Михаил Успенский Белый хрен в конопляном поле



страница39/40
Дата22.04.2016
Размер3.11 Mb.
1   ...   32   33   34   35   36   37   38   39   40

ГЛАВА 27,



в которой старый пират и бывший горбун вспоминают осаду Чизбурга

Весть о том, что эльфийские агенты готовили переворот и пытались убить государя во время представления, мгновенно облетела вечерний Плезир. Одни говорили, что убийца переоделся студентом; другие утверждали, что он и не переодевался, а просто принимают в Академию кого попало, вот и дождались. Третьи утверждали, что злодей заворожил королевских телохранителей, вот они и сплоховали. Впрочем, утверждали это в основном друзья и родственники самих телохранителей.

Стражники схватили всех, кто был в зале. Дам, впрочем, с извинениями отпустили, зато студентов, дворян и подозрительных иностранцев сгребли немедленно. Мало того, арестовали и всю труппу театра «Примус», что грозило международными осложнениями.

Плезирский тюремный замок за большие размеры и обширные камеры назывался Вместилия; аресты пошли по городу и шли до тех пор, пока не были заполнены все казематы. С рыцарских времен характер у Пистона Девятого сильно изменился. «Берите всех — суд установит виновных!» — произнес бонжурский монарх ставшие историческими слова.

Только ведь и дело было более серьезным, чем полагали обыватели. Некоторые из студентов оказались вооружены, дрались необычайно умело и нанесли солдатне существенный урон. Да и никакие это были не студенты — взрослые мужики, не отвечавшие ни на один вопрос немедля начатого следствия.

Следствию пришлось туговато, поскольку покушавшегося по горячке сложили в общую кучу оглушенных и притоптанных, и теперь еще предстояло его найти.

А остальным, случайным и невиновным, предстояло сидеть неведомо как долго. … — Тихон! — негромко сказал граф Пихто. — Принц Тихон! Ваше высочество!

Тихон не отзывался.

— Пусть парень поспит, — раздался знакомый недавним зрителям голос. — Может, на допросах ему и вовсе не дадут спать… А он что, ваш знакомый, сэр… э э?

— Граф Пихто, — сказал граф. — Скорее, земляк…

— Позвольте представиться — Бенджамен Баррахлоу, бывший боцман корабля ее величества «Вирджиния слим». Поверьте, ваша светлость, я то знаю толк в тюремных порядках. Если уж это проклятое бонжурское правосудие вцепится в человека, то не выпустит из своих когтей. Нет, милорд, не выпустит. Тем более такое серьезное дело. Честно говоря, я бы тоже отдал этого парня с кинжалом под суд, но не за покушение на никчемную жизнь здешнего королишки, а за то, что он сорвал спектакль, и несчастные бонжурцы не смогли в полной мере насладиться гением великого Твистлэнса…

— Однако для простого боцмана вы большой театрал, — сказал граф Пихто.

— Я патриот, сэр! И для меня свято все стрижанское!

— Что же вы делаете вдали от родины? Сбились с курса?

— Вы шутник, ваша светлость. Каюсь, старушка «Вирджиния» не всегда ходила под королевским флагом — точнее, ходила только в первые годы. Проклятье, я опять ударился о потолок — факнутые лягушатники навряд ли принесут нам свечку. Сколько же нас в этой камере?

— Десятка два, пожалуй… В основном ребятня… Так вы, как я понял, любезный боцман, скрываетесь от стрижанского правосудия?

— От стрижанского в том числе. Хотя перед родиной я чист — мы грабили только неспанские суда.

— Но на королевском корабле, — уточнил граф.

— Не на плоту же было нам ходить! — сказал боцман. — Мы принесли Стрижании больше пользы, чем все адмиралтейство. Мы пустили на дно «Хулио Иглесиаса» — вы представляете?! Мы сожгли «Ла Марадону»! Мы разорили Пуэрто Борхес и Пуэрто Кортасар! Этому надутому индюку, адмиралу Бульбультону, и не снились такие победы! И за все хорошее старику Бену Баррахлоу вместо пенсии и тихого домика в деревне теперь полагается петля во дворе Факсфордской тюрьмы! Вот говорят: нет пророка в своем отечестве, а я вам больше скажу, милорд, — нет и героя в своем отечестве!

— Брюки драные, — посочувствовал граф Пихто.

— Золотые ваши слова, сэр! А здесь у меня в филиале банка Кувырканти есть небольшие сбережения… Совсем небольшие, но и ими готов я поделиться со здешним комендантом…

— Вряд ли получится, — вздохнул граф. — Если бы дело было уголовное…

— Вот в чем и беда. Теперь из нас начнут лепить эльфийских шпионов. Надписи на моей старой деревяшке сочтут эльфийскими рунами. Как будто хоть один нормальный человек видел живого эльфа! Я бывал и на Берегу Черной Кости, и в Чекуланде, и в Камерале. Нигде нет никаких эльфов! Вот говорят, моряки врут; согласен, милорд, есть маленько, а только даже самый брехливый юнга не станет вам заливать насчет эльфов, потому что знает, что сейчас же получит по голове бутылкой, хотя бы она — я разумею, конечно, бутылку, сэр, — была еще полнешенька. Эльфы остались только в комедиях мистера Твистлэнса — и больше нигде…

— В свое время я знал девушку, выдававшую себя за эльфийскую принцессу, — сказал граф Пихто.

— Выдававшую то и я видел, — сказал боцман. — Даже на руках носил. Вот сказать, чтоб знаком был, не скажу. И даже вспоминать страшновато. Страшней любого абордажа. Страшней петли в тюремном дворе. Как увижу перед собой эту голову… К таким делам даже случайно прикасаться не стоит. Я когда услышал от здешних моряков, что Чизбургская крепость воздвиглась на прежнем месте… Короче, я с великим трудом взял власть над своим телом, милорд.

— А при чем тут Чизбург? Я стоял на его дымящихся развалинах со своими товарищами, мы пили скверное тамошнее вино за здравие уцелевших и за упокой павших…

— Так вы солдат, милорд, а не придворный шаркун? Это хорошо, умелый солдат да старый моряк — это уже сила. Мы непременно что нибудь придумаем… Так вот, когда вы пили действительно скверное вино на дымящихся развалинах, далеко далеко, на самом горизонте, виднелись паруса. Это старушка «Вирджиния слим» спешила убраться от проклятого города. А на ее борту находился ваш покорный слуга. Правда, капитану Сдохли пришлось пожалеть, что он взял меня в команду. Нет, мы его посадили в шлюпку с припасами — все честь по чести. За потерю корабля королева хотела было его повесить, но сжалилась. Теперь его, я слышал, законопатили послом в какую то дыру на востоке.

— Я даже знаком с данным джентльменом, поскольку проживаю в этой самой восточной дыре, — сказал граф Пихто. — Действительно, свинья редкостная. Даже для стрижанца.

— Простите, сэр. Простите, ваша светлость. Я не хотел оскорбить ни вас, ни ваше отечество. Вы уели меня, милорд, вы поставили старика Баррахлоу на место. Теперь я вижу, что вы настоящий командир.

— В таком случае, боцман, продолжайте ваш рассказ о Чизбурге и его ужасах. И не отвлекайтесь ни на что иное.

— Слушаюсь, сэр. Так вот, началось все это с того, что я списался в Чизбургской бухте с «Партагаса». Мы привезли в Чизбург уголь и еще какую то дрянь. Возить по морю уголь — представьте себе! Паруса стали серыми от угольной пыли, а парусам, милорд, должно быть белыми… Ну, в особых случаях — черными. Словом, надоели они мне. Кормежка — дрянь, жалованье — гроши… Думаю, посижу ка я здесь и подожду порядочного корабля. Крепость неприступна, море чистое — бонжурского флота и близко не видно, боялись они нас, да и сейчас побаиваются.

Сижу. Жду. На горизонте ни паруса. Деньги кончаются, осаде и конца нет. Потом этот знаменитый приступ был, когда все гремело… Врать не стану, не видел, проспал в одном веселом доме. Чизбургцы празднуют победу, там поднесут стаканчик, там кружечку… Но это же не дело! Надо найти хоть какой нибудь заработок! А в Чизбурге с этим туго. Там тогда этот колдун был главным, Примордиаль пресловутый. Он много чего придумал, чтобы людям труд облегчить, оттого и безработица там была. Облегчил, называется… Поверите ли, милорд, я даже отхожие места соглашался чистить — не надо, говорят, они у нас сами водой омываются. Комендант этот еще отвратительный, Кренотен, ко мне присматриваться начал — не стрижанский ли я шпион. Всюду одно и то же.

И я, милорд, дошел до крайней степени падения: согласился стать помощником палача… Может, вам неинтересно, ваша светлость?

— Продолжай, — приказал граф Пихто. — Сейчас как раз самое интересное и начинается…

— Палач у них погиб со всей свитой во время вылазки — они убитых бонжурцев ходили обдирать. Но, на мое счастье, пришел доброволец — под маской, как положено. А то бы мне самому пришлось меч в руки брать — вот до какой крайности дошел!

Я с этим палачом попробовал разговориться, только он оказался неразговорчивый — подай, принеси, наточи, помалкивай.

Я на море смотрю, жду паруса — может, думаю, и пронесет, не успею опробовать новое ремесло.

Не пронесло. Назначили казнь. Ну, мы, то есть мастер с командой, не знаем — кого будут казнить, за что, да и не положено нам этого знать.

Казнь была какая то… ну, скромная, что ли. Народу не нагнали, так, кое кто толпится. Ждем, когда приведут казнимого. Комендант тут же стоит. И выводят девушку в ярко алом платье. Будто ее не из каземата вытащили, а сама она вышла с бала на свежий воздух — отдышаться. Улыбается, словно невеста, и такая у ней ясная улыбка была, что я после того целый год на портовых шлюх даже не глядел, видеть не мог ихних физиономий.

Палача моего словно паралич разбил. Комендант же, морда вся в бородавках, спрашивает: «О чем задумались, мастер?» А тот отвечает: «О любви и смерти, мэтр Кренотен, о любви и смерти».

Девушка как это услышала, бросилась палачу на шею и что то шепчет ему на ухо — должно быть, просит, чтобы вернее ударил или вообще отказался, а пока нового заплечника найдут…

И вдруг я понимаю, милорд, что это все подстроено. И что не будет никакой казни. И что мастер палач с этой девушкой знакомы, и что мэтр Кренотен с ней в заговоре, и не придется мне сквернить себя проклятым ремеслом. Радостно мне стало, но ненадолго.

Комендант читает приговор: девицу Алатиэль, выдающую себя за эльфийскую принцессу, казнить как бонжурскую шпионку.

Палач мне показывает — связывай, мол, руки. Вязать то я умею, стараюсь, чтобы не было больно. Все равно же это все сейчас кончится. Ей даже волосы не остригли.

Но он, гляжу, берет ее за шею, становит на колени и прижимает голову к плахе. Волосы небрежно так в сторону сгреб. Комендант от смеха давится. И говорит: «Кончайте комедию, капитан Ларусс». Я хорошо это имя запомнил, милорд.

И тут свистнул меч! Это не палаческий был удар — солдатский! Уж я то знаю!

Отрубленную голову полагается показать народу, только показывать то уж было некому: комендант Кренотен сорвался с места и побежал, как будто за ним морские собаки погнались. И стража, видя это дело, подхватила алебарды — и прочь. И народ, какой был, в страхе разбежался. Не такого они все ждали конца.

Я осторожно взял голову — ни одного волоска не срезано, вот уж удар! Положил в корзину на опилки. Тело, как полагается, выпрямил, положил рядом. Смотрю — на площади только мы двое и остались. Он сел прямо на окровавленную плаху, положил подбородок на рукоять меча и застыл.

Я спрашиваю: может, вина, мастер? А он говорит — нет, раздобудь ка мне факел, да пару свечей, да огниво, да трут и еще проверь — хорошо ли горит…

Пока я бегал по лавкам, наступил уже и вечер. Возвращаюсь — он как сидел, так и сидит. Принял мои покупки, дал мне золотой и пошел прочь. А что с телом делать, спрашиваю так осторожно. А что хочешь, отвечает. Тело казненного есть собственность палача. В случае отказа — его помощника. Недаром из за этого в палачи идут всякие сквернавцы, но я то — моряк!

И вот сижу я, милорд, на его месте и чего то жду. Может, того, что похоронная команда сама придет. Или суждено мне этот золотой на погребение истратить…

Вдруг слышу голос: «Молодой человек, тельце не уступите? Я хорошо заплачу!» Смотрю — а это мэтр Примордиаль собственной персоной, глава города. Он бы мог меня и не спрашивать, а вышибить пинком да и забрать, что ему надо. Но нет — блюдет старые обычаи, тело положено выкупать.

Он пришел один, без охраны, только ему охрана и ни к чему, его страх людской охраняет. И меня страх взял, сэр, и я только об одном думаю — возьму деньги, найму в бухте хоть самый паршивый ялик — и подальше, подальше от этого Чизбурга! Ну и говорю — забирайте, ваше. Не станет же, думаю, старикашка над ним глумиться. Мудрец все таки.

А донести не поможете, спрашивает, я еще приплачу! Ну, старому человеку как не помочь. Он голову взял, я все остальное на плечо закинул. Я, милорд, не боюсь покойников с детства. Как то рано я сообразил, что труп — это всего лишь оболочка, раковина без жемчужины, особой ценности не имеющая. И повел меня куда то мудрый Примордиаль. Спустились мы с ним в подвал, а коридор уходит все ниже и ниже. Под Чизбургом целый город расположен, даже больше, чем наверху.

И вот приходим мы в пещеру — точь в точь восточная сказка про разбойников, все освещено неземным таким голубоватым светом, только вместо груд золота и драгоценных камней полным полно всякой вонючей алхимической дряни, а посреди пещеры стоит огромный закопченный котел — побольше того, в котором варят похлебку для команды целой королевской галеры. И никакого огня, милорд, под этим котлом я не вижу, а вода в нем все равно как бы слегка бурлит, тихонько побулькивает.

«Опускайте туда тело», — командует старый колдун, и я, не смея противиться, команду его выполняю. А он отправляет в котел таким же манером и голову.

Мне бы сразу отойти или хотя бы зажмуриться, но всякий моряк любопытен, иначе он сидел бы себе скромненько на берегу и носа не совал в синее море.

Словом, сэр, я не утерпел и поглядел.

Голова открыла глаза, а тело задвигало руками. Нет, не оттого, что там пузырьки бурлили. Само задвигало.

Этого, сэр, я уже не вынес. Про расчет, правда, не забыл, сгреб кошель и побежал прочь, не попрощавшись. Да мэтру и не до того было.

Не знаю, сколько я бегал по этим подземным коридорам, но только к утру нашел оттуда выход. И этим же утром вошла в бухту «Вирджиния слим». Я ей бросился навстречу — вплавь! Не помню, чего уж я там врал капитану Сдохли, а только предпочел он отойти от скалы на пару кабельтовых. И вовремя. Потому что наверху как раз и бабахнуло, да так, что скала пошла трещинами, и посыпались оттуда камни.

Ни о какой высадке уже и речи быть не могло. Команда бы взбунтовалась.

Она в конце концов и взбунтовалась — правда, уже при моей помощи. Не мог я после таких ужасных чудес оставаться честным матросом ее величества — поймите меня правильно, милорд. Пережив такое, любой нормальный человек непременно захочет поднять на мачте «Печального Джека» и отправиться под ним куда нибудь подальше в южные моря, чтобы его, на худой конец, акулы съели. Лучше акулье брюхо, чем этот котел. От акул я, правда, отделался только ногой. Глаз же мне выбили…

— Довольно, — сказал граф Пихто. — Мой дорогой боцман, один человек уже заплатил мне жизнью за ничтожную часть этой тайны. Правда, это был куда больший мерзавец, чем вы. Поэтому жизнь я вам оставлю — пока. Но при двух условиях. Во первых, вы никогда и никому больше не расскажете эту историю. Во вторых, если меня уволокут отсюда на допрос или пытку, вы присмотрите за этими двумя парнями, что лежат без памяти. Да, это братья. Вот этого, с разрисованными щеками, зовут Терентий, а другого — Тихон. Только что то он у меня бледный совсем стал, словно всю жизнь солнца не видел…

— Должно быть, малярия, сэр, — сказал боцман. — Когда очнется, дам ему хинной настойки, и будет как новенький; Слово моряка!

1   ...   32   33   34   35   36   37   38   39   40


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница