На всякого мудреца довольно простоты



страница12/16
Дата04.05.2016
Размер3.34 Mb.
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16

Работа. Итак, 24 августа мы встали на ледовый якорь в центре первой сейсмической расстановки. Надо сказать, что льда и чистой воды было примерно фифти-фифти, и это немного смущало. Начальник провел организационное собрание научного состава и экипажей, на котором были определены списки летных составов, уточнены разные технологические детали, рассмотрены возможные варианты. Сейсмические исследования намечено начать, как только позволит погода. Пока туман и чувство, что худшие опасения сбываются.

26 августа резко установилась яснейшая погода, видимость, как говорят летчики, миллион на миллион, и мы ринулись в бой. Технология здесь такая. Каждый отряд на своем вертолете отрабатывает половину профиля. В первый вылет расставляются 25 регистраторов с шагом 5 км, общая длина расстановки – 120 км. Координаты точки наблюдения определяются с помощью спутниковых приемоиндикаторов, вмонтированных в регистратор, для облегчения визуального поиска точка обозначается двумя красными полотнищами. Самое интересное начинается во второй вылет. Каждый отряд должен сделать по 4 взрыва из пунктов, отстоящих друг от друга на 40 км: 4 пункта в пределах расстановки и по 2 с каждой стороны за ее пределами. Максимальное расстояние от пункта взрыва до крайнего регистратора составляет, таким образом, 200 км. Заряды 1 т, 600 кг, 400 кг и 200 кг, т.е. на вертолет грузится 2 т 200 кг ВВ. Отработка пункта взрыва – дело весьма ответственное и требующее неукоснительного соблюдения правил техники безопасности. Вертолет садится недалеко от разводья, взрывчатка выгружается и на волокуше подтаскивается к краю льдины. Взрывник начинает готовить магистрали, а кто-то с пешней и лопатой подходит к самому краю льдины для того, чтобы провести весьма ответственную операцию. Ответственность настолько велика, что выполнять эту операцию доверяется самым квалифицированным и опытным специалистам (желательно со степенью доктора наук). Суть операции состоит в том, чтобы ликвидировать ледяной козырек. Что это такое? Известно, что над поверхностью воды возвышается примерно 0.1 общей толщины льдины. В летнее время вода вымывает подводную часть льдины, и над водой остается выступающая часть толщиной не более 15-20 см. Человека она, как правило, держит, но если положить тонну взрывчатки, можно…. На первой расстановке в том отряде, которому доктор наук не достался, на первом пункте взрыва это произошло. Так вот, человек с пешней подходит к краю льдины и осторожно сбивает козырек. Лишь только после этого, на самый край льдины кладутся крест накрест по две веревки (фала), на них – специально предусмотренные куски обычной рыболовной сети. На сетку штабелем укладываются мешки со взрывчаткой (1 тонна – 25 мешков). В середину штабеля взрывник вставляет 1 или 2 боевика: тротиловые шашки с детонирующим шнуром. Затем весь штабель упаковывается в сетку, края которой связываются обрывками фала, и крепко обвязывается подложенными под сетку веревками. К образовавшемуся тюку привязываются 1 или 2 (в зависимости от веса заряда) длинные веревки, которые закрепляются на вбитые в лед металлические якоря. Важно, чтобы длина детонирующего шнура была больше глубины погружения заряда. После завершения указанных процедур взрывник, словно озверевший ваххабит, бросается с ножом на подготовленный тюк и начинает дырявить мешки. Если этого не сделать, тюк не потонет. Наконец, 3-4 человека сталкивают тюк в воду. Несколько секунд он пускает пузыри, а затем с нарастающей скоростью начинает погружаться. Регулировать скорость погружения тонны ВВ руками – безнадежное дело. На стадии погружения заряда надо соблюдать предельную осторожность, чтобы ногой не попасть в петлю растягивающегося фала и не быть утянутым под воду. Конец еще более жуткий, чем в объятиях женщины-горы. Чтобы избежать этой опасности, фалы наматывались на якоря восьмеркой, и тогда один человек мог спокойно удержать тонну. После опускания заряда вертолет улетает на положенное по технике безопасности расстояние, взрывник подсоединяет детонирующий шнур к боевой магистрали и разматывает ее на необходимую длину. Во избежание накладок время взрывов каждого отряда заранее обговаривается, с учетом программы включения и выключения регистраторов. Сам взрыв является кульминационным моментом работы: все застывают с фото и кинокамерами наготове, взрывник, глядя в сторону разводья, говорит: “Кто не спрятался, я не виноват” и включает машинку. Через доли секунды ощущаем резкий удар по ступням, затем 1-2 более слабых (пульсации газового пузыря), и вот султан воды и обломков льда вздымается над поверхностью (рис.5).

Рис.5 Отработка пункта взрыва


После производства обоими отрядами всех положенных взрывов начинается сбор регистраторов. Перед съемом регистратора производится вспомогательный взрыв для уточнения глубины океана и получения более надежной информации о строении верхних горизонтов разреза. Разгром довершают гравиразведчики, которые производят свои замеры, используя время, необходимое для сбора сейсмической аппаратуры. Весь процесс отработки расстановки производится на одном дыхании с краткими перерывами на заправку вертолетов и занимает 18-20 часов. Люди на профиле обеспечены сухим пайком, соками. После окончания работы питание в столовой независимо от времени суток.

На следующий день отправились на вторую расстановку. Погода стояла такая же великолепная, и, чтобы не гневить Арктику, надо было использовать удивительное везение на полную катушку. И вот тут руководством была совершена единственная, на мой взгляд, ошибка. Не доходя до места второй расстановки, судно остановилось и при звенящей погоде в течение полусуток занималось гидрологическими и донными наблюдениями. На это можно было решиться, только будучи очень уверенным в своей везучести. Как показали дальнейшие события, эта вера оказалась обоснованной.

29 числа начали II расстановку. Погода стояла такая же великолепная, и мы, получая удовольствие от жизни, начали резво расставлять регистраторы. Хорошему настроению способствовала и улучшившаяся ледовая обстановка: лед стал более сплоченным, и проблем с выбором места посадки не было. Однако меня мучила одна мысль, которая не давала впасть в полное блаженство. Мысль заключалась в том, что такой прухи долго быть не может, тем более что мы буквально наплевали Арктике в душу, потратив полсуток на работы, которые можно делать в любую погоду. И вот на самом горизонте мы увидели узенькую серенькую полоску. Каждый, кто работал в Арктике знает, что это такое. Эта полоска стала расширяться буквально на глазах, превращаясь в мощный фронт облаков, который вскоре уже занял полнеба. Надвигался он с востока, солнце было на юго-западе, все сияло и сверкало, но не надо было иметь много воображения, чтобы представить себе недалекое будущее. На заправку, после расстановки регистраторов, мы прилетели уже в полном тумане. В любом другом случае полеты пришлось бы прекратить, но в данной ситуации об этом не могло быть и речи. Полагаясь на мастерство полярных авиаторов и везучесть руководства, работу продолжили. И та, и другая надежды оправдались. Летчики были большие мастера, а в беспросветном тумане стали появляться просветы, в том смысле, что туман иногда стал подниматься до 150-200 метров, что позволило нам успешно отработать и II расстановку. Такая погода держалась до 6 сентября. Если бы циклон пришел на несколько часов раньше, до начала полетов на II расстановке, сроки выполнения работ сдвинулись бы как минимум на неделю. И вообще хорошо все то, что хорошо кончается.

На III расстановке набравшиеся опыта отряды работали очень слаженно и завершили ее за 15 часов к 12 часам дня 7 сентября. Из 18 тонн ВВ осталось 4.8 т, до даты запланированного ухода из района работ оставалось 8 дней, и было принято естественное решение сделать дополнительную небольшую, но более детальную, расстановку для лучшего расчленения верхней части разреза.

После трех больших расстановок сделать маленькую было сущим пустяком. Все настолько верили в свои силы, что расслабились и позволили прорваться на пункт взрыва одной бойкой девушке. Естественно, что ее присутствие немедленно превратило этот пункт в натуральный балаган. Природа настоящих мужчин известна. При появлении женщины их сразу начинает тянуть на подвиги. Причем не имеет значения, привлекательна женщина до бесконечности или до минус бесконечности. Мужчины начинают говорить всякие мужественные слова, бросаться что-то совершать, в общем, начинают пыжиться. Вот и в данном случае, все стали шутить, острить, командовать, демонстрировать силу и удаль, хватать вместо одного мешка два, тянуть провода и т. д. и т.п. Штурман вертолета, который обычно редко вылезал из кабины, схватил пешню и начал сбивать уже сбитый козырек. И конечно, не имея ни опыта, ни докторской степени, тут же эту пешню утопил. Одним словом анархия была полная, но запас прочности был настолько велик, что все закончилось успешно. IV расстановку отработали в ночь с 11 на 12 сентября за 7 часов. Остатки взрывчатки, как и положено, полностью уничтожили и с чувством честно выполненного долга отправились в обратный путь

Обратная дорога. Экспресс-обработка материалов началась сразу после I расстановки и продолжалась всю обратную дорогу. К концу рейса был готов полевой отчет с сейсмическим разрезом земной коры по профилю наблюдений. Тем не менее, свободного времени было много, после успешного завершения работ коллектив расслабился, раскрепостился, кто-то, кое-где, порой немного нарушал спортивный режим. Очень интересным, на мой взгляд, занятием было стоять на палубе и смотреть, как наш “Федоров” крушит лед. В двухметровом льду он шел совершенно спокойно и лишь более мощные перемычки проходил с 2-3 попыток. Вот нос наезжает на льдину, огромные глыбы уходят под днище и затем, как поплавки, выскакивают из воды по обе стороны от судна. Они шуршат, скрежещут, переворачиваются подобно резвящимся доисторическим животным, с них, бурля и пенясь, стекают целые водопады. К сожалению, фотокамера, да и видеокамера, не в состоянии передать всю привлекательность этого зрелища. Нижние части льдин населены колониями микроорганизмов и окрашены различными оттенками бурого, красного, серого, темного цветов. Переворачиваясь, льдины выбрасывают мелких рыбешек, которые, сделав несколько конвульсивных движений, застывают на снегу.

По дороге домой 18 сентября мы остановились около о. Беннетта, самого крупного и самого западного из пяти островов архипелага Де-Лонга. Он был открыт 29 июля 1881 года американской экспедицией Де-Лонга и назван в честь субсидировавшего экспедицию владельца газеты “Нью-Йорк геральд” Джемса Гордона Беннетта. В 1902 году сюда, в поисках Земли Санникова, добрался русский полярник Э.В.Толль и три его товарища. В том году судно за ними придти не смогло, а на следующий год спасательная экспедиция во главе с А.В.Колчаком обнаружила их зимовье и записку, в которой сообщалось, что они по льду отправились на юг. С тех пор следы их затерялись.

Целью нашего посещения о.Беннетта была установка на нем автоматической метеостанции. Эту операцию сотрудники ААНИИ проделали на вертолете. Погода была пасмурная, мрачная. На море отдельные ледяные поля. Остров состоит из нескольких столообразных возвышенностей, разделенных достаточно широкими распадками, покрытыми снегом. Зимой его, наверное, можно принять за несколько островов.

Поставив станцию, без остановок двинулись к Диксону. 21 сентября опять прошли траверс мыса Челюскина. При видимости несколько километров все равно ни южного, ни северного берегов не увидели: скупо демонстрирует Арктика свои красоты. Море все время спокойное, лед максимум 1-2 балла.

25 сентября встали на рейде Диксона. Тепло распрощались с вертолетчиками, насладились спортивными телерепортажами с Олимпийских игр и в тот же день двинулись домой. В Карском море покачало до 6 баллов. Воображение нарисовало картину, на которой путешественники прошлых столетий ходили в этих местах на утлых деревянных суденышках. Стало как-то не по себе. Шторм резко прекратился, когда спрятались за Новую Землю.

В Баренцевом море наконец-то встретили пару судов, по-видимому, рыбаки. Над ними вились тучи чаек, в волнах мелькали плавники белух. Вообще виденный нами животный мир оказался очень бедным. Помимо этих белух и чаек, на стоянках несколько раз замечали нерп.

Как и планировалось, утром 30 сентября вошли в Кольский залив и в 11h 30’ встали у стенки Мурманского порта. В Мурманске стояла великолепная теплая солнечная погода. Встречал нас военный духовой оркестр и то же высокое начальство. Капитан и начальник экспедиции отдали рапорт, после чего начальство поднялось на борт. Когда торжественная часть закончилась, все начали отмечать успешное завершение рейса доступными и привычными для них способами.

Заключение. Получены уникальные материалы по широкому кругу самых разнообразных геолого-геофизических, океанологических, экологических проблем. Предстоит тщательная и кропотливая обработка. Можно не сомневаться, что наши геомоделисты получат не одну единственно правильную модель земной коры. А в голове сидит один вопрос: “Почему богатые западные страны не проводят таких дорогостоящих работ?”.

Белоусов К.Н.

Глобус крутится, вертится...



Впечатления детства

Того дома и даже улицы, где я родился, давно уже нет. А память нет-нет и возвращает меня в прошлое, на небольшую, мощеную булыжником улицу, спускавшуюся от подножья холма к реке. В моем мозгу она запечатлена как на пожелтевшей , но еще четкой фотографии.

К сожалению, дом зафиксировался почему-то менее четко. Но хорошо помню оконные переплеты нашей квартиры на первом этаже, а главное, деревянные ставни с небольшими отверстиями- сердечками на каждой створке. Именно через них солнечным утром пробивались лучики света, напоминая - вставай, тебя ждет новый и солнечный день.

И этот дом, и эта улица находились в небольшом, но довольно известном старинном городе, который менял свои названия в зависимости от превратностей истории. Первоначально он звался Юрьев, потом Дерпт и уже в самое последнее, мое время -Тарту. Находился он в те тридцатые годы моего рождения, как теперь принято говорить, в ближнем зарубежье и шестьдесят лет спустя вновь перешел в этот разряд.

Я родился в сугубо русской семье и воспитывался с ощущением того, что Родина - это Россия. В те детские годы для меня это понятие было хотя и безусловным, но фактически относительным, так как та большая и прекрасная Россия была мне известна только по маминым рассказам. И только много позже ощущение Родины-России стало незыблемым.

Наверное, мое представление о Родине противоречит общепринятому, сводящемуся к «березке у своего крыльца». Я же эту березку воспринимаю очень тепло, но только в качестве места рождения. А вот Родина в лице России ощущается, как нечто необозримо огромное и необъятное, близкое и родное.

Но вернемся вновь в детство, в деревянный дом с печами, с водой из колодца и туалетом во дворе. По меркам советским наша квартира из четырех комнат и кухни на четверых была большой. По меркам же эстонского буржуазного зарубежья - достаточно скромной. Правда, и в те времена не все имели возможность жить в таких «хоромах». Мои приятели - эстонцы в соседних квартирах ютились со своими семьями в гораздо более стесненных условиях. Так, например, мой одногодок, сын портного в квартире напротив, занимал с семьей из четырех человек две небольших полуподвальных комнаты, одна из которых была и кухней, и мастерской.

Мы же занимали несколько иное положение, поскольку бабушка была владелицей дома. И все-таки наша квартира была далеко не шикарной, а к тому же имела характерные особенности. По сути дела, она была разделена на две неравные половины и разграничена невидимой, но ощутимой границей. На одной, бабушкиной половине, была ее комната и столовая, общая для всех во время еды. Окна упирались в брандмауэр, находящийся в полутора метрах от стены, поэтому здесь всегда было сумрачно и сыро. На второй половине находились две наших комнаты. Но жилой для нас троих с отцом и мамой была только одна, так как вторая являлась рабочим кабинетом отца. Такое разделение квартиры проистекало из сугубо личных причин и для того, чтобы это пояснить, необходимо подробнее остановиться на каждом из моих близких.

Мой отец родился и вырос в Тарту, а родители его происходили из русского старообрядческого Причудья (побережье Чудского озера). Бабушка, рано овдовевшая (я своего деда по отцовской линии и не видел), была правоверной староверкой. За всю свою жизнь она не выпила ни рюмки вина и не терпела табака. Дважды в день она истово молилась в своей комнате, отбивая поклоны и перебирая лестовку (это своеобразная разновидность четок, расшитых бисером). Она еженедельно и по всем праздникам ходила в молельню, так по-староверски именовалась церковь, куда время от времени и меня брала с собой. На этот случай и у меня была своя маленькая лестовка, как у настоящего старовера, хотя я ни тогда, ни позже религиозным вообще не был.

Молельню помню смутно, за исключением отдельных деталей. Так - все женщины были в темных платках (бабушка снимала свой только на ночь). Но главное, что запомнилось, - это своеобразное пение на разные голоса, которое мне не нравилось. Да и вообще весь аскетический старообрядческий уклад уже с детства вызывал во мне неприятие. В этом сказывалось влияние родителей.

Отец старовером был только по крещению, а по сути - атеистом. Побившая его жизнь оторвала от старых обычаев и привычек. С гимназической скамьи он ушел вольноопределяющимся, то есть добровольцем, на первую мировую войну. Встретил революцию в Петрограде в качестве юнкера Владимирского училища, что потом и аукнулось. Несколько лет он служил во вновь образованной эстонской армии и ушел из нее по ранению. Переростком сел за школьную парту, окончил юридический факультет Университета и стал адвокатом. На моей памяти он ходил, прихрамывая, и с палочкой. Любил выпить в компании друзей и был ярым курильщиком. Иногда и мне выпадала удача вместе с отцом посидеть в мужской компании в ресторане за любимым всеми детьми лимонадом.

Насколько мне представляется, к политике отец отношения не имел, но русский дух сидел в нем глубоко. Появившийся к концу тридцатых годов в нашей комнате радиоприемник «Филлипс» с уютным зеленым глазком чаще всего вещал голосом московского диктора. Для меня захватывающе интересной звучала « Пионерская зорька», хотя ясно представить себе пионера было трудно.

Отец был активным членом Русского студенческого общества и шефствовал над его библиотекой. Хотя и ограниченно, но в библиотеку поступала литература и из Советской России. Именно поэтому я прочел еще до школы несколько исторических романов Яна.

Были у отца братья и сестры, но большинство из них не пережило детского возраста. Остался один старший брат, служивший в Красной Армии и оставшийся в СССР, переписка с ним прекратилась давно. Сестра отца вместе с сыном, моим двоюродным братом Шуриком, старше меня на десять лет, жили в том же доме в одной комнате на втором этаже. К сожалению, более далекая отцовская линия родства для меня почти неизвестна. Вероятно, они обживали Причудский край, рыбачили и орошали крестьянским потом землю.

О маме, с которой мы расстались навечно не так давно, думаю часто. По сути дела, она одна вырастила меня и вывела в люди. Она дарила безмерное тепло, заботу и любовь, которые будут жить со мной до конца жизни.

Мама родилась в Петербурге и жила в Гатчине, а в Эстонию занесло ее подростком вместе с родителями ветром революции. С какой любовью и тоской рассказывала она о Петербурге, о гатчинской жизни, о своих игрушках. Я все это представлял так, как будто бы видел на самом деле. Это были лучшие мгновения в моей детской жизни - забраться к маме в постель, слушать ее и узнавать о мире, для меня неведомом, но красиво притягательном. Да, этот далекий сказочный Петербург. Разве мог я тогда мечтать, что именно он станет моим вторым родным домом.

Мамины родители, мои дедушка и бабушка, были родом из нынешней Польши и кровей в их жилах было намешано разных. В Петербурге дедушка служил на железной дороге, а бабушка никогда не работала, если не считать работой дела домашние. Жили они устроено и вполне благополучно до той страшной революционной поры, которая в восемнадцатом году смела их вместе с сотнями тысяч других русских из родных гнезд.

В Эстонию они приехали в немолодом уже возрасте с несколькими чемоданами и жизнь в этом чужом краю без знания языка надо было начинать сначала. Благодаря родственникам дедушка смог устроится на работу и содержать семью. Первый этап был самым тяжелым, так как в новообразованной республике они были полубесправными чужаками с так называемыми «нансеновскими» паспортами. Тем не менее, постепенно они формально ассимилировались, получили эстонское гражданство, оставаясь при этом глубоко русскими, православными людьми.

Мама, окончив в Таллинне гимназию, поступила на филологический факультет Тартусского университета и, как все русские студенты, активно вошла в жизнь Русского студенческого общества, где и познакомилась с отцом.

Теперь можно вернуться к ранее написанному и объяснить «раздел» нашей квартиры на две части. На одной стороне - бабушка-староверка, женщина простая, неграмотная и религиозная, а на другой - семья молодых интеллигентов. Отец - атеист, а мама -православная, мало приспособленная к жизни без элементарных удобств. И ко всему этому - оба курящие! Бабушка практически на нашу половину не заходила вообще, чтобы, как она говорила, «не опоганиться от табачища». Когда же появился радиоприемник, в ее представлении в комнате поселился черт в ящике.

Да, в те времена чудеса техники XX века только входили в обычную жизнь. Автомобилей в городе было считанное количество, главенствовал лошадиный транспорт. Лошади запомнились и ярмарками, которых в году было несколько крупных и довольно много мелких. В дни ярмарок все улицы, примыкающие к рыночной площади, а мы жили невдалеке от нее, были заставлены подводами. Уже с раннего утра нас будило лошадиное ржание и визг поросят под окнами. Обычный ритм жизни нарушался, город жил торжищем несколько дней. И обязательно в один из них бабушка отправлялась за покупками и брала меня с собой. Для меня, конечно, самыми притягательными были балаганы, карусели и особенно пряничные ряды, где развешивались украшенные цветной глазурью медовые пряники различной величины в форме зверей. Больше всего предлагалось пряников-лошадок. А какие они были вкусные!

Наш домашний быт отчетливо помню лет с семи. Всем командовала бабушка. Она сама закупала продукты, владея лишь парой эстонских слов, сама и готовила на кухне в большой русской печи. Лихо орудовала набором ухватов и чугунных горшков. Обычно еда была незамысловатая, деревенская. Но каждую субботу она пекла пироги самого разного сорта - с капустой, с мясом, с рыбой и ватрушки с вареньем. Пирогов выпекалось много. Хватало на всю семью (вместе с нами столовалась и тетя с сыном), то есть на шесть человек на два-три дня. В субботу на кухню регулярно приходила женщина, которую бабушка кормила и снабжала пирогами.

Да, не все в благополучной Эстонской республике жили, как мы. Хорошо помню ночлежку на той стороне реки, возле которой всегда можно было встретить неопрятных, плохо одетых и часто пьяных пожилых мужчин. Но меня тогда подобные проблемы не касались и не интересовали.

Самыми большими праздниками для нас с отцом являлись посты, особенно Великий пост. Поскольку бабушка постилась, ей приходилось допускать к готовке маму, правда, с определенными ограничениями. Так, например, для мамы выделялось особое ведро и черпак, так как своим « православным» черпаком она не имела права брать воду из бабушкиного ведра. По словам мамы, на первом этапе вживания промашки с ее стороны случались именно с ведрами. Тогда бабушка выбрасывала «опоганенную» утварь и над домом проносилась гроза.

Со временем мама все стала делать правильно и в семье установилось спокойствие. Самое же главное, она так вкусно и разнообразно готовила, что мы всегда с нетерпением ждали наступления постов.

Касаясь староверских обычаев, следует отметить и разделение посуды. У каждого в семье были своя чашка, ложка, вилка и т. д. Но вот самовар был общим, а чаепитие - священнодействием. Бабушка пила чай только вприкуску, выливая его из чашки на блюдце, которое держала тремя пальцами, как иногда показывают в кино. И весь вечерний самовар (вероятно, полуведерный) выпивали вчетвером почти до дна - меня и Шурика из числа «водохлебов» следует исключить.

Рос я мальчиком послушным, воспитанным и домашним. Работы для мамы не было, и она много мною занималась. За первый класс она меня полностью подготовила дома, так что в 1939 году я сразу попал во второй класс русской начальной школы. Русскую гимназию к тому времени ликвидировали, поскольку в конце тридцатых годов заметно усилилась эстонизация. Нас, правда, это касалось мало, так как мама вообще не работала, отец занимался частной практикой, а у меня впереди было шесть лет школьной жизни. Семейное окружение было сугубо русским, с примесью обрусевших немцев, маминых и папиных друзей. К этому времени мы все, кроме бабушки, свободно говорили по-эстонски.

Еще до школы я пристрастился к чтению, собрал собственную библиотеку, где был и чудесный детский дореволюционный журнал «Задушевное слово». Любимыми играми были оловянные солдатики и географический атлас. Знал все страны мира, их положение, крупные города и любил мысленно путешествовать по карте. Несомненно, эта увлеченность в какой то мере сказалась на выборе специальности в будущем.

Из всех довоенных радостей самыми большими были поездки к дедушке и бабушке в Таллинн. Тем более, что они приурочивались к таким праздникам, как Рождество и Пасха. Задолго до отъезда я уже был охвачен дорожной «лихорадкой». Наконец, мы с мамой отправлялись на извозчике на вокзал. Несколько часов пути казались бесконечно долгими. Тем больше была радость встречи. Целуя, дедушка приятно щекотал меня своей маленькой бородкой. Потом мы усаживались в такси марки «форд» или «оппель» и ехали по предпразднично украшенному городу. А уж дома ждала милая бабушка. Такая маленькая, худенькая, с виду строгая, но бесконечно любящая.

Квартира у них была трехкомнатная, но одна комната сдавалась из чисто финансовых соображений. Обстановка очень скромная, кое-что сделано руками самого дедушки, но очень уютная. К тому же в сравнении с нашим тартуским жильем - полный комфорт: водопровод, туалет в квартире и даже дровяная ванна, правда, в подвале - на всех жильцов дома.

К рождеству всегда подбиралась елка почти до потолка и украшалась множеством игрушек. В Сочельник зажигались свечи и из-под елки извлекались подарки, потом все садились за праздничный стол. Не хватало только папы, который редко ездил вместе с нами.

Почти все мы, будучи детьми, испытывали подобные радости и особенно беззаветную любовь дедушек и бабушек. Я же остановился на этом периоде подольше, так как он был таким счастливо-спокойным и безмятежным.

С началом моей школьной жизни совпало и начало второй мировой войны. Внешних изменений жизни на первых порах будто бы и не проявлялось. Пожалуй, только по радио немецкие станции непрерывно передавали бравурные марши. Постепенно напряжение нарастало. Заметным отголоском войны стало нормирование сахара и керосина, а в еще большей степени отъезд всех немцев из Прибалтики по зову фюрера. Среди них было много друзей моих родителей и расставание часто происходило для всех болезненно.

Потом наступила пора советских военных баз в Эстонии. В нашем городе это никак не ощущалось, а в Таллинне зазвучала русская речь и появились флотские офицеры в красивой форме, но непривычно без погон. Мы этому радовались все, хотя у отца примешивалось к этому скрытое беспокойство. События нарастали и, наконец, летом copoкового года стотысячная Красная Армия внешне мирно и спокойно вошла в Эстонию. Мы, мальчишки, бегали к красноармейцам, знакомились с ними и катались на пропахших бензином ЗИСах. До сих пор помню одного чернявого водителя по фамилии Грач, который охотно с нами болтал и удивлялся, что мы русские. А мы были на седьмом небе от русской речи, от перемен.

В июле мы с мамой уехали на дачу под Печоры, называвшиеся тогда официально Петсери. И вдруг дачный сезон неожиданно прервался телеграммой отца: «Возвращайтесь срочно». Не зря мы ехали домой с волнением. Отца арестовали, но через несколько дней выпустили. Он изменился и чувствовал себя очень тревожно.

Наступила осень, я пошел уже в советскую школу, с интересом и любопытством входя в новую жизнь. Дома же было неспокойно - арестовали многих знакомых отца, а также некоторых наших родственников. Хотя со мной обо всем этом не говорили, но скрыть случившееся было трудно. А у мамы появилась работа - преподавание русского языка и литературы в школе милиции.

Но черный день, когда нас навсегда разлучили с отцом, не миновал нашу семью. Возвращаясь из школы, я не обратил внимания на черную легковушку у дома, но войдя в комнату с перевернутыми вещами и чужими мужчинами в штатском, все понял. Меня посадили на стул и велели никуда не выходить. Рядом, бледная, сидела мама. Не знаю, сколько все это длилось, помню только, как уводили отца, Он погладил меня по голове, положил в руку ириску и внешне спокойно ушел навсегда из нашей жизни. Так в десять лет я стал наполовину сиротой.

К Рождеству меня увезли к бабушке в Таллинн. Там я заболел брюшным тифом, попал в больницу, потом долго лежал дома. Весной 1941 года отца тройкой осудили на восемь лет и увезли в неведомое. Маме перед этим удалось добиться свидания, я же больше отца не видел.

Горе заглянуло не к нам одним - с каждым днем ряды родичей и знакомых редели.

22 июня мы с бабушкой были на кладбище, которое находилось рядом с военным аэродромом. Именно там из аэродромных динамиков услышали речь Молотова и узнали о начале войны. Первое же проявление войны наступило ранним утром пару дней спустя. Взорвали мосты через реку. Особенно запомнился взрыв Каменного моста, построенного еще при Екатерине - мощного гранитного сооружения, похожего на Калинкин мост в Питере. Ввиду его прочности, взрывчатки было заложено много, так что гранитные глыбы долетали аж до нашего дома (метров 500). Одна из глыб пролетела над бабушкой, коловшей во дворе дрова, и пробила крышу соседнего дома.

Настоящая же война пришла в конце июля, когда в течение двух недель в городе шли уличные бои. Наша улица простиралась от холма до реки, - на нашей стороне находились немцы, а на другой - красноармейцы. Поэтому улица простреливалась с обеих сторон и была абсолютно безлюдной. Параллельно проходила и артиллерийская дуэль, в результате которой загорелись близлежащие дома. Несколько дней мы отсиживались в окопе, вырытом в соседнем саду, и с ужасом наблюдали за надвигающимся пожаром.

Только через три с лишним года услышали мы вновь свободную русскую речь. Но пришедшая армия была уже иной, чем в начале сороковых годов. На плечах появились погоны, командиры именовались офицерами, вместо допотопных газиков преобладали студебеккеры и виллисы. Это была армия победителей, а для нас, русских, и спасителей. Так мы во второй раз стали советскими.

Жизнь надо было начинать заново - мне впервые, а маме во второй раз. Во время уличных боев 44-го года сгорел не только наш дом, улица, но и весь этот район, застроенный преимущественно старыми деревянными домами. Город лежал в развалинах. Наше пепелище еще чуть-чуть попахивало гарью. Потянулись тяжелые, еще военные, будни с карточками и коптилками - электричества не было еще почти год. Остатки нашей семьи поселились у знакомой, тетя с бабушкой в одной комнате, мы с мамой - в другой. Солнечным весенним днем 45-го года пришла Победа. В тот день был первый стихийный митинг на Ратушной площади. В социалистическую эпоху помню только два таких несанкционированных митинга, второй был в честь полета Гагарина, но уже на Дворцовой площади Ленинграда.

Невозможно не коснуться школьной жизни в военные и послевоенные годы. В феврале 1944 года, в период немецкой оккупации, нашу школу закрыли, превратив ее в казарму. Нам, счастливым столь феноменальным событием, выдали свидетельства об окончании шестого класса, то есть начальной школы, и распустили на вольную жизнь.

Осенью занятия в седьмом классе начались уже в советской школе. Класс выглядел просто фантастически. Мы по трое или более сидели за широкими столами на табуретах. Новое пополнение одноклассников было необычным. Рядом с нами, в основном четырнадцатилетними старожилами, сидели 17-18-летние ученики и ученицы — школа как была смешанной, так до окончания ее и осталась. Старшие наверстывали упущенное, так как в самые тяжелые военные годы трудились в тылу наравне со взрослыми. И хотя война и нас заставила повзрослеть раньше времени, интересы у нас со «стариками» были разные. К тому же, особенно поначалу, существовало определенное противостояние истинно советских и новообращенных учеников, ведь даже одеты мы были по-разному. Они в чем-то полувоенном, а мы - кто в чем мог. Но очень быстро класс сдружился. «Старички» крутили романы, устраивали вечеринки с вином, мало- помалу приобщая к этому и нас.

Учительский состав был пестрый. Наряду с прежними, уже весьма пожилыми учителями появились молодые, в основном жены офицеров, они часто менялись. Все это мало способствовало успешной учебе. Да и с программами, вероятно, не все было ладно. Так например, до конца 44-го года нам преподавали латынь, которую класс просто игнорировал.

Негласным вожаком и общим кумиром стал Гоша - высокий интересный восемнадцатилетний парень. Всем он запомнился до конца дней и из-за случившейся год спустя трагедии. На Первомайские праздники он с двумя друзьями отправился в лодочную прогулку по реке, предварительно хлебнув хмельного. Речка наша небольшая, но коварная, с мощными водоворотами у взорванных мостов. Попав в один из них, лодка перевернулась и двое молодых парней, в том числе и очень сильный Гоша, утонули.

Тяга ко всему русскому, особенно усугубившаяся за годы немецкой оккупации, сделала меня правоверным обожателем всего советского. У моей кровати на стене красовался портрет вождя в маршальском мундире. Величайшим для меня счастьем было вступление в комсомол. За годы, прошедшие со времени отъезда отца, у меня притупилось ощущение потери, а самое главное, я никак не связывал это с советским строем. В этом возрасте редко находится место объективному анализу и все строится, как правило, на внешнем эмоциональном восприятии. Только через полтора-два года произошло взросление и переоценка ценностей. :

В немалой степени этому способствовало появление двух новых учеников и особенно моего будущего друга Гуннара. После нашего сближения он поведал мне горькую правду сына расстрелянного в 37-ом году командарма и коммуниста, и это навсегда повергло в моем сознании обожаемого идола. Это сейчас мы многое знаем о волнах большевистского террора. Для нас же, бывших в те годы вне пределов его досягаемости, правда оказалась отрезвляющей.

Судьба одной одноклассницы, дочери голландских коммунистов, бежавших в СССР от фашизма и расстрелянных «верными ленинцами», лишь добавила новые мазки ко всему вновь узнанному. Не только портрет исчез со стенки, исчезли и иллюзии, связанные с ним.

Тем не менее, жизнь продолжалась и молодость брала свое. Пришла пора юношеской любви и страданий, которые затмили все остальные проблемы, в том числе и учебу. Результатом оказался далеко не блестящий аттестат зрелости, хотя до зрелости было еще ох, как далеко.

Студенческая пора

После окончания школы я приехал в Ленинград поступать в Университет, приехал в город своей мечты, любовь к которому передала мне мама. Моим выбором оказался географический факультет, а специальностью - геоморфология. Попросту- учение о формах Земли. Это наука, хотя и самостоятельная, но граничащая с географией и геологией, прежде всего с четвертичной геологией, самой молодой, охватывающей всего лишь какой-то миллион лет из очень долгой истории строения Земли. Но это та жизненно важная часть оболочки Земли, на которой мы все живем, и процессы, происходящие в ней, непосредственно влияют на жизнь человека. Недаром самые верхние слои четвертичных отложений носят название антропогенных. Правда, геологи, изучающие более древние слои, в быту называемые коренными породами, несколько свысока относились, да и относятся, к четвертичникам, но, тем не менее, работают с ними рука об руку. В геологии специализаций много и каждый занимается своим делом, что определяет комплексный и квалифицированный процесс исследований. Времена же универсалов завершились Обручевым и быть им сейчас никому не под силу.

Начало студенческой жизни не было легким - юноша из-под маминого крыла попал в коммунальную жизнь общежития. Но это была хорошая школа как в смысле воспитания коллективизма, так и полного приобщения к советской действительности. Здесь же завязалась и студенческая дружба, которая, казалось, продлится всю жизнь. Увы, нас всех разбросало в разные стороны и, кроме теплых воспоминаний, мало что осталось.

Вспоминая студенческие годы, можно сказать, что у нас были чудесные преподаватели, преподавшие основы того, чем мы должны были заниматься в дальнейшем. Но это были прежде всего основы теоретические. Много дала нам и двухгодичная практика в Саблино. И все-таки, только поработав в экспедициях, вначале в качестве рабочих и коллекторов, мы прошли настоящую полевую школу.

Первая настоящая полевая практика, первая экспедиция - она, как первая любовь. У меня она случилась северной и, как потом оказалось, определяющей. Именно с нее началась долгая работа в Заполярье, хотя и с небольшим перерывом в самом начале.

Весной 1952 года после окончания третьего курса я был принят на работу коллектором в Обскую экспедицию ВАГТа (Всесоюзный аэрологический трест). Запомнилась первая встреча с моим будущим начальником партии Марком Николаевичем Бойцовым и, прежде всего, он сам. Среднего роста, чуть сутуловатый и очень сильный, с крупной, словно вырубленной головой, прокуренным басом и большими очками близорукого человека. В железном пожатии его громадной лапы чувствовалась хватка бывшего кузнеца. Рабфаковцем пришел он в Географический институт и еще до войны побывал в нескольких экспедициях. Насколько сейчас помню, в армии провоевал он начальником картографической службы при особом отделе. Что-то от особиста в нем так и осталось, во всяком случае, взгляд у него был пронизывающий.

Запомнилась дорога на базу экспедиции в Лабытнанги, особенно ее уральский отрезок от станции Сайды, а также сама база. Это была та, выстроенная на костях дорога, которая потом протянулась до Игарки и так и пропала за ненадобностью. Наша часть дороги только что вошла в строй и была еще не МПС-овская, а ведомственная, энкаведистская, с бесчисленными лагерями вдоль всего пути. Пересекая пологие сопки Полярного Урала, поезд тащился со скоростью пешехода, а вдоль полотна взмахивали кайлами темные тени зеков. Чуть в стороне полыхали костры, у которых грелась полушубковая охрана с винтовками с примкнутыми штыками. Все новички не отрывали взглядов от этой жуткой картины.

Лабытнанги (по-ненецки - семь лиственниц) оказался деревянным поселком зоной, протянувшейся на много километров по берегу Обской протоки. В центре стоял единственный одноэтажный каменный дом, окруженный несколькими чахлыми лиственницами, может быть, действительно их было семь. К нашему приезду основную часть заключенных куда-то перевели и в поселке было почти пусто. База экспедиции располагалась в покинутой зоне, и мы поселились в бараках, окруженных колючей проволокой с пустыми вышками по углам.

В нашей партии, кроме начальника, оказалось всего три человека: геолог - молодая женщина по имени Софа, радист, мой ровесник, и я. Геологическими и организационными делами занимались начальник с Софой, а мы с Лешей-радистом включились в черновую подготовительную работу. Пришлось впервые взять в руки топор не для колки дров, а для изготовления рукояток геологических молотков, черенков для лопат и прочего. Стружку с нас двоих Бойцов снимал до тех пор, пока не добился от нас вполне приемлемых результатов.

Выдавались и редкие свободные часы, когда мы могли побродить по поселку, зайти в магазин, на полках которого навалом лежали матерчатые ушанки и плотными рядами стояли банки американского чая, завезенного во время войны, а также дальневосточных крабов. В изобилии стояли бутылки, преимущественно со спиртом. Пару раз удалось сделать вылазку в тундру, окружающую поселок. На одном из пикников я прошел крещение неразбавленным спиртом, которое мне на всю оставшуюся жизнь отбило охоту употреблять спирт в чистом виде.

В конце концов мы погрузили все свое хозяйство на баржу с катером - буксиром, который трое или четверо суток тащил нас вниз по Оби до районного центра Яр-Сале, базы нашей партии.

На берегу нас встретила толпа аборигенов - ненцев в малицах (плащи из оленьих шкур с капюшоном и без рукавов) и тучи комаров. Разгрузились, перетащили весь наш груз (а эти процедуры сопровождают любую экспедицию многие десятки и сотни раз)в школьный класс, отведенный для жилья, быстро обустроились, отужинали и улеглись спать в свои теплые, но пахучие собачьи спальные мешки.

В поселке были наняты двое рабочих из бывших зеков — Клава-повариха и Саша, бывший казачий офицер, здесь они были на поселении без права возврата домой. Выход в поле задерживался, так как отсутствовал транспорт - олени. Арендованное стадо было где-то на пути сюда. А пока Марк Николаевич всех загрузил работой. Мне впервые пришлось заняться дешифрированием аэрофотоснимков. Поначалу не было даже стереоэффекта, потом дело пошло, естественно, с постоянной помощью Бойцова - он читал снимки даже без стереоскопа. Донимал меня начальник с дешифрированием здорово, и я на него обижался за постоянные придирки. Позже вспоминал его с благодарностью - ведь вся моя дальнейшая работа была связана с дешифрированием.

В конце концов прибыла бригада оленеводов с оленьим стадом, ни много, ни мало - около трехсот голов. Ненцы появились в нашем жилище-классе почти всем составом. Сразу запахло рыбой, влажными оленьими шкурами и спиртным перегаром. Бригадир был грамотным, хорошо говорил по-русски. А старики знали только по несколько слов. Здесь же в классе, присев на корточки, они затянули бесконечную бессловесную кочевую песню. Один сидел молча и жевал табак, который пузырился на губах зеленой пеной. Лагерь из нескольких чумов они разбили за поселком и на следующий день мы побывали у них в гостях. Мог ли я подумать, что когда-нибудь придется сидеть у костра в конусообразном шалаше, обложенном оленьими шкурами, есть полусырое мясо без соли и запивать его черным плиточным чаем, А вокруг будет бескрайняя Ямальская тундра, освещенная незаходящим солнцем, в лучах которого вьются мириады летучих кровопийц. Здесь же, в Яр-Сале, совершил я и свой первый авиаполет. Об том не стоило бы и вспоминать, если бы не самолет. Это был легкий маленький двухместный гидросамолет ША-2 (Шавров-2) - водный аналог известного ПО-2. Ныне этот раритет хранится в музее Арктики и Антарктики в Санкт-Петербурге.

Наконец, все продукты, снаряжение, вещи были погружены на нарты и караван под водительством Софы двинулся в путь. Ей и мне предстояло работать двумя отрядами на оленях, а Марк Николаевич отправился на лодке вдоль Обских берегов, так как лучшие разрезы приурочены всегда к береговым обрывам.

Мне же пришлось осваивать две главные вещи - ориентирование по карте и аэрофотоснимкам и умение вести геологические наблюдения. Если с первым я справился в целом успешно, то со вторым результаты оказались далеко не безупречными. Правда, выяснилось это уже только в Ленинграде в камеральный период. А от точности описания нюансов напрямую зависело качество всей работы. Мы ведь занимались геологической съемкой, где по составу пород, их габитусу, цвету и т.д. надо определить, к какой части разреза в целом относится данный пласт или пачка. У меня же явно не хватало опыта, и фиксация часто сводилась только к механическому описанию, так что надо признать — первый блин вышел комом. Но опыт я все-таки приобрел. А главное - понял, что с виду очень простые четвертичные отложения - пески, супеси, глины - расшифровываются с трудом, и надо улавливать каждую мелочь, чтобы разобраться, какая часть стратиграфического разреза лежит перед тобой. Точность и правильность этого определяет качество составляемой карты, а она является результирующим итогом любой геологической съемки.

Глубокой осенью с ночными заморозками вернулись мы в Яр-Сале, где нас уже поджидал Марк Николаевич. Полевые работы были окончены, закартирована площадь около двенадцати тысяч квадратных километров - это четверть территории всей Эстонии! Столь огромная площадь определялась масштабом съемки. Мы занимались геологической съемкой 1:1 000 000 (на карте в одном сантиметре вмещается 10 км), которая практически завершалась по всему СССР. На смену ей шла более детальная двухсоттысячная съемка, с которой оказалась связана почти вся моя дальнейшая геологическая жизнь.

Жизнь экспедиционная

После Ямала Север запал мне в душу. Но прежде, чем к нему вернуться, геологическая судьба забросила меня в Алтайское высокогорье, где пришлось исследовать сложный комплекс древних пород и учиться верховой езде. Там полевым транспортом служили лошади, с которыми надо было уметь обходиться. Моим наставником стал радист-радиометрист Виктор Голиков, проработавший на Алтае уже несколько лет и познавший почти все о лошадях. Он помог мне подобрать спокойного мерина по кличке Васька, научил седлать его и ухаживать за ним в маршрутах. Премудрости же верховой езды познавались по мере приобретения опыта. Так началась моя многолетняя служба на геологической съемке двухсоттысячного масштаба.

Три года я набирался опыта, наслаждаясь красотами Горного Алтая, страной необыкновенно красивой, мало населенной и экологически чистой. Приведу одну из дневниковых записей в июле 1955 года. “Едем вдвоем с Виктором, спускаемся с гор в долину Катуни по направлению к пасеке, где собирались заночевать. Слышу, как сзади чертыхается Виктор - опять за ветку задела трубка радиометра, уж больно она громоздкая. Тропа вьется по долине Катуни, то приближаясь, то отдаляясь от зеленого пенящегося потока. Вот она снова пошла в гору и лошади испуганно прядут ушами, посматривая вниз на бегущую ленту волны. Темнеет, только белокорые березы видны еще отчетливо. Останавливаемся, разнуздываем лошадей. Рублю лапник для постелей, а Виктор спускается за водой. Разжигаем костер, ужинаем и забираемся в спальные мешки.

Утро будит сырым туманом. Постепенно, как в сказке, в мутной еще дымке обрисовываются сначала вершины гор, а потом и всё окружающее. Совсем невдалеке видна пасека, до которой не успели вчера доехать. Пасечник и вся его семья встречают нас и приглашают позавтракать. Для них любой человек в радость. Они живут почти в полной изоляции, добираясь до поселка один-два раза в год. Мы - источник информации и вообще люди из другого мира: ленинградцы.

На столе - хлеб, масло, творог, мед, огурцы, зелень, и притом все свое. После завтрака оставляем лошадей на пасеке и отправляемся в пеший маршрут к вершинам. Сразу становится жарко, пот льет градом , да и сердечко бьется громко. С короткими передышками для записей в дневнике продолжаем восхождение. Наконец, мы на вершине. Под нами развалы гранитов, вдалеке бесконечные цепочки гор. Далеко-далеко внизу вьется тонкая нить Катуни, А мы сейчас выше всех и всего. Временами кажется: раскинь руки - и полетишь. Вниз спускаемся по крупноглыбовым развалам через лесные завалы вновь к пасеке, за лошадьми”. Но в 1957 году ленинградская группа Алтайской экспедиции ВАГТ прекратила свое существование. Пришлось распрощаться с отличными специалистами и прекрасными товарищами: начальником партии В.Г.Молчановским, геологами Г.В. Кунаевым, С.С. Шульцем, радистом В.М. Голиковым и другими.

Весной этого же года я впервые переступил порог здания на Мойке 120 со звучным названием Научно-исследовательский институт геологии Арктики, который покинул уже пенсионером. Правда, названий в нем за это время сменилось несколько, но дух «нииговский» не выветрился даже теперь.

Попал я на геологическую съемку того же двухсоттысячного масштаба в знаменитую Бирехтинскую (алмазную) экспедицию, которой руководил известный геолог и прекрасный организатор Б.Е. Радин. Внешне он тоже производил неизгладимое впечатление. Очень высокий и худощавый, с маленькой головой, орлиным взглядом и носом, изогнутым, как клюв, резкий и решительный. По опыту под стать ему был и главный геолог В.Я. Кабаньков, но по духу - полная противоположность: мягкий и интеллигентный. Но спарка эта была блестящая. Да и начальники партий (по нынешним временам - начальники отрядов) подобрались классные. Так я попал к будущей «алмазной звезде» В.А. Милашеву.

После долгого перелета на маленьком уютном ИЛ-12 с московского аэродрома УПА (Управление Полярной авиации) в Быково, через Амдерму и Диксон мы добрались в устье Оленека. Там пересели на грузовой ЛИ-2 и на нем долетели до базы экспедиции при впадении Бирехты в Оленек. Посадка происходила на снежном естественном «аэродроме» большого острова. Сама же база располагалась на высоком таежном берегу и еще только строилась.

Были готовы столовая, склад и несколько «индий» - больших военных шатров-палаток с печкой-бочкой посередине (на всю палатку тепла не хватало и у стенок вода замерзала). И мы все: начальники партий, геологи, коллекторы и рабочие превратились в строительных рабочих. Часть народа валила лес, другая - перетаскивала его. А потом все мы строили палатки: вначале - сруб с полом, потом - каркасы, нары и печки. Периодически все отправлялись на заготовку дров. Недели через две база приобрела вид таежного поселка, как-никак наше население приближалось к двум сотням.

Уже в теплых и уютных наших палатках началась предполевая камералка -дешифрирование аэрофотоснимков, ознакомление с районом работ по имеющейся литературе. В конце мая по Оленеку с грохотом и вздыблением льдин пронесся ледоход, снег почти везде растаял и началась подготовка к отъезду в поле. Как обычно, произошло это неожиданно. Аврально погрузили весь свой скарб на попутный понтон, который вверх по реке доставил нас на место. Здесь все началось опять со строительства лагеря, теперь уже базового для нашей партии. Сюда же пришли и тощие олени с каюрами-якутами.

Наша партия по составу была большая, около двадцати человек. Помимо съемочников (В.А.Милашева, Е.Мельникова и меня), имелся поисковый отряд под командой старого полярного волка - прораба Валентина Власова, а также рентгенолог и магнитометристы. Самыми молодыми и зелеными оказались магнитометристы и я.

Если первая моя заполярная экспедиция была оснащена нартами и стадом оленей в 300 голов (работали в тундре), то здесь все транспортные перевозки осуществлялись десятком вьючных оленей, на которых надо было нагрузить радиостанцию с тяжеленными батареями, оборудование магнитометристов, личные вещи и продукты (поэтому последние и ужимались до минимума). А весь основной продуктовый запас оставался на базовом лагере на лабазе - деревянном настиле, сооруженном на обпиленных лиственницах на высоте более двух метров, чтобы уберечь от медведей. Из продуктов самым дефицитным был колотый сахар. Каждому на месяц выдавалась определенная порция (около трех килограммов), хранимая, как зеница ока, в мешочках из-под образцов. Кололся сахар тыльной стороной ножа-финки. К концу месяца, а у некоторых и раньше, мешочки тощали, ведь объемы выпитого чая всегда были большими.

От комаров спасал диметилфталат и марлевые полога, которые натягивались еженощно в палатках. Но выдавались ночи, когда не было ни палаток, ни продуктов, так как аргиш (олений обоз) либо запаздывал, либо приходил на другое место. Тогда ночь короталась у костра, как это однажды случилось в июле.

...Зной июльского полдня застал нас на болотистом водоразделе. Ни малейшего ветерка. Тайга замерла. Пот струился по лицам и заливал глаза. Ничего, кроме комаров и мерзлоты под ногами, не напоминало, что мы на Севере за Полярным кругом. Лето не проходит мимо этой суровой стороны. Как хорошо бы сбросить душную сетку накомарника, снять плотную спецовку. Нельзя - вокруг вьется бесчисленное множество комаров. Прямо перед глазами мельтешат они, просовывая жала в отверстия накомарника. Стоит сетке случайно коснуться лица и жала впиваются в кожу.

Звонко чавкает под ногами болото. К концу нашего довольно большого маршрута мы оба идем все медленнее. Подбадривает мысль о близком отдыхе и чае. Вот-вот должен показаться лагерь. Спускаемся в долину к назначенному месту. Никого нет. Достаю карту и компас, тщательно ориентируюсь и убеждаюсь, что мы там, где надо. Остается разжечь костер и сесть, с наслаждением вытянув уставшие ноги. Вскоре к нам присоединяются еще двое геологов, а оленьего каравана все нет и нет. Пока не очень беспокоимся. Аргиш часто приходит с опозданием. Ведь пастухам приходится долго собирать и вьючить оленей.

Но с наступлением ночи закрадывается сомнение, а не ошиблись ли оленеводы, не ждут ли в другом месте. Такое, хоть и редко, но бывает. Кричим в четыре глотки, но только слабое эхо раздается в ответ. Под утро пришли еще двое маршрутчиков, тоже усталые и голодные.

Теперь нас шестеро. Что делать? Решаем искать оленеводов поблизости. Разбиваемся на три группы и расходимся в разные стороны. Тайга безмолвна и безлюдна. Снова солнце плавит наши тела, бесятся комары, а есть хочется все сильнее. Конец первых суток встречаем все вместе у того же костра. Начинаются разговоры о еде. Потом вспоминаем, кто и когда попадал в подобную ситуацию. Постепенно начинаем дремать. Но по-настоящему заснуть не удается. То застынет бок, то спина, или затечет нога, а то и померещится звяканье оленьего ботала. Так проходит вторая ночь у костра.

Утром еще раз выворачиваем все карманы и сумки. Находим несколько замусоленных кусочков сахара и раскрошившихся сухарей. По-братски делим их и решаем двигаться к лабазу, которого собирались достичь вместе с оленеводами через два дня. До лабаза около двадцати километров, сейчас для нас это очень много. Ноги тяжелеют и цепляются за кочки. Все чаще отдыхаем и все-таки двигаемся вперед. К полудню погода портится, небо затягивается тучами. Спадает жара, и идти становится легче. Наконец, впереди мелькнул знакомый изгиб реки и показался лабаз. Но и здесь не оказалось никого. Последними спичками разжигаем костер и обшариваем лабаз. Это зимний охотничий склад, у которого мы сами ничего, кроме резиновой лодки, не оставляли. Все-таки небольшой мешочек с остатками муки удалось найти. Но на чем печь? Нашли сломанную лопату, и работа закипела. На лопату бросали мучнистую жижу и пекли на костре. Лепешки казались вкусными, но голод утолить ими было невозможно.

А погода все ухудшалась, начал накрапывать дождь. Набросали в костер побольше дров. Для прикрытия от дождя попробовали использовать лодку. Трое ложились и накрывались ею, остальные грелись у костра, а потом менялись. Утро третьего дня встретило непрекращающимся дождем. Кое-как напекли лепешек из остатков муки. Каждому достался маленький полусырой блин. День тянулся долго. Начали вспоминать разные байки, кто-то пересказывал давно читанный детектив. Снова посменно спали под лодкой и у костра, так прошла четвертая ночь. Наступила апатия, разговоры почти прекратились.

На общем совете решили здесь больше не ждать, а двинуться к озеру, куда к этому времени должен был выйти еще один отряд. Поход отложили на завтра. Пятая ночь показалась самой холодной, спали урывками, часто грелись у костра.

На шестой день дождь прекратился. Нам предстояло пройти чуть более десяти километров. Это расстояние казалось огромным и все-таки мы пошли. На наше счастье, к озеру вела сравнительно хорошая тропа. Тишину тайги нарушал только шорох шагов, щебетание птиц и звон комаров. Примерно на полпути силы окончательно иссякли. Внезапно кого-то осенило: надо выкупаться. Не обращая внимания на кровососов, мы разделись и кинулись в реку. Холодная ванна помогла. Появилось второе дыхание. Вдруг мы увидели - к нам навстречу спешат люди...

Окончание сезона завершилось почти экстремально. Последние маршруты пришлось заканчивать по снегу, а впереди нас ждала опасная переправа через бурную Бирехту, так как пригодная для посадки АН-2 коса находилась на противоположном берегу.

Средством переправы служили резиновые лодки, а по реке уже пошла шуга. В результате один из клипперботов был протаранен льдиной и затонул, но мы все благополучно добрались до косы.

Прилетевший АН-2 приземлился благополучно, а вот взлетел с явной перегрузкой на пределе возможностей. Ведь коса эта по своим размерам еле дотягивала до необходимых габаритов. Но в те годы полярные летчики были мастерами-ассами, садились и взлетали в невероятно сложных условиях.

Второй и последний год в Бирехтинской экспедиции я проработал в съемочной партии ветерана-фронтовика А.Я. Клейзера. Третьим съемщиком был совсем еще молодой Э. Эрлих - будущая геологическая звезда с очень непростым характером. В ту пору мы с Эдиком быстро сдружились, особенно потому, что оба были молодоженами, я уже с годичным стажем, а он только что испеченный.

По окончании полевого сезона мы вдвоем «контрабандой» улетели на самолете из Магдагачи в Ленинград, вслед за посланными домой телеграммами: «Лечу на крыльях любви». Тем самым мы выкроили почти свободную неделю, так как официально мы добирались якобы поездом по транссибирской магистрали.

Камералили мы, как и в прошлом году, в знаменитой 105 комнате, отгороженной от нииговского коридора тонкой фанерной стенкой. В этой двухполовинной комнате одновременно сидели и работали человек 20-25 - вся экспедиция. Чтобы как-то разгрузить камералку, в начале следующего года нас переместили в подвал и установили двухсменную работу.

Следует добавить, что дисциплина в те годы была достаточно жесткая. У каждого был свой табельный номер, который вешался утром в ящик, уносимый после третьего звонка в отдел кадров - опоздание, неявка фиксировались просто.

Весной 1959 года в институте организовалась новая Усть-Енисейская экспедиция (геологическая съемка масштаба 1:200 000), во главе с известным еще по Университету Ю.Н. Кулаковым. Район работ охватывал низовья Енисея, практически сложенные исключительно четвертичными отложениями. И всех четвертичников и геоморфологов призвали под ее крыло. Предложили и мне стать начальником партии в ее составе.

Коллектив подобрался очень дружный и знакомый. Возглавляли партии Ю.М. Михалюк, Г.Д. Значко-Яворский, Г.П. Махотина, Д.В. Семевский, с которыми я проработал до завершения съемки.

Теперь мы переместились к западу и путь в поле выглядел так: самолетом до Норильска, электричкой до Дудинки и на «Гедройце» (экспедиционный катер) до базы в Малой Хете. Со мной работали геолог Е.П.Семенов, радист -радиометрист А.Булаев, два студента и рабочий.

В поле мы отправились совместно с партией Д.В.Семевского. Начало было неудачным. При выходе на наших утлых моторках из Малой Хетты в Енисей попали в шторм. Несколько лодок перевернулось. На аврал и просушку ушли сутки.

Через день мы все прибыли на место, где разбили большой лагерь, в котором просидели три недели, ожидая оленей.

Здесь, как и на Ямале, практиковались оленьи нарты, но количество оленей оказалось небольшим и переброски лагерей были непростыми. Сезон закончили благополучно. Впоследствии район реки Соленой, где мы тогда работали, стал моим первым листом Государственной геологической карты, завершенной в 1963 году. Кстати, редактором листа от ВСЕГЕИ был назначен М.Н.Бойцов - начальник партии моей первой экспедиционной практики на Ямале. После защиты листа мы с ним славно посидели в плавучем ресторане у Тучкова моста, и это была моя последняя встреча с ним - светлая ему память.

Нет смысла детально описывать дальнейшую работу в этой экспедиции, но стоит остановиться на особых ситуациях и событиях.

В сезон 1960 года моя работа по правобережью Енисея оказалась под угрозой срыва. Из-за сильной жары и обилия комаров наше оленье стадо разбежалось и частично погибло. Пришлось перекраивать все планы и переходить на лодочный транспорт. С тех пор запомнились два поселка: Байкалово, где основную часть населения составляли ссыльные латыши, и Казанцево со ссыльными немцами Поволжья. И этот поселок немцы превратили в самый уютный и чистый на енисейском побережье.

Следующий год был переломным для экспедиции - в качестве транспорта впервые появились вездеходы (ГАЗ-47), заметно облегчившие работу.

1962 полевой год закончился печально. При погрузке на катер горючего бочка с бензином упала на нашего вездеходчика Володю. Темной ночью, по незнакомой тундре мне пришлось везти Володю на вездеходе в поселок Караул, чтобы доставить его в больницу. Увы, для него, молодого парня, это обернулось инвалидностью.

Навсегда запомнился конец лета 1963 года, когда при переправе через реку Большая Хетта один вездеход на острове посередине реки потерял гусеницу, а второй- потонул метрах в пяти от берега.

На помощь пришли геофизики А.Н.Платоненкова с двумя вездеходами. Пришлось долго нырять в очень холодную воду, чтобы зацепить тросом гак «утопленника». С общей помощью все завершилось благополучно.

В 1965 году меня оставили на лето в городе, обязав подготовить к защите еще один лист Государственной карты, не обеспеченный необходимыми данными. Работу я завершил, но, к счастью, с «дистанции» был снят. Работа же Усть-Енисейской экспедиции завершилась, и я оказался на распутье.

Но тут как волшебник, появился главный геолог вновь образованной Приморской партии (теперь экспедиции именовались партиями) А.И. Самусин и предложил мне работу в ее составе, где я и задержался на следующие очень интересные двенадцать лет. А главное, обрел в его лице, а также в лице Г.В. Труфанова, двух моих самых близких друзей на всю оставшуюся жизнь.

Приморская партия (позднее Восточно-Сибирская) проводила геологическую съемку все того же масштаба на территории Яно-Индигирской низменности и базировалась в поселке Чокурдах. До базы мы добирались теперь на безотказных ИЛ-18 с полетным временем от Москвы около десяти часов. Разница поясного времени от столицы составляла восемь часов!

К месту работ нас забрасывали бензиновые вертолеты МИ-4, а вездеходы добирались еще по весне своим ходом. На весновке же оборудовался и базовый лагерь - рубились срубы и каркасы для палаток, столовой и пекарни.

Район работ оказался плохо обнаженным, физически трудным. Комариная тайга изобиловала горельниками (абсолютно безжизненные участки), заболоченными местами с трудно проходимым кочкарником. Вездеходы, перебрасывающие лагеря, часто застревали как в ледяных трещинах полигональных почв, так и при переправах через небольшие речки с заболоченными берегами и илистым дном. Лето стояло жаркое, маршруты изматывали всех. Как всегда, спасал чай, который при возвращении в лагерь выпивался в неимоверных количествах, дабы восстановить водный баланс наших телес.

После двухлетней работы на съемке возникла возможность заработать на кооперативную квартиру, удлинив полевой сезон. Я перешел в буровой отряд в качестве геолога.

Особенным был первый буровой сезон, когда я прилетел в Чокурдах еще в конце апреля, то есть совсем по зиме. Предстоял переход в несколько сот километров по снежному бездорожью. В перегоне участвовало два трактора-сотки с «болотными» гусеницами, буровой станок, вездеход и двое саней, загруженных «под завязку» буровым оборудованием и бочками с горючим. Буровой отряд состоял из двадцати человек.

Впервые мне пришлось быть штурманом в зимнюю пору и это оказалось ох, как нелегко. Путь по тундре без ориентиров, с реками и озерами, закрытыми снегом - глазом не за что уцепиться.

В тайге стало еще сложнее, так как надо было валить деревья, пробивая дорогу каравану. Больше всего задерживал движение буровой станок, особенно при форсировании рек и ручьев. Часто приходилось останавливаться, цеплять тросом станок и выдергивать ею одним, а чаще двумя тракторами.

И все-таки на восьмые сутки мы добрались до намеченного места, в последний день пересекая реки, где поверх льда уже пошла верховодка.

Далее пошли будни бурения с осмотром керна, отбором проб, промывкой шлихов. Теперь к опыту геолога-съемщика добавился двухлетний опыт буровых работ, а заработок помог в 1969 году впервые переселиться нашей семье в собственную отдельную квартиру.

Через два года работа на материке закончилась и Приморской экспедиции предстояло провести геологическую съемку на Новосибирских островах.

В мае 1972 года на двух вертолетах МИ-8 (вертолеты МИ-8 - современные машины, пришедшие на смену МИ-4, их грузоподъемность была в три раза больше, а радиус действия значительно длиннее) я высадился на мысе Шалаурова острова Большой Ляховский. Там уже находилась первая группа отряда с двумя вездеходами.

В палатке, заваленной снегом, мы пережили первую штормовую ночь, когда пришлось удерживать каркас руками, чтобы его не сломало и не унесло ветром палатку. Сразу почувствовали, что находимся не на материке.

Как только распогодилось, начали искать место для базы отряда, подошло для этой цели охотничье зимовье «Дымное» на южном побережье острова. Место оказалось просто прекрасным и прослужило нам добрым кровом в течение двух лет.

Зимовье состояло из небольшой приземистой избушки с комнатой, кухней и пристроенной баней, еще был большой сарай с глубокой ямой-ледником. Рядом протекал ручей - источник пресной воды, а морской пляж изобиловал плавником, нашим будущим стройматериалом и топливом.

К прилету основной группы отряда во главе с А.И.Самусиным мы обжили избушку и начали строительство палаточного городка, так как народу собралось много - 16 человек плюс молодой пес - овчарка по кличке Дик.

Лобастый, с толстыми мягкими лапами, красивой серой с подпалинами шерстью, Дик стал всеобщим любимцем. Все 16 бородатых, лишенных сентиментальности мужиков самозабвенно играли с ним, превращаясь на какое-то время в больших детей.

Особенно интересной жизнь Дика стала, когда растаял снег. Открылись норки леммингов, маленьких юрких зверьков-грызунов с такими волнующими для собачьего нюха запахами. Инстинкт толкал Дика в погоню за ними, но неизвестность его пугала. Он подолгу крутился у норок, пытаясь раскопать их еще неокрепшими лапами, и конечно, совал туда свой черный нос.

К лету Дик подрос и окреп. Теперь лемминги не вызывали у него страха и часто попадали к нему на острые зубы. Заинтересовали Дика наши геологические маршруты. Многие километры бежал он за вездеходом, а когда усталость его одолевала, мы сажали его в кузов. Так Дик изучал вместе с нами Большой Ляховский. Завершив работу поздней осенью, мы передали Дика на метеостанцию на мысе Шалаурова и начали подготовку к обратной дороге.

Вернувшись следующей весной на остров для работы на его западной половине, все мы испытали радость встречи с уже возмужавшим Диком. Зимой он работал в упряжке и ходил на охоту. И все же было в нем еще что-то от прежнего щенка - всегда хорошее настроение, дружелюбный характер и неизменная привязанность к людям. Но стоило появиться на острове чужакам с собаками, как нрав его на глазах менялся. Знакомился настороженно, среди сородичей устанавливал свой порядок, при необходимости злобно щелкая зубами, а некоторым задавал основательную трепку.

К чувству любви к нашему верному другу прибавилось и чувство уважения, без которого дружба, вероятно, не может быть полноценной даже между собакой и человеком.

Второй год работы на Большом Ляховском оказался особенно удачным. На севере острова мы обнаружили проявления касситерита (рудопроявления олова), и не только на суше, но и в прибрежной части.

О тех методах опробования на акватории следует сказать подробнее. Предварительно на бумаге разбивалось несколько профилей, после чего мы вдвоем с Александром Иосифовичем и только в тихую погоду садились в резиновую лодку и отправлялись в плавание для обработки намеченных профилей. Привязка, естественно, была самая приблизительная. Один из нас втыкал в дно длинный шест и держал на месте клиппербот, другой же черпаком пытался достать донную пробу. Черпак представлял собой загнутую на конце лопату, надетую на длинный шест. И даже такой примитивный, а тогда единственно возможный, метод позволил получить положительные результаты. А.И.Самусин был признан первооткрывателем месторождения.

Впоследствии этот участок разрабатывался уже по всем канонам месторождения в течение почти полутора десятков лет и прежде всего с детальным бурением со льда. Руководил работами С.В.Беймарт, которого также, как и моего друга А.И.Самусина, давно уже нет среди нас.

Второй островной год запомнился еще и многодневным маршрутом на полуостров Кигилях, поразивший всех нас после равнинной тундры остальной части Большого Ляховского. Почти весь полуостров занимают две невысокие (до 180 м) горы, обрывающиеся к морю крутыми, местами отвесными стенками. Вершину одной из них венчают гранитные останцы - кигиляхи.

В первый день мы их практически не увидели, так как всё окутывал густой туман. На следующий день установилась солнечная погода и перед нами открылась впечатляющая панорама. На фоне голубого неба вырисовывалась каменная гряда, увенчанная останцами, стоящими отдельно и группирующимися в цепочки. Вблизи кигиляхи оказались еще величественнее. На высоту 10-15 метров вздымались гранитные глыбы самой различной формы. Узкая пирамидальная стела сменялась окаменевшим парусом, сужающимся к основанию. Далее виднелись останцы, похожие на фантастических животных и на людей-великанов. Готовым памятником высилась группа из трех каменных людей.

Подобные останцы часто встречаются в зоне выходов гранитов, но такие живописные попадаются редко. Сфотографировав кигиляхи, мы спустились к морю, к небольшой чистой ото льда бухте. Здесь тоже было интересно. Гранитные скалы спускались к морю плоскими, сглаженными ступенями, в которых море и выветривание выбило «ванны» и ниши различной формы, заполненные водой.

У кромки воды песчано-галечный пляж бухточки переходил в мелководье с совершенно прозрачной водой, в которой плавали бледно-розовые медузы. Чуть дальше берег становился круче, а еще дальше переходил в отвесные скальные обрывы, над которыми с резкими криками парили сотни чаек.

Ночевали мы на полярной метеостанции Кигилях. В библиотеке мне попала в руки книга Н.Н. Ляха «На трассах Северного полюса» с дарственной надписью автора на обложке: «Зимовщикам полярной станции Кигилях, несущим нелегкую почетную вахту в суровых условиях Арктики. Книга вручается от тех, кто первыми высадился на этой суровой целине. Книгу беречь на станции, чтобы каждая смена знала, с чего начиналась здесь жизнь».

Книгу прочитал, не отрываясь, мысленно сравнивая время прошедшее с нынешним. Если проследить историю открытия острова Б.Ляховской, то она уходит в далекое прошлое. В 18 веке эти края посетил купец Иван Ляхов с целью промысла песца и добычи мамонтовой кости, в честь которого и назван остров. В 19 веке здесь побывал Эдуард Толль. Мемориальную доску с его барельефом мы видели на противоположной оконечности острова, на метеостанции Шалаурова. Но обживали остров наши современники - Николай Лях и его товарищи. Они высадились на безлюдный берег острова в 1934 году, когда в СССР начиналось освоение Арктики и, прежде всего, Северного морского пути, с чем и была связана организация полярных станций на всем северном побережье и островах.

И вот я стоял на берегу бухты, где под брезентом провели свою первую ночь зимовщики. Все как будто бы соответствовало описанию Н.Н.Ляха - сама бухта и гора Санникова, возвышающаяся, как и тогда, над полуостровом, а также фантастические останцы-кигиляхи.

Только по иному выглядела сама метеостанция. На высоком берегу белели основательные постройки: радиоцентр, механические мастерские, жилой дом. На фоне неба четко вырисовывались конструкции антенн. Метеостанция выглядела обжито и надежно. Не зря испытывали энтузиасты сложности первых зимовок, эстафета их перешла в надежные руки.

Покидая полуостров, мы еще долго видели на горизонте контуры кигиляхов -«каменных людей». А в памяти остались не только эти феномены природы, но и простые живые люди, несущие нелегкую вахту.

Увы, не знаю, как сейчас, в начале двадцать первого века, обстоят дела на Кигиляхе и Шалаурова - может быть, и прервалась столь необходимая арктическая вахта.

В оставшиеся до пенсии 17 лет я проработал на всех Новосибирских островах и архипелаге Шпицберген. Но излагать эту эпопею, вероятно, было бы скучновато. Поэтому я попытаюсь о дальнейших годах в Заполярье рассказать в двух мини-зарисовках об острове Фаддеевском и архипелаге Шпицберген - «Островной сезон» и «Земля Снежной королевы».


1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница