Михаил Успенский Белый хрен в конопляном поле



страница40/40
Дата22.04.2016
Размер3.11 Mb.
1   ...   32   33   34   35   36   37   38   39   40

ГЛАВА 28,



в которой принца Тихона принимают за совсем другого принца

Тихон очнулся и открыл глаза. Он понял, что находится не дома и не в гостинице. Дома вокруг было светлое дерево, в гостинице — грязная штукатурка. Здесь же был камень. Свод из камня, стены из камня, ложе, на котором он покоился под огромной меховой шубой…

Над ним склонилась женщина, и Тихон сразу ее узнал. Это была мама, которая снилась им с братом едва ли не каждую ночь. Но на этот раз она не превратилась в какое нибудь чудовище, чем кончались обычно такие сны. Она гладила Тихона по стриженой голове, целовала его в глаза и говорила что то без голоса, и королевич все равно понимал, что она говорит все те слова, которых ему не хватало всю жизнь.

— Мама, миленькая, ты нашла меня! — воскликнул Тихон, и женщина зарыдала. — Не плачь, мама, мы теперь всегда будем вместе, вот только найдем еще Терентия. Ты не смотри, что он злой, — он на самом деле добрый, только притворяется. И мы все вернемся к батюшке… Мама! Что с тобой? Эй, есть здесь кто нибудь?

Сразу же в комнате оказался не кто нибудь, а десяток слуг в черных ливреях. Они молча вынули из Тихоновых объятий обеспамятевшую женщину и куда то понесли. Остался только один. Он вытянулся у ложа, словно бы ожидая приказаний.

— Королеве стало плохо, ваше высочество, — сказал он. — Сейчас ее осмотрит лекарь. А как вы себя чувствуете?

— Кто ты, добрый человек? — спросил Тихон.

— Ваше высочество, да я же ваш камердинер Мор Милат! — воскликнул незнакомец. Его морщинистое лицо выражало крайнее удивление.

— А где же Терентий? — спросил принц.

— Какой Терентий?

— Мой брат Терентий!

— Ваше высочество, — мягко сказал камердинер. — Наставник не зря отговаривал вас от поездки в Бонжурию. Эту носатую скотину мог прикончить любой опытный мутус, а вы вбили себе в голову, что должны все сделать собственноручно! Мне даже страшно подумать, что сталось бы с вами, не окажись в зале наших агентов! Ваше высочество, у вас нет и быть не может никаких братьев. Вы единственный законный наследник эльфийского престола, принц Тандараден. Ваша память пострадала от предательского удара там, в Плезире. Ничего, скоро вернется ваш Наставник, мэтр Кренотен, и вы все вспомните… Вспомнили же вы вашу матушку, королеву Алатиэль!

— Довольно выдумывать, миленький, — сказал Тихон. — Наша матушка покоится в фамильном склепе, а эта добрая женщина просто напросто мне привиделась…

— Но вы же назвали ее мамой, принц, да так ласково, как никогда! Обычно вы холодны с ней, как и со всеми остальными… Никогда не слышал ваш верный камердинер от вас таких нелепых слов, как «добрый» и тем более «миленький». Вряд ли мэтр Кренотен одобрит такое обращение к слугам — а я всего лишь ваш покорный слуга, принц. Придите в себя! Вы в полной безопасности за стенами вашего замка Эльфинор… Осталось дождаться только мэтра Кренотена с известиями о победе. Скоро вся Агенорида будет у ваших ног!

— Меня зовут Тихон, — сказал Тихон. — И я действительно принц, только не эльфийский, а человеческий. И у меня есть брат, принц Терентий. И у меня есть отец — славный король Стремглав…

— Опомнитесь, принц Тандараден! Ваш «славный король Стремглав» — главный враг эльфийского дела! Наши бессмертные войска сейчас, должно быть, стирают в порошок его наспех набранное ополчение.

— Значит, я сошел с ума, — безнадежно сказал Тихон.

— Временное помрачение, ваше высочество! Удар по голове возбудил в вас комплекс неполноценности, вот вы и вообразили себя пресловутым посконским дурачком… Вы, сильнейший ум Агенориды! Вы, превзошедший всех мудрецов своего времени! Ничего, дома и стены помогают. Скоро вы придете в себя. Как и ваша венценосная матушка. Ведь еще столько дел! И столько тел дожидаются, когда их отправят в котел Луга!

— К куда? — с ужасом спросил Тихон. Ему сейчас очень не хватало Терентия. Тот со своей хитростью живо бы разобрался, что к чему…

— В котел Луга, ваше высочество, — терпеливо повторил камердинер Мор Милат. — Для повторного рождения на верное служение вам и всему эльфийскому делу…

— А вы сами то эльф? — спросил Тихон, успев придержать при себе «миленького».

— Куда уж мне, ваше высочество, — вздохнул камердинер.

«Буду вести себя, как Терентий», — решил Тихон.

— Ты, шишка пихтовая, — сказал он. — Чучело прямоходящее. Ну, отшибло мне маленько память. Со всяким может статься. Так ты мне помогай, объясняй все, как маленькому, добрый… охломон, вот!

— Ваше высочество, — сказал камердинер. — Эльфийский принц не опускается до оскорбления слуг…

— Ну извини, не сдержался, — поправился Тихон.

— Не опускается он и до извинений, — сказал Мор Милат. — Эльфийский принц только отдает распоряжения, а мы их выполняем… Что делать с телами?

— С какими телами?

— Да с мертвыми же, ваше высочество!

— А что с ними делать? Похоронить честь по чести…

— Но они же предназначены для котла!

— Да вы их варите, что ли? — возмутился Тихон.

— Воскрешаем, ваше высочество. Даем новую жизнь и вечную службу…

— А, — махнул рукой Тихон. — А есть тут кто потолковей тебя, чтобы все мне объяснил?

— Из говорящих остался только я, мой принц. Остальные в походе с мэтром Кренотеном, командуют мутусами и сурдусами.

— Это хорошо, — сказал Тихон. — А против кого воюем?

— Так против короля Стремглава, ваше высочество! — воскликнул Мор Милат.

— Это плохо, — вздохнул Тихон. — Разобьет их ба… балабон этот посконский!

— Ну уж нет, — ухмыльнулся камердинер.

Тихон мучительно припоминал, как вели себя в подобных обстоятельствах любимые герои Коган Варвар и Хаим Бонд. Коган, ясное дело, сперва покрошил бы всех мечом, а уж потом начал разбираться, что к чему. А вот Хаим Бонд сначала все разведал бы… Да еще под чужим именем… Может, и сослужу службу батюшке…

— Веди, — решительно сказал он. — Веди меня, верный Мор Милат, по моему родовому замку, показывай все достопримечательности. Чувствую, что вот вот — и вернется ко мне истинная память, а ложная развеется, подобно туману.

— Сперва оденьтесь, ваше высочество…

Вместо опостылевшей всего то за пару дней студенческой одежки немые слуги облачили Тихона в тонкие черные обтягивающие штаны, в такую же рубашку и в зеленый камзол. Вместо деревянных башмаков подали высокие сапоги с раструбами.

«Видел бы меня Терентий — обзавидовался бы!» — решил Тихон.

Да, замок Эльфинор был не чета батюшкиному терему. Таких теремов сюда вместилась бы, наверное, сотня. Недаром под сводчатыми потолками даже кружили птицы, поэтому над головой принца камердинер услужливо раскрыл зонтик.

Первой достопримечательностью замка была огромная картина, изображавшая Тихона с давешней ласковой женщиной. Картинный Тихон почтительно поддерживал даму под руку. Их головы были увенчаны коронами из золотых листьев. Ноги венценосцев попирали карту Агенориды. Крылатые гении по бокам трубили им славу. Немые слуги, скользя мимо, отдавали честь не только настоящему Тихону, но и нарисованному…

— Мы выкупили тело великого дона Мольберто, скончавшегося от белой горячки, — с гордостью сказал камердинер. — Страшно сказать, сколько золота на это ушло. Зато теперь у нас есть свой придворный художник…

— А что это я здесь бледненький такой? — встревоженно спросил Тихон.

— Оттого, что допрежь вы редко бывали на воздухе, мой принц, — сказал Мор Милат. — Но нет худа без добра. Ваша безумная вылазка в каком то смысле пошла вам на пользу — вы загорели, порозовели… А в здоровое тело непременно вернется и здравый дух!

— Вернется, вернется, — пообещал Тихон. — Куда он денется!

В замке Эльфинор было намного интереснее, чем в Лабиринте Академии. К тому же никто не бубнил про науку. Факелы здесь не чадили по стенам, но было светло, как днем. Неизвестно откуда доносилась тихая музыка. От гранитных стен вовсе не веяло холодом, зато пахло лесом.

— Мы пока не в силах придать замку его прежний вид, — оправдывался Мор Милат. — Говорят, при эльфах тут деревья росли прямо из стен… Но так будет, так обязательно будет! А потом мы вырастим вокруг замка настоящий эльфийский лес…

— Неплохо, неплохо, — рассеянно кивал Тихон. — Уж вы старайтесь, миленькие, без награды не останетесь…

— Не награды ради служим, — вытянулся камердинер. — Но во имя возрождения эльфийской державы… Вернется на землю древняя Правда! — страстно выкрикнул он. — К нам стекутся все обиженные владыками земными! Они и станут вашими подданными. Наши лекари уже научились надставлять уши, — он приподнял седую прядь, и принц увидел настоящее живое эльфийское остроконечное ухо, — научатся они и продлевать век. А род человеческий постигнет, наконец то, заслуженное возмездие!

До сих пор Тихону приходилось видеть лишь печенюшки, которые так и назывались — «эльфийские ушки». Пекли их обычно на Майский день.

— Тогда почему же у меня обычные уши? — спросил он.

Камердинер смутился.

— Вы все же наполовину человек, ваше высочество, — вымолвил он наконец. — Но для вас, будущего короля эльфов, форма ушей и не должна иметь значение! Король выше каких то там внешних признаков!

— Разумно, — сказал Тихон. — Ну, веди меня, показывай этот самый котел Луга…

Котел Луга помещался в большом зале и высотой был в полтора человеческих роста. С одного бока к нему прилажены были деревянные ступени.

— Надставлять пришлось котел, — объяснял камердинер. — Чтобы не по одному, а сразу десятком.

Потом он рассказал Тихону, откуда взялся этот котел и кому раньше принадлежал, но эта история не имеет к нашей ни малейшего отношения. Мало кто теперь вспомнит имя древнего бога Луга, тем более что был он никакой не бог, а просто очень сильный маг, которого считали богом исключительно в силу отсталости и неразвитости тогдашнего человечества.  … а после третьей купели выходят такие, что не говорят, не слышат и не видят, — объяснял Мор Милат. — Они самые страшные бойцы в подземельях и во время ночных вылазок.

— Скучно с такими, — сказал Тихон. — Да и нет у меня сейчас настроения кого нибудь воскрешать.

— Как хотите, ваше высочество, но мэтр Кренотен…

— А кто у нас тут главный, миленький? — последнее слово в устах доброго Тихона прозвучало весьма зловеще.

— Вы, мой принц, но…

— Никаких «но», — сказал Тихон. — Я есть хочу, и нечего мне покойниками аппетит отбивать…

Тут к Мор Милату подбежал слуга во всем черном и начал что то объяснять на пальцах.

— Ваша матушка требует вас к себе, — сказал камердинер. — Там и отобедать изволите.

— Матушка… — вздохнул Тихон. — Надо идти.



ГЛАВА 29,



в которой узники Вместилии пытаются развлечь друг друга рассказами о своей жизни

— Надо идти, — вздохнул граф Пихто. — Не дожидаться же, пока поволокут силой. По человечески прошу, боцман, присмотри за мальчишками. Если выйдем из этой передряги — не пожалеешь.

— Присмотрю, ваша светлость, — сказал Бен Баррахлоу. — И без всякой корысти, только из уважения.

Стражники увели графа Пихто, но окошко в двери закрывать не стали, отчего в камере слегка посветлело.

Арестованные студенты пока помалкивали — должно быть, с великого перепугу. Их вообще то в Плезире никто не осмеливался тронуть — в Академии была своя полиция, правда, весьма снисходительная, так как ей кое чего перепадало после студенческих набегов на городские лавки и рынки. А тут тебе сразу страшная Вместилия…

— Очнулись, что ли? — заботливо спросил боцман.

Видимо, громкий скрип запираемой двери разбудил его подопечных.

Тот, что с татуировкой на щеках, обвел камеру цепким взглядом, а другой, бледный, глядел безучастно в одну точку.

— Где мы? — спросил татуированный Терентий.

— В тюрьме, мой бедный маленький друг, — сказал Бен Баррахлоу. — В тюрьме, как и полагается всякому приличному человеку в этой беззаконной Бонжурии.

— Да я… Да батюшка… — проскрипел зубами Терентий. — Да он же их всех…

— Батюшку — или кто он вам — уже на допрос увели, — мрачно сказал боцман.

— Это не батюшка. Это граф Пихто. Он нам никто, просто знакомый, — сказал Терентий.

— Знакомый, знакомый, — проворчал боцман. — Сразу от него и отказываешься… Ненадежный ты, гляжу, парень. Если чего, не возьму тебя и поваренком, не то что юнгою…

— Да я не отказываюсь, — махнул рукой Терентий. — За что нас сюда то?

— За покушение на августейшую особу.

— Не ждал я такого от Тихона, — сказал Терентий. — Эй, Тишка, ты тогда в театре спятил, что ли?

Обличенный Тихон побледнел еще сильнее, но промолчал.

— Ты что, родной язык забыл? Так я напомню, — угрожающе сказал Терентий и полез к брату, сгреб его за грудки, приблизил к себе и… — Это не Тихон, — вдруг сказал он. — У Тихона глаза не такие. То есть цветом, конечно, такие, но добрые, а у этого — как хрусталь колючий…

— Кто же это тогда, по твоему? — озадачился Бен Баррахлоу.

— Да вроде как призрак Тихона… — прошептал Терентий.

— Вероятно, его околдовали, — сказал боцман. — Вот, помнится, на островах Зеленого Змия именно таких колдуны поднимают из могилы и заставляют все делать по своей воле…

— Да не был он ни в какой могиле, — досадливо сказал Терентий. — Его и котенка убить не заставишь, даже под страхом смерти…

Тем временем Тихон бледный начал производить руками какие то пассы и шептать непонятные слова.

— Вот видишь: он и сам колдун, братец твой, — сказал боцман. — А ты мне тут травишь… Вот он сейчас обратит нас в мелких пташечек, и полетим на волю…

Но колдовство у Тихона бледного, видно, не получалось. Он весь затрясся и злобно посмотрел на Терентия.

— Ты мне мешаешь, — прошипел он по бонжурски. — Тебя не должно быть. Ты отнимаешь силу. Ты лишний. Убей его! — приказал он боцману.

— Сейчас, — сказал Бен Баррахлоу. — Сейчас, только гюйс обрасоплю. Еще я детей не убивал по приказу других детей. Интересные вы братцы, как я погляжу, юные сквайры!

— Я же говорю — это не Тихон, — сказал Терентий. — Тихона подменили. Я сейчас из него правду то повыколочу. Я на пыточном дворе много чего насмотрелся…

Бледный брат смотрел на него совершенно безумным взглядом.

— Тебя не бывает, — сказал он. — Тебя не может быть.

— Ну, Тишка, — сказал Терентий, — пусть я и сам пострадаю, но тебя сейчас ка ак…

Старый боцман мгновенно пересел, чтобы разделить двух братьев.

— Отставить, — сказал он. — Его светлость велел мне присматривать за вами, и уж я присмотрю. Правда, здесь нет добрых морских кошек или хотя бы линьков, но мне случалось гонять гардемаринов по палубе даже моей старой деревяшкой.

— Господа, господа, — раздался веселый молодой голос. — Да парень просто свихнулся. У него еще нет привычки к тюрьме. Там чего только не насмотришься, не наслушаешься…

— Кто это у нас такой опытный? — поинтересовался боцман.

— Брат Брателло из славного неталийского города Сан Середино, — из темноты показалось румяное чернокудрое личико, украшенное небольшими усами. — Неужели не слышали обо мне и моем Братстве Братанов?

— Не доводилось, — сказал боцман.

— Тогда, может быть, попадалась книжка «Браточки славного нашего мессера Брателло»? — не унимался неталиец.

— Молодой человек, — сказал Бен Баррахлоу. — Если вы можете представить себе старого боцмана с книжечкой в руках при переходе вокруг Мокрого Мыса в сезон дождей — у вас поистине воображение сарацинского поэта. Потому что даже великий Твистлэнс до такого еще не додумался. Грамота дается людям для того, чтобы заполнять вахтенный журнал да читать морские лоции, а не дурацкие книжечки.

— А я то думал… — обиженно сказал брат Брателло.

— Значит, ваша слава еще впереди, — сказал боцман. — Вот сходите пару раз на Черный Берег или к Габо Маркесу, вернетесь живой и с добычей — тогда и слава придет. Без всяких книжечек. В любой таверне любая собака…

— Не вся добыча, что в море, синьор марино, — весело возразил неталиец. — Иначе мы все ходили бы с плавниками и жабрами. На суше тоже есть немало приятных и дорогих вещей.

— Расскажите ка подробнее, юный сквайр. В тюрьме рассказы отвлекают от дурных мыслей. Да и эти сумасшедшие близнецы угомонятся на какое то время — если рассказ хорош, я разумею.

— Ну, насколько он хорош, судить вам. Зато правдив, и тут уж, к сожалению, судить тем, кто в мантиях.

Жил в славном городе Сан Середино храбрый и пригожий юноша (я не хвалюсь, так в книжке написано) по имени Брателло. Происходил он от богатых родителей и проводил дни свои с такими же молодыми бездельниками в залах для гимнастики и звездодромах, обретая силу и ловкость в обращении не только с гимнастическими снарядами.

Однажды во время игры в звездобол с такими же юношами из соседнего городка Сан Половино в голову ему угодил сине зеленый Уран с подачи из потока Леонид.

Когда юноша очнулся, он осознал вдруг, что все на свете есть братья или, в худшем случае, сестры. И, стало быть, всем следует со всеми делиться.

«Браточки! — воскликнул он, приподнявшись с больничной кровати. — Для чего расточаем мы силы в бессмысленных играх и упражнениях вместо того, чтобы распространять по всему миру идеи братства и дележа? Объединимся же во имя справедливости и учредим великое Братство Братанов!» И все его товарищи — и брат Отарио, и брат Глобус, и брат Сильвестро — закричали: «Слава брату нашему Брателло за его золотые слова! Давно пора!» А брат Джузеппе даже запел от восторга про то, что ни одно мгновение не должно проходить зря.

«Братаны! — продолжал меж тем юный Брателло. — Тут вот братья наши купцы жалуются, что обижают их братья наши разбойники. Надо защитить братьев наших купцов. За умеренную плату. Таким же образом надо защитить братьев наших лавочников, братьев наших сапожников, портных, цирюльников, ювелиров, банкиров, кузнецов, рудокопов, гробовщиков (они нам уже скоро пригодятся), скорняков, мебельщиков, каретников, а также и сестер наших — девиц нестрогого поведения. Тем временем братья наши сборщики налогов, братья прокуроры и братья судьи да отдохнут малость от своего тяжелейшего труда…» И снова все закричали: «Да! Да! Делиться надо! Даешь банду!» А брат Джузеппе даже запел от восторга про сестру нашу Мурку.

«Нет, братья, — возразил мессер Брателло („мессер“ по немчурийски значит ножик). — Не будет у нас никаких банд, поскольку слово это не по сердцу придется братьям нашим обывателям, а будут у нас фонды. Смысл тот же, а звучит приятней. Мы станем подогревать своим душевным теплом братьев наших арестантов по тюрьмам. Мы возьмем под свое покровительство сестер и братьев наших — вдов и сирот…» «Откуда же взяться стольким вдовам и сиротам без войны?» — спроста спросил брат Отарио.

«Будут!» — пообещал мессер Брателло и слово свое сдержал с лихвой.

И к следующей неделе все на свете стали братья и сестры. Даже те, кто и вовсе не относился к роду человеческому — брат Кабан, брат Слон, брат Хорек, брат Муфлон, брат Двапроцента, брат Гусь, брат Лебедь, брат Береза… Одного только Петуха никто не назвал братом по вполне понятным причинам, да еще тамбовский Волк заявил, что он может быть не братом, а лишь товарищем — и то не всякому.

Даже самые мелкие частицы оказались втянутыми в Братство Братанов. «Брат наш атом, поделись электрончиком!» — говорил, бывало, мессер Брателло — и брат атом делился, потому что деться было некуда.

И настала жизнь весьма хорошая и прекрасная. Брат Джузеппе продолжал петь, не умолкая ни на минуту. Недовольны были только братья наши обыватели, но они всегда чем нибудь недовольны.

Но на все хорошее найдется недобрый глаз. Поэтому вскоре в славном городе Сан Середино стали происходить злые чудеса. Вышел как то брат Отарио из бани, где имел обыкновение мыться, — и вдруг во лбу его образовалось отверстие, и он упал и перестал жить.

«Перестанем же лучше мыться!» — решило братство, и более никто возле бани не погиб.

Потом брат Сильвестро, выходя из трактира, подвергся такому же нападению и тоже перестал жить.

«Будем пировать по домам», — постановили братаны и возле трактиров не показывались.

Потом брат Глобус, покидая игорный дом, также оказался поражен неведомой силой в самый лоб, перестав жить…

Брат Джузеппе над могилами пел печальную песню про братьев наших журавлей…

На этом месте брат Брателло не выдержал и зарыдал.

— Ну, вот, — недовольно сказал боцман. — Я то думал, ваш рассказ поддержит моих подопечных, а вы и сами, сэр, расклеились. Это не годится. Неужели никто из присутствующих не может рассказать историю с хорошим концом?

— Я могу, бвана моряк, — раздался низкий голос из тьмы.

— Кто там такой?

— Да я же!

Боцман внимательно вгляделся в темноту, но ничего не увидел до тех пор, пока говорящий сам не показался на свет.

— Арап! — воскликнул Бен Баррахлоу.

— Афробонжурец, с вашего позволения, — поправил его говоривший. — Мбулу Пропаданга из Камерала. Второй курс Академии.

— Ну и дела, — сказал боцман. — Да я и слыхом не слыхивал, чтобы кто нибудь из ваших…

— Это и есть хороший конец, бвана, — сказал арап. — Потому что начало было совсем невеселое… … Раньше мое племя еле еле было сильным и многочисленным. Оно владело стадами и землями, охотничьими угодьями и рыбными озерами. Все у нас было. Раньше вообще все было.

А потом в эти благодатные места пришли, гонимые голодом, другие племена: или или, тока тока, многа многа и даже презренная орда пигмеев чуть чуть.

Почти всех победило мое славное племя еле еле, но при этом погибло множество славных воинов. А от племени многа многа тоже осталась лишь горстка людей.

Наш вождь Напузи, чьи кулу кулу звенели при ходьбе, и предводитель врагов Хирамба встретились на излучине реки и постановили решить дело поединком. Таково было мнение старейшин обоих племен.

Этот Хирамба был подобен слону Гуамбо во время гона, а вождь Напузи походил на слона одними лишь своими кулу кулу, что, как известно, только мешает и в танце, и в битве.

Но колдун племени еле еле, которого звали Кио Кио, нашел выход из положения и поговорил людьми по душам их предков.

И тогда пришел к вождю прославленный охотник Мцыри Мцыри, который голыми руками задавил сразу двух леопардов.

— О Напузи! — воскликнул он. — Я не пожалею жизни своей ради родного племени. Съешь мою печень — и к тебе придет мое охотничье умение подкрадываться незаметно.

И вождь Напузи съел печень отважного Мцыри Мцыри, и к нему пришло охотничье уменье, но этого было слишком мало для такого важного поединка.

И тогда вышел вперед могучий Камазу, который мог перенести на плечах восемь крокодилов зараз.

— О Напузи! — воскликнул он. — Я тоже рад пострадать за свой народ. Съешь мою печень — и ты сам сможешь нести по восемь, а то и по десять крокодилов зараз.

И вождь Напузи съел печень могучего Камазу и получил силу, достаточную для несения восьми и даже десяти крокодилов зараз, но этого все равно было недостаточно — слишком уж ответственный предстоял поединок.

И тогда поднялся с места опытнейший полководец Жюки Жюки, славившийся умением топить врага в крови своих воинов.

— О Напузи! — воскликнул он. — Жить мне все равно осталось недолго, так уж и я пострадаю. Съешь мою печень — и сам обретешь великое полководческое искусство!

И вождь Напузи съел печень великого Жюки Жюки, но это было уж и вовсе ни к чему — ведь предстоял то поединок, а не битва тысячи против сотни.

Тогда пришел к вождю юноша Данко Данко, чье сердце было преисполнено любви к людям.

— О Напузи! — сказал он. — Съешь мое сердце, любовь к родному племени уверенно направит твою руку в поединке!

— Нет, — возразил колдун Кио Кио. — Не делай этого, о Напузи, ибо любовь к своему народу есть не сила вождя, а его слабость. Лучше убей коварного Данко Данко и съешь его печень просто так — для удовольствия.

И вот уже съедены были вождем все хоть чего то стоящие печени мужей племени еле еле, а уверенности в победе не было.

Тогда колдун Кио Кио предложил:

— О Напузи! Твой племянник Мбулу Пропаданга славится своей хитростью, хотя и говорят, что ему дает советы мудрый паучок Ананси. Съешь его печень — и ты обманом победишь любого врага!

Тогда Мбулу Пропаданга послушал, что скажет спрятанный в его ухе паучок Ананси, вышел вперед и сказал:

— Я еще молод, и вся хитрость моя наперед будет известна врагу. А вот если я познаю все науки и все уловки белых людей, да если печень моя преисполнится неведомой врагу мудрости — тогда побежит прочь проклятый Хирамба, даже не приняв боя. Дай мне, о Напузи, мешок с золотым песком, и вскоре я вернусь, чтобы и свою молодую жизнь принести в жертву племени еле еле. А до тех пор довольствуйся печенью колдуна Кио Кио — там столько хитрости, что она у нас уже в горле стоит.

— И верно! — сказал мудрый Напузи и потряс в знак согласия своими кулу кулу, и они зазвенели громче обычного, что было добрым предзнаменованием.

И Мбулу Пропаданга взял золото, и пошел, и шел долго долго, покуда не оказался в славном городе Плезире перед стенами Академии…

— Поучительная история, — сказал Бен Баррахлоу, когда низкий голос арапа отзвучал под сводами темницы. — Только я не понял — возвращаться то ты думаешь?

— Бвана моряк, — сказал Пропаданга. — Среди черных людей, способных вернуться в такой ситуации, столько же дураков, сколько среди белых людей, задающих подобные вопросы. У меня в Плезире невеста, дочь старосты ювелирного цеха, за ней дом дают, хоть мои кулу кулу и не звенят, как у наших и ваших вождей.

— Ты что, отец, — сказал Терентий. — Он хоть и черный, но не темный же… Слушай, а жучок этот — он что, до сих пор с тобой?

Мбулу Пропаданга ткнул себя в ухо:

— Конечно. И он уже усвоил достаточно белых премудростей, а поначалу от него толку не было… На всех экзаменах выручает, на все вопросы отвечает…

— Спроси у него, кто этот парень, похожий на моего брата? — сказал Терентий.

Пропаданга повернулся ухом в сторону Тихона бледного. Из черной глубины показалась какая то алая крупинка.

— Не соврал черномазый, — удивился боцман.

Тихон бледный шарахнулся в угол.

— Не любит, — пояснил афробонжурец. — Ананси говорит, это сильный сильный мганга колдун. Настоящий колдун. Может быть, самый сильный в мире. И он твой брат, твой родной брат. У вас один отец и одна мать. Только где же еще один брат, спрашивает Ананси? Вас должно быть трое…

— Сроду нас не было трое, — насупился Терентий. — Эй, ты, чучело перепелесое, признавайся, кто ты есть, откуда взялся?

— Я принц… — сказал Тихон бледный.

— Ха, принц! Да я ведь тоже… хм… не на помойке найден. Чей ты принц?

— Не имеет смысла лгать, — сказал Тихон бледный. — Я Тандараден, принц всех эльфов Агенориды.

— О! — обрадовался боцман. — Вот и настоящий эльфийский шпион! Кричи часового — мы его сейчас сдадим и выйдем на волю…

— Нет! — воскликнул молчавший дотоле Брателло. — Это не по понятиям! Пусть брат наш часовой ничего не знает!

— Ну ты, дядя! — одернул боцмана и Терентий. — А еще пират называется! Может, он и шпион, а может, и действительно мой брат. Да хотя бы и шпион! Братьев не сдают. Только куда же Тихон то подевался, не знаешь?

— Не знаю никакого Тихона, — сказал бледный. — Ты мне мешаешь. Отнимаешь силу. Ты не нужен. Ты лишний. Хватит одного меня.

Терентий закатал рукав, приноровился было тяпнуть себя за руку — но вдруг передумал проверять кровную связь. На всякий случай.

— А как маму нашу зовут? — внезапно спросил он.

— Королева Алатиэль, — ответил бледный.

Тут побледнел и сам Терентий, и даже боцман. А если бы Мбулу Пропаданга был причастен к этой истории, то, несомненно, побледнел бы тоже. Но Терентий быстро пришел в себя.

— Ладно, — сказал он. — Брат там, сват… Вон парень дело говорит — один хрен все братья… Все равно отсюда надо как то выбираться. Я этому носатому в ножки падать не буду. Арап арап, а насчет побега твой паучок чего думает? А вы помалкивайте! — пригрозил он кулаком бонжурцам студентам, которые и без того сидели тихо.

Пропаданга прислушался.

— Помощь идет, — сказал он, помолчав.

И действительно, сквозь оконную решетку, откуда начал скупо сочиться рассвет, кто то протискивался.

— Помоги, — велел Терентий своему бледному двойнику, который всех ближе сидел к окну.

Бледный подчинился, и тотчас на плечо к нему уселась маленькая такая старушка с крылышками.

— Я злая фея Альсидора, — представилась старушка, не дожидаясь неизбежно идиотских вопросов. — Меня прислала принцесса Изора. Я поступила с ней не по справедливости, позволила злой мачехе усыпить ее. Не воображайте, что вы мне так уж симпатичны. Разве что этот, — она потрепала бледного по щеке. — Чем то он мне старые добрые эльфийские времена напоминает… Короче. Как принцесса и дон Кабальо могут вам помочь? Время пошло…

— Там у меня под подушкой такая бутылка… — начал было Терентий, но его перебил мессер Брателло:

— Братья мои арестанты, у меня большой опыт покидания тюрем и застенков. Расскажите, чем располагаете вы на воле, и я представлю вам наилучший план побега, который только можно вообразить…



ГЛАВА 30,



в которой встречаются старые знакомые, а советник бонжурского короля говорит страшные слова

— Должен отметить, что ваш бонжурский превосходен, граф, — сказал Пистон Девятый. — Но что то не припомню вас среди посконских студентов Академии — или вы обучались в другом месте?

— В другом, ваше величество, — сказал Ироня. — Это было давным давно на берегу Вороньего фьорда… И учителем моим были вы, сир!

Бонжурский король прищурился — не помогло.

— Зрение никуда, — сказал он. — А очки… Король в очках — это зрелище не для слабодушных. Но вот на память я не жалуюсь и прекрасно помню дни своей бурной молодости. На берегу Вороньего фьорда мы подобрали жалкого мальчишку горбуна… У него была еще одна примета — он хохотал, когда смотрел в огонь.

— Время все правит, ваше величество, — сказал Ироня. — И горбы, и болезни, и судьбы. Все верно. Просто посконская медицина намного опередила бонжурскую, — приврал он.

— Мон блин, сходство несомненное, — сказал Пистон Девятый. — Но каким же образом…

— Самым чудесным, сир, — сказал Ироня. — Наука выросла из древней магии, но не отменила ее. Это я, я собственной персоной, и я передаю вам самый горячий привет от капитана Ларусса. Я прислан им сюда инкогнито, чтобы приглядывать за принцами.

— За принцами? — удивился король. — Да ведь Кадрильяк доложил мне, что сыновья Стремглава Первого отправились куда то в Буддистан! Мои блин, что это я о делах? Вина!

Он подошел поближе и обнял Ироню. Теперь Пистон едва доставал бывшему горбуну до плеча.

— Мессир Гофре, старина, вы узнаете нашего маленького Эйрона?

Мессир Гофре находился уже в таком возрасте, когда узнают всех — или не узнают никого.

— Только вот, к сожалению, наш старый друг изволил прибыть сюда как шпион, под чужим именем, — пожаловался король.

— Повесить, — беззаботно посоветовал мессир Гофре.

— Это всегда успеется, — сказал Пистон. — Но принцы? Где принцы? Где ребята моего доброго Ларусса?

— В тюрьме, — сказал Ироня. — Вместе с остальными студентами Академии.

— А что делать?! — рявкнул король Бонжурии. — Ведь на меня полез с ножом именно студент! Во всяком случае, на нем была студенческая мантия. И посконские принцы, конечно, тоже инкогнито?

— Конечно, ваше величество, — сказал Ироня и пояснил насчет выпоротого Хомы Хроноложца.

— Я, право, надеялся, что хотя бы в Посконии этого проходимца прикончат, — вздохнул Пистон и снова заорал: — И это в то время, когда город кишит эльфийскими шпионами! Когда мертвые встают из могил и нахально вербуют других мертвецов! Когда по всей Агенориде шастают огромные армии немых воинов! Вы! И сыновья моего лучшего друга! Инкогнито! Как шпионы! Мон блин, неужели в этом мире не осталось хотя бы капли доверия? Боевого, солдатского, братского? Или короли уже не солдаты?

— Вестимо, солдаты, сир, — поклонился Ироня. — Только ссучившиеся. Посол Кадрильяк, к примеру, никаких подобных сведений не доводил до моего государя.

— Еще бы он доводил! Это же секретные сведения… А где были глаза у ваших разведчиков?

— Наши разведчики присматривали за живыми, сир.

— Вот и доприсматривались! Знаете, кто командует этими безмолвными черными ратями? Каналья Кренотен, вот кто! И при нем еще какой то молодой колдун — исчадие руин Чизбурга! Впрочем, никаких руин там уже нет. Проклятый Чизбург стоит, словно мы его и не штурмовали…

— Никто не мог ожидать, что так окрепнет старая магия, ваше величество, — проскрипел мессир Гофре. — Мы больше следили за наукой…

— За наукой… Будь она проклята, ваша наука! Что она дала человечеству? Водку она ему дала, полный рот словесной белиберды она ему дала да еще несбыточные надежды! Теперь хорошего мага днем с огнем не сыщешь — и, заметьте, без всяких костров! Перевелись! Обзавелись учеными степенями! Работать разучились! Обыкновенного приворотного зелья ваша наука не в состоянии изготовить — разве что одноразового действия.

— Вы же сами утверждали, ваше величество, что наступили новые времена, — заступился за старого советника Ироня. — Что рыцарству конец, и все такое…

— Утверждал, — сказал король. — Молод был и глуп, хотел казаться хитрым и коварным. Ах, надо было держаться за рыцарские идеалы руками и зубами! Тогда хоть что нибудь да осталось бы. Теперь же любой подлец может прямо у себя на гербе так и написать: «Подлец», и разъезжать с этим гербом повсюду, и повсюду будут его принимать… У меня наследник растет — того и гляди, что сам зарежет, материнская школа, неталийские интриги… О, как бездарно растратил я все эти годы! Надеюсь, у моего друга сыновья хотя бы не злоумышляют противу отца?

— Да нет, они славные парни, — сказал Ироня. — Умишка бы им еще…

— А может, и не надо никакого умишка, — сказал король и осушил кубок. — Пока не было в нас умишка, были мы люди и герои, а нынче… — и сплюнул.

— Вот оно, разлагающее посконское влияние, — не удержался Ироня.

— Разлагающее? — страшным шепотом спросил Пистон Девятый и зашвырнул кубок в угол. — А ты знаешь, что учудил твой король, пока ты по театрам да по тюрьмам прохлаждаешься? Ты слышал?

— Откуда, ваше величество? — Ироня даже весь внутренний смех потерял. — Я ведь все эти дни в дороге…

— Он тоже в дороге, — сказал Пистон Девятый. — Точнее, в походе. А еще точнее — мой венценосный брат и друг Стремглав Первый решил единолично избавить Агенориду от нагрянувшей беды. Да! Ему мало учиться на ошибках бонжурского дурака — ему свои ошибки подавай! Решил меня опередить! Вместо того чтобы договориться и ударить разом! В этом весь наш дорогой капитан Ларусс. Теперь посмотрим, что из этого вышло. Мон блин, магические средства связи нынче вышли из моды, а наука пока что не предложила взамен ничего, кроме дурацких сигнальных башен с деревянными руками! Мессир Гофре! Велите принести хрустальный шар и попробуйте тряхнуть стариной…

— Он не сказал мне ни единого слова, — прошептал Ироня. — Даже намека не было.

— Правильно, — сказал король. — Военная тайна соблюдена полностью. Я узнал о продвижении дружин короля Стремглава, только лишь когда они достигли немчурийских болот. Блестящий марш бросок, ничего не скажешь — моя школа. И капитан Ларусс в ней — лучший ученик. Но даже я не успел бы за это время… Впрочем, подождем, что покажет нам эта штука. Она столько лет пылилась в чулане, и не знаю, осталась ли в ней хоть капля старой магии… На наше счастье… Или несчастье…

Магии в хрустальном шаре оказалось предостаточно. Более того, она словно бы накопилась за годы бездействия: изображение было четким, словно собеседники сидели где нибудь на облачке, медленно проплывавшем над землей. Можно было разглядеть даже знамена с гербами враждующих сторон: белый хрен в конопляном поле и розетка из трех цветков бессмертника. … Сперва, как водится, из дружины Стремглава выскочили закоперщики ругатели и стали выкрикивать всякие обидные для врага слова. Слов, конечно, слышно не было, но Ироня очень хорошо представлял, что именно они выкрикивают, поскольку самолично составлял устав закоперщиков.  … в грудную клетку, в курицыну детку, в саму наседку, в нашу соседку, в сосновую ветку, в енькину летку, в первую пятилетку, в прохладную беседку, в звездобольную сетку, в сарацинскую профурсетку, в клюв чижа, в хвост стрижа, в тулово ежа, в ухо моржа, в ворота гаража, в жало ужа, в разгар балдежа, в вождя мятежа, в творительного падежа, в королевского пажа, в прием багажа, в укос сенажа, в исход грабежа, просто для куража… — машинально проговаривал он не слышимое никем.

Но вражеское войско, казалось, тоже ничего не слышало — воины в черных одеяниях (даже не доспехах) стояли спокойно, ртов не разевали. Да они, пожалуй, и вправду не слышали, потому что командиры подавали им знаки руками.

Молчание врага, как и опасался Ироня, подействовало на посконичей угнетающе. С таким противником они встречались впервые. Обычно супостаты, едва заслышав знаменитые посконские запевы «в кости, в гости, в страсти, в снасти, в вести, в челюсти», начинали разбегаться. Много лет этот способ действовал безотказно…

Дружина у Стремглава была не так уж велика, зато обучена отменно и вооружена соответственно. А у врага даже конницы не водилось, и воины его были кто с косой, кто с топором, кто просто с дрыном.

— Сейчас кавалерия их разрежет для начала, — сказал Ироня, — а уж потом начнется потеха…

Но потеха началась гораздо раньше, когда посконские кони, не довезя своих седоков до противника, стали шарахаться в стороны, становиться на дыбы, разворачиваться и скакать прочь, роняя пену. Скакать назад, давя собственную пехоту.

— Что это с ними? — в ужасе спросил Ироня.

— Это же мертвецы, — просто сказал бонжурский король. — Даже дети знают, что лошади боятся покойников. Впрочем, задним умом мы все крепки… Я, пожалуй, опозорился бы точно таким же образом…

Потоптанная посконская пехота все же нашла в себе силы перейти в наступление. Впереди, размахивая мечом, бежал Стремглав Первый.

— Безумец, — сказал Пистон. — У него что, генералов нет?

— У нас воеводы есть, — вздохнул Ироня. — Только они все уже в годах и бегать не горазды… Но ничего, в рукопашной наши себя окажут…

Посконичи в рукопашной действительно были страшны. Для живого противника. Мертвые же немые полки шли вперед и вперед, не обращая внимания на молодецкие удары мечами, на тяжкую работу боевых топоров, на отсеченные конечности и даже головы.

— Вон тот, на носилках — каналья Кренотен, — сказал бонжурский король. — Ах, мон блин, все следует делать своими руками и не передоверять случайным людям! Ну что мне стоило тогда самому…

— Нет, ваше величество, — сказал Ироня. — Лучник Жеан был боец получше вас на ту пору. А вот куда этот гад подевался при взятии Чизбурга?

— Искали, — сказал Пистон. — Я даже награду объявил. Нашли какого то раздавленного камнями в его плаще. Помнится, мерзавец бастард Полироль его и нашел, и денежки заграбастал… Что он делает, Эйрон? Он в своем уме?

А там, в хрустальном шаре, король Стремглав в одиночку пробивался к носилкам с вражеским вождем.

Посконичи не отступили, нет. Они остались верны своему павшему в грязь знамени. Они просто кончились. Их оказалось слишком мало для силы, вставшей против.

Ироня стоял, закрыв лицо руками.

— Они взяли его в плен, мой друг, — сказал Пистон. — Он жив. Я немедленно начну переговоры…

— С кем? — хрипло спросил Ироня. — С Кренотеном?

— В самом деле, — сказал Пистон. — Но все равно придется поднимать армию…

— Бессмысленно, — сказал вдруг мессир Гофре. — Бессмысленно поднимать армию.

— Почему? — возмутился король.

— Мертвые всегда будут побеждать живых, потому что мертвых всегда будет больше…

ГЛАВА 31,



в которой с великим трудом выясняются возмутительные подробности дерзкого побега из королевской тюрьмы

Коменданта Вместилии сперва повесили для острастки, но сразу же вынули из петли для допроса.

Но и нескольких смертных мгновений хватило коменданту, чтобы повредиться умом, потому что понес он такое…

— Ваше величество, это все из за свадьбы!

— Опомнитесь, де Мидюк, я вас уже помиловал. Придите в себя и толком расскажите, что именно произошло. Мне нужно только знать, кто именно сбежал и куда. И можете не вставать…

Багроволицый комендант Вместилии сидел у стены и только всхлипывал:

— Свадьба… Проклятая свадьба…

Пистон Девятый обвел взглядом тюремный гарнизон, состоящий в основном из инвалидов.

— Комбатанты! — воскликнул он. — Неужели ни в ком из вас не найдется смелости рассказать своему королю, как было дело?

Комбатанты ежились под королевским взором.

Наконец один насмелился — во всяком случае, прокашлялся.

— А, это ты, старина Пилот? Я так и думал, что участник штурма Чизбурга не должен подвести. Только не вздумай тоже городить про свадьбу!

— Пусть говорит что хочет, сир, — подсказал Ироня. — Там разберемся…

— Так что, ваше величество, — сказал однорукий седоусец с нашивками сержанта, — имело место нарушение как дисциплины, так и режима внутренней службы.

— Уже хорошо, — сказал король. — Уже обнадеживает.

— К тюремным воротам приехала принцесса Изора Мезантийская на телеге, запряженной белым вороным конем…

— И этот тронулся, — вздохнул король. — Кто же это вас так напугал, бесстрашные мои? Ведь Изора Мезантийская жила еще при Косматых королях, точнее — при Бибире Сокращенном… А добрая фея Деррида, случаем, не прилетала?

— Никак нет, ваше величество! Прилетала злая фея Альсидора — так она, во всяком случае, доложилась. Так вот, эта принцесса Изора, что на белом вороном коне, привезла передачку узникам из четвертого каземата — решила, видно, подогреть их…

— Это какое то новое оружие, — решил Пистон. — Навели умопомешательство на всех и убежали…

— Да вы слушайте, слушайте, сир, — сказал Ироня. — Изора Мезантийская полна жизни — уж вы мне поверьте.

— А конь? — спросил король.

— Что — конь? — спросил Ироня.

— Какой масти конь? Белый или вороной?

— Это был диалектический конь, сир. С одной стороны он и вправду белый, зато с другой — вполне вороной, — сказал Ироня.

— Спасибо, ваше сиятельство! — воодушевился сержант. — Но на коне сидел рыцарь в черных латах и без головы…

— Рыцарь тоже диалектический? — безнадежно спросил бонжурский король.

— Вздор, пустые латы, я проверял, — сказал Ироня. — Пусть сержант продолжает.

Ободренный сержант подкрутил усы единственной рукой и сказал:

— Привезла, значит, принцесса Мезантийская Изора узелок. Ну, мы проверили. Хлебушко, маслице, рыбка копченая… А еще в узелке была какая то игрушка навроде дракончика — ну как живой! Мы прямо засмотрелись на него и обо всем забыли… Как есть из памяти вылетело… А она в это время должно быть, засов и открыла…

— Игрушечный дракончик, — с сомнением сказал король. — Может, он у вас еще и говорящий был?

— Как есть говорящий, ваше величество! Только не по нашему.

Пистон с надеждой посмотрел на Ироню.

— Все так. Потом объясню, — сказал граф Пихто.  … И еще была там бутылочка, ваше величество, — сконфуженно сказал сержант Пилот.

— Вот с бутылочки и надо было начинать! — воскликнул король. — От нее, проклятой, все беды Бонжурии!

— Добрая бутылочка, вместительная, — продолжал сержант. — Темного стекла и со стеклянной же пробкой. И написано опять же не по нашему…

— Ну не тяни, — сказал король.

— Мы порядок знаем, — с достоинством заявил сержант. — Нужно же попробовать — вдруг заговорщики решили отравить узников, чтобы не сболтнули лишнего? Мы такие бутылочки всегда проверяем досконально…

— Не сомневаюсь, — сказал король.

— И только я эту пробочку оттыкнул, — сказал сержант, — как все и началось…

— Что началось? — взревел король в нетерпении.

— Так свадьба же, ваше величество… — пискнул сержант.

— Опять свадьба?! — от королевского вопля даже вековые стены крепости задрожали.

В ответ на королевский взгляд Ироня пожал плечами:

— До сих пор он не врал, сир…

— Свадьба, ваше величество, самая настоящая свадьба! То ли я на свадьбах не гулял? Да нас, ветеранов, туда едва ли не силком тащат! Принято так теперь! Свадьба, да еще какая богатая, веселая! Столы накрыты, гости пьяны, музыканты играют фламбетты и лариоли, на одном конце поют «Где ты, Франсуазушка, ночку ночевала?», на другом «Плезир — славный городок, Столенграда уголок». Нас сажают за столы, мы молодых поздравляем… За это время, ваше величество, вся тюрьма уйти могла — а ушло только несколько человек из четвертого каземата…

— Куда же вы смотрели? — устало спросил король, заранее смиряясь с любым бредом.

— Так мы спохватились! — не без гордости сообщил однорукий Пилот. — Еще как спохватились! Да поздно опомнились: арестанты все в телегу попрыгали и мешковиной сверху накрылись…

— Постой, — сказал Ироня. — Ты приметлив, сержант, так скажи — кто из узников бежал? Ты запомнил?

— Конечно, запомнил — побег то ведь на моей памяти первый! Двое студентов бежали — один посконич, другой арап, потом еще бандит этот кучерявый… Да, одноглазый моряк на деревяшке… Ну и принцесса, понятное дело. Чего же ей оставаться…

— Значит, двое студентов бежали?

— Двое, ваша светлость. Они уж третьего, бледного такого, уговаривали, уговаривали: братец, братец… А он надулся, завернулся в мантию и стоит посреди двора…

— И где же он теперь? — продолжал допрос Ироня, так как король находился в полуобморочном состоянии.

— Только телега скрылась — а помчала она по Северному тракту, — с великим жаром продолжал сержант, — как этот бледненький захохотал, вскинул руки кверху — и сгинул.

— Плохо дело, — ахнул Ироня. — Значит, и вправду это не он… То есть он…

— А свадьба? — совершенно пьяным голосом спросил бонжурский король.

— Какая свадьба? — удивился сержант.

— Да та, которой вы мне голову морочите с первого слова! — прорычал Пистон Девятый.

— Ах, свадьба то? Так она ненастоящая оказалась, обманная…

— Да я понимаю, что обманная, — сказал Пистон таким голосом, что Ироня вчуже пожалел старого знакомца. — Это даже такой дурак, как ваш король, понимает. Где жених, невеста, родня, гости — надеюсь, под арестом?

— Как же — арестуешь их! Я, конечно, кинулся к невесте, хвать ее за… ну, вы понимаете, ваше величество. А в руке у меня только пригоршня ртути… Вон лужица, извольте сами убедиться. А прощелыге Гастону повезло больше, он ловил жениха, достался же ему кусочек золота… Не прячь, скотина, выкладывай!

Постепенно выяснилось, что вместо гостей на свадьбе (мы то помним, что она была алхимическая!) гуляли всякие случайные для несведущего человека элементы — медь, серебро, сурьма, ярь медянка, железо, свинец, винный камень, множество кислот и щелочей («Все камзолы в дырках, смотрите, ваше величество!») да еще кучка какой то дряни, в которой дон Кабальо без труда определил бы экстрагированную мочевину — видно, это добро и впрямь было редкостным у алхимиков.

— Плохо дело, — повторил Ироня. — Я знаю, куда они поехали. Они поехали в Чизбург выручать Тихона. Настоящего принца Тихона…

— Послушайте, друг мой, я не понимаю…

— Объясню потом, ваше величество. Если вернусь. Потому что моего короля тоже неизбежно привезут туда же, если уже не привезли…

Пистон Девятый старательно распинал по углам преступные элементы и составы земные, отряс голову от чародейной мути и негромко сказал безмолвному адъютанту:

— Мою гвардейскую роту. В полной боевой. Больше никого. Оставляю Плезир на вас, мой добрый Гофре.

— Но, ваше величество…

— Никаких «но». На этот раз победа мне не светит, но зато ни одна собака в Агенориде не скажет, что король Бонжурии способен бросить в беде старого друга. Лучше пасть в бою, чем дожидаться этих мертвяков здесь. Нам с капитаном Ларуссом везло, когда мы дрались вместе, — мон блин, не повезет ли и на этот раз?

Ироня воспринял слова Пистона Девятого как должное.

— И поспешим, сир! Быть может, беглецов уже задержали на какой нибудь заставе…

— На это не надейтесь, — сказал король. — Конечно, бонжурский солдат — самый храбрый в мире, кто бы спорил, но при слове «чума»…

ГЛАВА 32,



в которой приходит к завершению рассказ о мужицком короле и эльфийской королеве

Во всякой истории — правдивой или сказочной, — если рассказывать ее по честному, развязка приходит внезапно. Как бы ни были отважны герои, какими бы чудесными приспособлениями ни пользовались, за какие бы невероятные случайности ни цеплялся недобросовестный сочинитель, а финала ему не избежать. Это как кирпич на голову.

Да, телега с беглецами благополучно миновала все заставы и добралась до Чизбурга.

Да, король Пистон и его гвардейцы в компании с Ироней почти догнали телегу у городских ворот.

Нет, принцу Тихону не удалось ничего предпринять, используя сходство с принцем Тандараденом потому что принц Тандараден прямо из тюремного двора очутился в крепости и сразу же все встало на место. Да ведь и любой читатель, у которого есть знакомые близнецы, наверняка прекрасно их отличает друг от друга, а вымышленным персонажам вовсе не обязательно быть глупее живых людей.

Нет, беглецам не удалось тайно проникнуть в город под видом покойников, потому что принц Терентий, выглянув из под мешковины, увидел отца, закованного в цепи, и полез его выручать.

Мессир Гофре был прав: мертвецы всегда победят живых — во всяком случае, могут взять их в плен.

Неудавшийся лекарь, неверный ученик великого Примордиаля, мэтр Кренотен мог теперь торжествовать. Из мелкого заговорщика, исполнителя чужой воли, он превратился теперь во владыку Агенориды. Достаточно было и того, что самые могущественные короли континента — Пистон Девятый и Стремглав Первый — стояли перед ним в оковах.

Огромный зал, так поразивший принца Тихона, был теперь полон народу. Пленники стояли перед помостом, ведущим в котел Луга.

— Увы, теперь и смерть ничего не значит, — вздохнул Пистон Девятый. — Мон блин, лучше было бы броситься в плавильную печь придворного алхимика…

— Ты не поместился бы в эту печь, старая ты рухлядь, — проворчал король Стремглав. — Совсем себя распустил.

— Зато вы пойдете в котел в великолепной форме, капитан Ларусс, — откликнулся король Бонжурии. — Все равно люди назовут нас идиотами и будут правы. Мы сами, по доброй воле пришли на бойню!

— Хорошо держитесь, государи мои, — похвалил монархов Ироня. — Но вы не пришли на бойню. Вы просто первыми решили испытать будущую судьбу всего мира. Но, увы, изменить ее вы не в силах…

— Мальчишек вот только жаль, — сказал Стремглав. — Даже этого… выродка… И откуда он взялся?

— Может быть, попробуем напоследок что нибудь выкинуть? — сказал Пистон. — А то стоим, ждем неведомо чего… Пусть, например, каждый из нас задушит цепями по одному стражнику…

— Да, и их воскресят вместе с нами, — подхватил Ироня. — Похоже на то, дяденьки короли, что в этой жизни нет никакого места подвигу.

— Ироня, — сказал Стремглав, — тебе то зачем с нами пропадать? При всяком дворе нужен шут.

— А горбы? — сказал Ироня. — Кто мне вернет мои старые, добрые горбики? Да и поглядел я на этого третьего принца в тюрьме. Не нужен ему шут, это уж точно.

— Меня уже один раз пробовали сварить в котле, — сказал старый пират Бен Баррахлоу. — Черномазые на Берегу Семи Черепов. Кстати, а где наш арап?

— Он, верно, уже далеко, брат мой синьор марино, — отозвался мессер Брателло. — Его паучок подсказал ему весьма дельную мысль… Я вот думаю, не увлечь ли мне эльфийского принца идеями братства и дележа? Я, собственно, за этим сюда и потащился: перетереть с братом моим эльфийским принцем насчет всего мира.

— Интересно, нас сначала убьют или бросят в котел живыми? — спросил Тихон.

— Не будет он нас убивать, — сказал Терентий. — Сам подумай — он же такой, как мы. Нет, он нас, шакал семипалатинский, беречь будет…

— Терешечка, батюшку жалко…

— Представь себе, и мне жалко, — сказал Терентий. — Ну что бы мне пролежать, промолчать — глядишь, чего нибудь да и придумали бы…

— Нет, — сказал Тихон. — Тут живого мигом вычислят, я уж присмотрелся… А Василька ты хотя бы догадался отпустить на волю?

— Нет, — растерялся Терентий. — Он же у Изоры был…

— Здесь я, мальчики, — откликнулась Изора. — Нет у меня вашего василиска. Он умнее людей оказался.

— Я гляжу, тут все умней людей оказались, — сказал Терентий.

— Я то, мальчики, привыкла за столько лет в гробу, — сказала принцесса Мезантийская. — А вам это, конечно, внове…

— Ну, а если бы все иначе обернулось, — сказал Терентий, — так кого бы ты выбрала?

— Третьего, конечно, — сказала Изора. — Женщина всегда выбирает победителя. И если вы в меня влюбились, то и он, несомненно, должен… Как он на меня смотрел там, на тюремном дворе!

— Вот, — сказал Терентий. — Говорил я тебе, Тишка, все они одинаковые…

— А зачем же ты помогла нам бежать? — спросил Тихон.

— А я загадочна и непредсказуема, — сказала Изора и надулась.

— Помолчи, красавица, — сказал король Стремглав, обернувшись к сыновьям. — Простите меня, дети мои, что родил вас на беду и вам, и всему белому свету. Сбылась моя мечта стать мужицким королем, да лучше бы ей и не сбываться…

— У тебя хоть одна мечта сбылась, — сказал Пистон Девятый. — С такими сыновьями и умирать не страшно…

— Нет, — сказал Стремглав. — С третьим — страшно.

— Тиша, — негромко спросил Терентий, — а ты бате сказал, что мать жива?

— Нет, — сказал Тихон. — А почему — не знаю…

— Вот и не говори.

— Почему?

— Не знаю…

И тут зазвенели невидимые трубы, загудели незримые струны, и люди узнали эльфийский напев, потому что музыка эльфов надолго пережила самих эльфов.

Принц Тандараден вышел прямо из гранитной стены, а мэтр Кренотен выскочил из какого то потайного хода, потому что не умел ходить сквозь камень.

Принц Тандараден, в отличие от своих безмолвных подданных, одет был во все зеленое, даже мех на опушке плаща был от какого то зеленого зверя. Голову его венчала корона из золотых кленовых листьев.

Глядя на него, Тихон и Терентий с запоздалым сожалением поняли, какие они были, в сущности, шикарные парни. Принцесса Изора глубоко вздохнула.

— День пришел! — визгливо вскричал мэтр Кренотен. — Никто не ждал его, но он пришел! Отныне будет на всей земле одна держава и одна воля — эльфийская держава и воля владыки ее, наследного принца эльфийского Тандарадена!

Снова запели трубы, и принц вышел вперед.

— Радуйтесь! — обратился он к пленникам. — Вы ожидали казни — а я вас награжу. Вы ожидали возмездия — а я дам вам бессмертие, как дал его уже многим и многим тысячам. И неважно, кем были вы в прежней жизни — солдатами, бандитами, королями, студентами… Неважно, какой национальности вы были и на каком говорили языке. Среди вас есть даже мои так называемые родственники — так называемый отец и так называемые братья. И даже это неважно.

После того как вы пройдете через котел Луга, вы не умрете, но вы изменитесь.

В сердцах ваших исчезнет рознь, но будет одно лишь единение в любви к тому, кто даровал вам жизнь вечную.

Я возрождаю древнюю эльфийскую державу, но уже на новых основаниях.

Вы утратите дар речи — но лишь для того, чтобы все народы мира могли общаться между собой с помощью простого и понятного языка жестов. Перестанут возникать разрушительные идеи, перестанут плестись заговоры, сойдут на нет любые разногласия — все то, что погубило эльфов седой древности. Их место займете вы — сначала избранные, а потом и все ныне живущие на свете.

Древние эльфы не мстят людям за то, что люди их уничтожили, — эльфы принимают людей в свои ряды.

Воцарится благодатная тишина, прерываемая лишь пением птиц и шумом лесов, которые поднимутся на месте ваших безобразных замусоренных поселений. Вы будете жить в разумном единении с природой. А чувства ваши можете выражать музыкой, которая подходит для этого лучше всякой речи. И тогда навеки забудутся страсти, насилие, кровь.

Все вы сейчас как бы уснете, а проснувшись — не узнаете себя…

Принц Тандараден хотел взмахнуть руками, но не получилось: ведь Тихон и Терентий находились рядом и были в тесных оковах.

Тандараден дернул плечом и прошептал что то на ухо Кренотену. Братьев тотчас же расковали, но зато приставили к каждому по двое стражников.

— Ни хрена у тебя без нас не получится, — громко сказал Терентий, но Тандараден не знал посконского.

Он все же попытался вернуться к прежнему выспреннему тону:

— Вы утратите имена — не жалейте об этом! Имя лишь звук, всуе будоражащий воздух. Отныне имя ваше — ветер в камышах, звон ручья на камнях, эхо далекого горного обвала… Наставник! Они мне мешают! Убей их!

И указал на Тихона с Терентием.

— Никак нельзя, ваше высочество, — зашептал Кренотен. — Вы ведь тогда…

— Тогда он и сам сдохнет! — крикнул Терентий.

— Ты уж побереги себя, братец! — поддержал его Тихон.

Принц эльфийский понемногу успокоился.

— Что ж, так называемых братьев придется держать в золотой клетке, — сказал он. — Но судеб мира это ни в коей степени не должно касаться. Это все наши королевские дела. Не кричит же бонжурский король на всех углах о том, что его наследник — вовсе не его… Кстати, решим заодно и прочие земные дела. Вон та девушка — да да, принцесса, я имею в виду именно вас — Изора Мезантийская. Вы будете моей женой. У вас прекрасная наследственность. Вы познали существование в гробу между бытием и небытием — лучшей спутницы жизни нельзя и желать…

— Мальчики, — шепнула Изора. — Я отравлю его в первую же ночь — знаете ведь мой перстень? А уж тогда не зевайте…

— А он с тобой без нас все равно ничего сделать не сможет, — ехидно сказал Терентий. — Мы же будем с Тишкой по ночам в шахматы играть со всем хладнокровием и сосредоточенностью. Вот уж он, бедняга, поколотится!

Вряд ли Изора что нибудь поняла — и, наверное, к счастью.

— Что ж, начнем с так называемого отца — палача и убийцы Стремглава Первого! — воскликнул принц Тандараден. — Велико его преступление и так ужасно, что говорить о нем я не стану. И тем не менее он будет жить, это чудовище…

— Батю — не трожь! — заорал Терентий.

— Помилуй батюшку, — сказал Тихон, но как то очень решительно.

По знаку Кренотена стражники схватили их за руки, приставили копья к груди…

— Понял, брат? — спросил Терентий, указав подбородком на грудь.

— Понял, брат! — откликнулся Тихон, но броситься на острое железо не смог, потому что не смог пошевелиться вообще.

И никто в зале не смог. Все в оцепенении слушали грохот копыт по камню.

Василиск Василек сидел на шлеме черного всадника и поводил своей маленькой головкой туда сюда.

Дон Кабальо объехал застывшего в каком то магическом пассе принца Тандарадена и так поддал его задними копытами, что владыка эльфийской державы взлетел в воздух и хлюпнулся прямо в котел Луга.

Тут силы Василька иссякли, он и сам упал со шлема куда то под котел.

— Спасайте… — крикнул было мэтр Кренотен, а кого спасать, осталось неизвестным, поскольку черный рыцарь точным ударом давно заржавевшего меча снес ему голову и одарил всех присутствующих белоснежной улыбкой.

На поверхности котла показались голова и руки эльфийского принца. Он снова пробовал чего то колдовать.

— Утопим его, шавку криворожскую! — скомандовал Терентий, и они с Тихоном побежали к помосту. — Коня поцелуй, дура! — успел крикнуть Терентий.

Принцесса Изора не привыкла к такому обращению и поэтому немедленно побежала к дону Кабальо.

Немые черные стражники никому не мешали, поскольку не знали, кому подчиняться. Да и вообще движения их как то замедлились, по залу пополз трупный запах…

Котел Луга раскачивался из стороны в сторону.

Король Стремглав взбежал на помост, за ним устремился Пистон Девятый, а уж за Пистоном — его верная и в плену гвардия.

Помост не выдержал такого количества спасателей и рухнул.

Котел закрутился на месте. Его стенки выгибались, словно распираемые чем то изнутри. Спасатели разбежались, чтобы их не придавило.

Мбулу Пропаданга очень удивился, когда красивая белая девушка, подбежав, поцеловала вовсе не доблестного черного рыцаря, а конскую морду.

Мбулу Пропаданга удивился еще больше, обнаружив, что сидит уже не на коне, а на шее у белого мужчины средних лет с длиннющими, ниже пояса, шевелюрой и бородой.

Но дальше ему удивляться было уже некогда, поскольку паучок Ананси наконец то втемяшил афро бонжурцу, что нужно опрокинуть котел.

Один да два — будет три? ан нет.

Упали в колдовской котел трое, а вышли — двое.

Это были на вид все те же Тихон и Терентий — румяные, загорелые, — но только куда покрупнее прежних близнецов: и ростом повыше, и в плечах пошире, так что вся одежда их разлезлась по швам.

— Батюшка, ты жив? — грянули братья в две глотки.

Но Стремглав не глядел на них, потому что в зале появилась королева Алатиэль.

Пистон Девятый, Ироня и еще пара старых бонжурских гвардейцев могли бы поклясться, что Алатиэль нисколько не изменилась с того дня, как объявила капитана Ларусса своим рыцарем. Только не было тогда на ней такого нарядного зеленого платья, не было и ожерелья в виде цветов бессмертника.

Они долго долго смотрели друг на друга.

Так долго, что все черные немые служители замка Эльфинор успели обездвижиться, упасть и истлеть с большим запозданием.

Так долго, что цепи, в которые закованы были пленники, успели заржаветь и рассыпаться в рыжую пыль.

Так долго, что гранитные глыбы, из которых был сложен замок, начали крошиться от древности и падать по камешку на трескающиеся плиты пола.

Так долго, что даже и самое верное сердце устало бы стучать.

Наконец мужицкий король радостно улыбнулся, сделал шаг вперед к своей эльфийской королеве — и упал.

В те дни поэты не говорили — «он умер». В те дни поэты говорили — «он узнал тайну жизни». Король Стремглав узнал тайну жизни: он умер. Подбежавшие сыновья поняли это сразу, потому что не были уже прежними Тихоном и Терентием — они уже все знали, все понимали и ничему не удивлялись.

И они посмотрели на ту, которая дала им жизнь — им и тому третьему, что будет теперь всегда в них присутствовать, — с пониманием и сожалением. И они поняли, что мать их не узнает и никогда не узнает.

И Алатиэль это поняла, и достала трехгранный кинжал, и последовала за своим супругом, как и должно поступать эльфийской королеве.

ГЛАВА 33,



в которой юнцы занимаются государственными делами, а зрелые мужы приближаются к осуществлению чисто юношеской мечты

— Ну вот, я надеялся, что повезет, — сказал Пистон Девятый. — И повезло… Еще одна убийственно сбывшаяся мечта. Еще одна загадочная история любви.

— Отчего же загадочная? — сказал Ироня. — Все части этой загадки у меня, да только нет ни малейшего желания их складывать… Пусть уж люди сами…

К собеседникам подковылял боцман Баррахлоу.

— Ваша светлость, я узнал! Я ее узнал!

— Вот видите, сир, — сказал Ироня. — Еще один… Боцман, я велел вам держать язык за зубами?

— Так точно, ваша светлость.

— Вот и держите. А еще лучше — убирайтесь подальше от континента, куда нибудь на теплые острова. Не то в следующий раз я вас все таки повешу.

— За что вы так беднягу? — спросил бонжурский король, когда испуганный пират со всей возможной скоростью удалился от них.

— Он нарушил слово, которое дал совсем недавно…

— Вы в самом деле считаете, что мы правильно поступили, похоронив наших несчастных друзей именно здесь?

— Такова была воля сыновей. И спорить я не смог. Я не знаю этих парней, и я их, признаться, боюсь. Во всяком случае, побаиваюсь. Их природная натура отныне отравлена разумом, и остается лишь уповать на лучшее.

Бонжурский король и посконский шут стояли на склоне у развалин Чизбурга, на том самом месте, где когда то отчаянные рыцари собирали цветы, выросшие на крови.

Колдовство кончилось, и руины снова стали руинами. Люди вовремя успели покинуть их.

— Знаете что, Эйрон, — сказал Пистон Девятый. — То, что говорил там эльфийский выродок, — чистая правда. Я был бы рад избавиться от номинального наследника и усыновить одного из наших сироток. Ведь они еще несовершеннолетние! Вы можете объявить себя их опекуном…

— Вы еще скажите — регентом, сир. Эти сиротки сами кого хочешь усыновят…

К ним подошла рыдающая принцесса Изора.

— В чем дело, дитя мое? — бонжурский король в любых обстоятельствах не мог не утешить красивую девушку.

— Они… Не хотят…

— Чего не хотят? — изумился король.

— Не хотят жениться… Говорят, что уже умные… Что я отсталая… Что бесприданница…

— Что делать, дитя? — беспомощно развел руками Пистон Девятый, и его виконт дю Шнобелле уныло повис. — Недаром же пела старая ведьма: «Жениться по любви не может ни один король». Впрочем, я могу вернуть вам великое герцогство Мезантийское, восстановить его в прежних границах…

— Спасибо, ваше величество, — сказала принцесса. — Это после того, как меня почти пятьсот лет по ярмаркам таскали? С такой репутацией?

— В Посконии о вас слыхом не слыхивали, — сказал Ироня. — Вы можете поехать со мной. Я одинок и не стеснен в средствах…

— Ага, и каждый день видеть этих… Этих… — и принцесса опять заревела в голос. — Они были такие… Один такой хороший… Другой такой плохой… А эти… эти… Они НИКАКИЕ!

— Ну а дон Ка… то есть дон Раймундо — чем он плох? Красив, умен, учен, учтив, отважен, находчив… Тем более вы его расколдовали, он будет вам благодарен по гроб жизни… — сказал Ироня.

— Да? И по гроб жизни плодить нищету, дожидаясь, покуда он получит свое алхимическое золото? Вы бы мне еще этого неталийского братана присоветовали. «Сестра наша Изора, не сходить ли тебе на панель ради подогрева братьев наших узников?» Спасибо. Черный мальчик, конечно, неплох, но он уже помолвлен с какой то там дочерью ювелира. Ее, разумеется, можно отравить, но осадок то останется! И вообще, я их, арапов, знаю: чуть что не по нему — задушит…

— И съест, — добавил Ироня, надеясь развеселить Изору, но она не поняла.

— И съе ест… — повторяя это, она пошла прочь по склону.

— Подумать только — сказал Пистон Девятый. — Кажется, совсем недавно, вот здесь, в павшем Чизбурге, я держал в руках судьбы целого континента, а сейчас не могу решить судьбу одной единственной девчонки, пусть в ней даже полно древних предрассудков.

— Мы уже ничего не решаем, — сказал Ироня. — И Стремглав, мир его памяти, уже ничего бы не решал, уверяю вас. Вы заметили, сир, как грамотно эти ребята все организовали — от похорон до связи? И в Плезир, и в Столенград уже отправлены курьеры с соответствующими распоряжениями. Обе армии войдут в Немчурию, усмиряя поднявших голову герцогов. Боюсь, что новые Тихон и Терентий скорей найдут общий язык с вашим наследником, сир, нежели с вами.

— Тогда мне конец, Эйрон. Тогда я и дня не проживу. Но… формально ведь все было сделано от моего имени?

— Молодежь не любит формальностей, мой добрый Пистон… Боюсь, мне тоже не найдется места в новой Посконии. Пожалуй, зря я был так резок с боцманом.

Снова подбежала принцесса Изора — уже веселая.

— Ура! Дедушка пират повезет меня на остров, где зарыто много много золота!

— Ну ка, зови сюда своего дедушку…

Бен Баррахлоу вернулся не один. С ним были и дон Раймундо, бывший конь, и мессир Брателло, даже афробонжурец Мбулу Пропаданга.

— Бен, — сказал Ироня. — Мы тут с их величеством посовещались и решили плюнуть на старую Агенориду с ее жуткими тайнами. Что вы, старый моряк, можете нам посоветовать?

Боцман задумался.

— Вот тут у меня на деревяшке вырезана одна старая карта, но очень приблизительная, — сказал он, — Золота на этом острове больше, чем у Кавтиранта Багрянорожего и у султана Салоеддина, вместе взятых…

— Я с вами, — сказал дон Раймундо, и человеческий голос у него был совсем другой. — В родном городе мне места нет. Я буду считаться там бродягой неудачником. А где сокровища, там и древние рукописи. Я еще совершу свое собственное Великое Дело и посчитаюсь с доном Хулио Тебенадо в астральных сферах.

— Я с вами, — сказал Мбулу Пропаданга. — Оказывается, в этой проклятой Бонжурии — пардон, ваше величество — можно иметь только одну жену. Да и ту бе елую, как мертвец. И зимы у вас холодные…

— Я с вами, — сказал мессир Брателло. — Фонд наш разворован, лучшие из братьев погибли, брат Джузеппе поет под окнами богатеев ради нескольких сольди. Да и едва ли кто лучше меня сможет поделить найденное сокровище по совести, братья мои!

— Хм, — сказал Пистон Девятый, король Бонжурии. — Я еще не стар, прекрасно владею мечом, умею строить осадные машины и поднимать людей в атаку. Дома меня ждут злоба, интриги, скорая смерть. Так чего я там забыл? Я знаю, боцман, что стрижанцы невысокого мнения о бонжурском флоте, но все же какой корабль вы бы предпочли? Покуда печать еще со мной, я немедленно подпишу королевский указ о пиратском захвате этого судна.

Ироня расхохотался.

— Над чем смеетесь, граф? — спросила принцесса Изора, уже воображавшая себя пиратской королевой.

— Над тем, дорогая, что из одной истории неизбежно вырастает другая, и так без конца, хотя все они об одном и том же…

— Странно, граф, но ведь все истории — разные!

— Нет, моя милая, все истории об одном и том же.

— Так о чем все таки?!

— О любви и смерти, прекрасная Изора, о любви и смерти — о чем же еще?


ЭПИЛОГ

Это были неплохие люди — красивые, веселые, смелые, Но они забыли о том, кто спасал их не раз и спас в последний раз. … Маленький Василек очнулся под развалинами Чизбурга. Левое крылышко придавило тяжелым камнем.

Он попробовал кричать, но скоро понял, что наверху уже никого нет.

— Эх, что же вы… Василиска забыли… — заплакал он.

После долгих усилий крылышко удалось освободить. В луже оказалась вода из колдовского котла, она быстро помогла восстановить силы.

Василек огляделся. Здесь можно жить. Дон Кабальо говорил, что настоящему василиску и нужно жить в таком месте. И питаться крысами, чтобы вырасти большим и сильным.

Ловить крыс будет легко. Они сами приползут на его жалобный писк. А отползти уже не смогут.

Он будет есть крыс. Он будет расти. Пройдет год, два, двести, пятьсот лет — пока Василек наконец не почувствует, что настала пора напомнить о себе неблагодарным людям.

О нет, он не будет злобным и мстительным. Он выше этого.

Он не станет своим дыханием превращать в огненные шары полицейские вертолеты, не будет терзать когтями роскошные тела кинозвезд, не станет сшибать могучим хвостом небоскребы. Он не такой. Он добрый.



Человечество ждет счастливый конец.
Красноярск Санкт Петербург, 1999 2001 г.

1   ...   32   33   34   35   36   37   38   39   40


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница