаченная. Вдруг ко мне подошли двое мужчин, как оказалось впоследствии, ученый секретарь М.Ф.Лобанов и тогда еще сотрудник отдела кадров А.Ф.Салманов, и сказали: “Вы не огорчайтесь – у нас очень хороший институт и Вы никогда не пожалеете, что поступили к нам на работу”.

Прошло почти 60 лет, и ни Игорь Сергеевич, ни я, ни наши однокурсники, работающие в институте, никогда об этом не пожалели. Я пришла в институт в мае. В здании еще был ремонт – функционировал только второй этаж. А.Ф.Салманов, прочитав в моей анкете, что место моего рождения г. Западная Двина, очень серьезно задумался, а не за бугром ли это? Но, узнав, что это Смоленщина, успокоился.

Следующее испытание ждало меня у М.Ф.Лобанова, который направил меня на работу в литологическую лабораторию, хотя я уверяла его, что не знаю методов исследования осадочных пород. Ответ был – учитесь!

Все лаборатории тогда располагались в первом этаже. А литологическая лаборатория долгое время базировалась в ЛИИЖТе, где Н.Н.Лапина, заведовавшая лабораторией, преподавала. В лаборатории были две сотрудницы - Н.К.Дьячек и Е.И.Белова, выполнявшие гранулометрические анализы. Минералогов не было – пришлось мне быть первой. Надо было учиться. В помощь нам, молодым, в институт приглашались прекрасные специалисты: В.Б.Татарский, проф. ЛГУ, Е.И.Нефедов – доктор г.-м. наук (ВСЕГЕИ). Я еще пользовалась консультацией В.А.Атеносяна (ВНИГРИ).

Для постижения геологии Арктики М.Ф.Лобанов поручил мне вести протоколы на Ученом совете. Раньше этим занималась К.Ф.Невская, когда и нарисовала свою замечательную картину “Заседание Ученого совета”. Надо сказать, что шаржированные фигуры изображенных там лиц удивительно тонко отражают не только вид, но и их характер. Одной из дам очень не понравился ее “портрет”, и она пожаловалась в РК КПСС. Был получен строгий, почти “скалозубовский” приказ: “Собрать все фотокопии и сжечь”. Но, конечно, такой замечательный человек как Б.В. Ткаченко, который, не споря, всегда поступал как считал нужным, сохранил экземпляр и теперь он украшает зал Ученого совета ВНИИОкеангеология, напоминая о старейших сотрудниках нашего института.

Все вновь принятые в институт до получения “допуска” обитали в комн.11 - “чистилище”, а до этого мы даже не могли входить в другие кабинеты. У меня первое время даже не было ни микроскопа, ни иммерсионных жидкостей. Я все брала у Я.Л. Стахевич, но, чтобы это получить, я стучала в дверь кабинета, где она работала. Обычно В.Н. Сакс или Ф.Г. Марков, замечавшие меня, говорили: “Ягна Львовна, к Вам пришли”.

Когда я работала в литологической лаборатории, мне приходилось делать различные определения. Однажды в нашу комн. 11 вошел разгневанный мужчина и строгим голосом спросил: “Кто здесь Ронкина?” Я робко встала. А этот мужчина сказал: “Вы или этот молодой человек с усами мне все наврали!” Повернулся и вышел. Так я впервые познакомилась с М.Г. Равичем. А дело в том, что рентгеновское изучение состава глинистых минералов еще только зарождалось. Определения этим методом для М.Г.Равича делал В.А.Черепанов, а я определяла оптическим путем. Как оказалось впоследствии, мы оба были правы, но только определяли состав из разных по размерности фракций. В процессе изучения вещественного состава я позднее выяснила, что соотношение не только глинистых, но и обломочных минералов имеет непосредственную зависимость от размерности.

Пока институт был в составе ГУСМП, были у нас ночные дежурства. Вместе с вахтером дежурный сотрудник в 12 часов ночи и в 6 часов утра обходил все здание института, а после 12 часов заваливался спать на диване в кабинете директора. В диване даже завелись клопы, иногда дававшие о себе знать сидящим на диване во время заседаний Ученого совета, которые, как правило, проходили в кабинете директора. Знающие этого дивана избегали.

Редкие заседания проводились в комн.16. Тогда все сотрудники картографического отдела отпускались домой, в кабинет вносились стулья, до этого мирно стоящие в вестибюле. Здесь же проходили всякие собрания и торжества, на которых выступали наши замечательные поэты-песенники Ю.Н.Кулаков, В.И.Захаров, А.М.Городницкий.

В 1952 г. меня перевели в тематическую партию В.Н.Сакса. Я впервые поехала в Арктику. Полет был ужасен – через каждые три часа посадка. Меня всю дорогу травило, а бедный В.Н. уже не знал, где добывать газеты на кульки. Но не обошлось и без смеха. В Красноярске в самолет ЛИ-2 со скамейками вдоль бортов вошли два весьма поддатых, судя по форме, речных начальника. Один из них совсем не мог сидеть – он склонял тяжелую голову на плечо своего коллеги, а ноги клал на колени сидящей рядом дамы. Та невозмутимо, не говоря ни слова, сбрасывала его ноги, открывала сумочку, доставала одеколон и протирала руки. Через некоторое время все повторялось вновь и вновь. И так всю дорогу до Туруханска. Это созерцание и возглас В.Н.Сакса: “Смотрите, Бутакова!” даже облегчило мое состояние. Очень хороший петрограф Е.Л.Бутакова отличалась какой-то болезненной брезгливостью. Она никогда ни с кем не здоровалась за руку. Если ей нужно было достать деньги, она открывала сумочку, надевала тонкую черную перчатку и только потом подавала деньги. По институту она ходила с мешочком на руке, в котором лежали бумажки, с помощью которых она открывала двери, поворачивала выключатель. Бросая при этом бумажки, где попало. Так все знали – здесь проходила Е.Л. Бутакова.

Работая на теме у В.Н.Сакса, я изучала минералогический состав мезозойских отложений из различных регионов Арктики. При просмотре образцов В.В.Захарова с островов Карского моря у меня возникли некоторые сомнения в их датировке. Я тихо вздыхала за своим микроскопом, но все замечающий В.Н.Сакс сказал: “Что Вы мучаетесь, позовите В. Захарова”. В.Н.Сакс обратился к нашей новой сотруднице М.Б.Бурдыкиной, только что окончившей школу, ставшей впоследствии палеонтологом, с вопросом: “Рита, Вы знаете Володю Захарова? Попросите его зайти к Зинаиде Зиновьевне”. Через несколько минут робко открывается дверь в наш кабинет и просовывается только голова всегда такого вальяжного зам. директора В.И.Захарова, который спрашивает: “Зинаида Зиновьевна, Вы меня вызывали?” От неожиданности я смогла только спросить: “Рита, кого Вы позвали? ” А она невозмутимо: “Захарова”. Хорошо, что В.Н. Сакс смог извиниться, меня же разбирал хохот. Б.В. Ткаченко, который всегда обо всем знал, что делается в институте, мне, смеясь, говорил, что В.И. Захаров не любит вспоминать, как я его вызывала.

В институте было принято после командировок за рубеж, тогда редких, докладывать на Ученом совете свои научные и личные впечатления. Р.М.Деменицкая – прекрасный ученый и организатор, была весьма экстравагантной дамой. Приехав с геологического конгресса из Индии, она, взобравшись на стул на заседании совета, демонстрировала, как надо надевать сари. У нее весьма неловко получалось, но она уверяла нас, что это просто, а одеяние это очень-очень удобно. Раиса Михайловна всегда была полна передовых идей и по части моды. Как-то она устроила дома фуршет. Но Борис Васильевич и Михаил Григорьевич есть стоя “студню” не признавали и первым делом потребовали стулья. Постепенно уселись все. Перед моей защитой диссертации Раиса Михайловна поинтересовалась, продумала ли я свой туалет, и порекомендовала в первую очередь думать об этом. А В.Н.Соколов, вернувшись из Осло, где он жил в отеле, сообщил нам, что в номере, даже в туалете, есть телефон, по которому ему звонили. В.М.Лазуркин, вернувшись из Польши, рассказывал, какие короткие платья носят пани, не смущаясь демонстрировать ножки и многочисленные кружева. Ф.Г.Марков, глава нашей первой “крупной” делегации в Канаду (В.Н.Сакс и М.И.Рабкин), весьма неодобрительно отзывался о нравах их прессы.

Б.В.Ткаченко при всей своей доброжелательности и терпимости очень не любил, чтобы сотрудницы ходили в брюках, считая, очевидно, что это необходимый атрибут только в полевых условиях. А брюки тогда едва-едва входили в моду. Н.А.Борщева, проработав несколько лет за границей, ходила в брюках. Она часто курила в коридоре, по которому нередко в партбюро проходил Борис Васильевич. Как-то, увидев Н.А.Борщеву, он сказал: “Наташа, ну что ты всегда в брюках ходишь? Если у тебя нет денег на юбку, я тебе дам”.

Однажды в институт пришла телеграмма из Москвы от высокого начальства: “Сообщите возраст оленьих рогов Дибнера”. В.Д.Дибнер был на полевых работах, все были в недоумении. На помощь пришел В.Н. Сакс, сообразивший, что речь идет об урочище Оленьи рога, которое находится на р. Танаме, притоке Енисея. Здесь В.Д.Дибнером были обнаружены выходы отложений верхнего мела. В 1952 г. наша партия посетила это урочище. Путешествие было не простое, т.к. этот район находится под действием нагонных ветров, все время меняющих уровень воды. Во время прилива на лодке залило магнето, и нам пришлось на веслах и парусе, сшитом из двух вкладышей спального мешка, плыть вначале вниз по р. Танаме, а потом вверх по р. Енисей. У нас были две тяжелые лодки, а гребцы - В.Н.Сакс и моторист. Путешествие длилось с раннего утра почти до ночи с разными приключениями. Одно из них такое. Довольно утомленные плаваньем, мы, наконец, вблизи поселка поставили палатку и легли спать. Через некоторое время мы были разбужены каким-то большим зверем, бегающим вокруг палатки и цепляющим веревки-оттяжки. Все испуганно присели в своих мешках. Наш моторист, набравшись храбрости, взял ружье и стал осторожно пробираться к выходу. Выглянув из палатки, он увидел корову, на любимой лужайке которой мы, по-видимому, поставили палатку. Отогнать корову стоило усилий.

В середине 50-х годов в институт из Норильска вернулся Н.Н.Урванцев. Я впервые увидела Н.Н.Урванцева в 1952 г. в геологическом управлении Норильского комбината. По коридору прошел высокий худощавый, чуть сутулый мужчина в ватнике, ни с кем не здороваясь и не останавливаясь. В.Н.Сакс сказал мне, что это Н.Н.Урванцев, фамилию которого вычеркивают из всех работ. Позже он рассказал мне о Николае Николаевиче подробнее. Сотрудников в институте было много – сидели в кабинетах весьма скученно. Николаю Николаевичу хотели создать более благоприятные условия и предложили ему место в кабинете рядом с первым отделом. Там на окнах были решетки. Увидев их, Николай Николаевич сказал: “Благодарю, так я уже сидел”, повернулся и вышел. Через некоторое время он оказался в нашем кабинете - В.Н.Сакс стал на недолгое время зам. директора по науке, а Н.Н.Урванцев – начальником отдела геологии. Не взирая на тесноту, мы, как и почти во всех кабинетах, жили дружно и не мешали друг другу работать. Но иногда чуть-чуть расслаблялись, тем более что у нас в комнате сидела Л.Н. Шилова-Ильченко, которая в то время верховодила строительством наших кооперативных домов. Николай Николаевич неважно слышал и вообще умел отключаться. Но однажды не выдержал – снял очки, бросил ручку и сказал, что спокойнее всего ему работалось в Норильске, когда у дверей его комнаты стоял часовой. И вообще Николай Николаевич иногда оригинально вспоминал прошлое “житье”. На частые жалобы одной сотрудницы на зубную боль заметил: “Ну что ты все мучаешься, выдерни их и сделай искусственные. Вот у меня сталинские (постучал костяшками пальцев по зубам), могу орехи разгрызать”.

Можно еще много вспоминать историй, чаще смешных, иногда не очень. Конечно, и у нас в коллективе были всплески эмоций. Но они носили локальный характер, никак не влиявший на доброжелательные, уважительные отношения между всеми сотрудниками, не взирая на служебное положение, возраст и заслуги перед геологией Арктики. Созданию такой обстановки институт безусловно обязан старейшим его сотрудникам– первопроходцам и в первую очередь Б.В.Ткаченко.

1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница