Михаил Успенский Белый хрен в конопляном поле



страница32/40
Дата22.04.2016
Размер3.11 Mb.
1   ...   28   29   30   31   32   33   34   35   ...   40

ГЛАВА 20,



в которой дон Кабальо не только рассказывает печальную повесть, но и поет не менее печальную песню

… При рождении нарекли меня Раймундо, и был я единственным наследником одной весьма знатной семьи в славном столичном городе Кособуокко. Родители мои, дон Сенильо и донна Бабуссия, были уже в летах, поэтому рождение мое сочли настоящим чудом и баловали меня, как ни одного ребенка в Неспании. К моим услугам были лучшие лакомства, редчайшие игрушки и мудрейшие наставники.

Увы, наставления их не пошли мне впрок! Выросши до совершенных лет, я начал делить свой досуг между занятиями алхимией, игрой в кости, выпивкой и волокитством. Я сорил золотом, надеясь впоследствии совершить Великое Делание и обрести этот металл в неограниченных количествах.

Едва ли не каждый вечер приходилось мне участвовать в поединках из за прекрасных глаз, едва ли не каждую ночь проводил я под балконом очередной неприступной сеньориты, а то и замужней дамы, распевая любовные песни собственного сочинения в сопровождении нанятых музыкантов. В девяти случаях из десяти наградой мне была сброшенная веревочная лестница… («Правильный мужик, — заметил Терентий на родном языке. — Знает в жизни толк. Вот только петь то зачем?») … Иногда же и это живейшее из наших наслаждений мне надоедало, я удалялся на несколько недель в свою лабораторию, оснащенную по последнему слову алхимии. Там, склонившись над атанором, пытался я постичь связь элементов между собою, разделить неделимое и соединить несоединимое, там штудировал древние сарацинские рукописи, разгадывая туманные символы и улавливая самую суть тончайших иносказаний. Мне даже удалось повторить опыт великого Ал Каши Бухани, после чего я три дня пролежал в беспамятстве и целую неделю мучился головной болью… («Вот дурак, — сказал Терентий. — Надо было опохмелиться — это у нас каждый мужик знает».) … Но и это благороднейшее занятие вскоре начинало меня тяготить, и тогда я устремлялся в таверны, где в компании таких же молодых повес тратил отцовские деньги на дорогие яства и вина, не гнушаясь при этом ласками девиц из низшего сословия… («Опять правильно, — одобрил Терентий. — Кто же на сословие смотрит? Поперек еще ни у одной не было. Надеюсь, что ему при этом хоть песен петь не приходилось…») … И надо же было тому случиться, что на празднике в Майский день судьба моя переменилась.

Как обычно, горожане, разделившись по сословиям и степеням знатности, прогуливались под королевским балконом. Первыми шли славнейшие из грандов, неся личные знамена и портреты членов королевской семьи. Потом следовали верхами благородные доны, овеянные боевой славой, — вместе с походными повозками и осадными орудиями. Купцы показывали и хвалили на ходу лучшие образцы своих товаров, ремесленники, разбившись по цехам, катили громадные бочки и великанские башмаки на колесах, дабы обозначить плоды своего труда.

Король Транспаранд и королева Догорелла стояли на балконе, окруженные верными министрами, и громко приветствовали своих подданных, а те отвечали им раскатистым боевым кличем.

Особенно отличилась в тот раз колонна столичных магов и алхимиков, которую сопровождала самодвижущаяся платформа. На платформе стояла нарочито изготовленная стеклодувами реторта невероятных размеров, а в реторте танцевала прекраснейшая из девушек, наряженная в костюм Красного Льва.

Сердце мое забилось, как никогда раньше, и я поклялся себе, что девушка эта будет моей.

Я узнал потом, что ее звали Басурманда, и была она, на мою беду, дочерью знаменитого чародея и первого алхимика Неспании, известного повсюду своей суровостью дона Хулио Тебенадо… («Смотри ка — ведь и у нас этого дона даже малые дети знают! — удивился Терентий».) … Участь моя была решена. Я честь по чести послал к дону Хулио своих друзей (ибо любезные родители мои уже оставили этот мир) и попросил через них руки его дочери.

В успехе означенного предприятия я не сомневался — состояние мое превосходило все его доходы, а знатность нашего рода делала этому семейству великую честь.

Но проклятый старик вообразил, что я под видом женитьбы собираюсь выведать у него формулы Тайного огня и Молока непорочности!

Надо ли говорить, что очаровательная Басурманда тоже без памяти влюбилась в меня. Она бросилась в ноги своему безжалостному отцу, умоляя его дать согласие на брак. Но мерзавец был непреклонен.

И тогда я решился дерзко похитить возлюбленную, надеясь, что высокоученое чудовище в конце концов смирится. Послав через верного слугу записку своей любимой, я дождался урочного времени и, облачившись в доспехи, которые сейчас трясутся в седле перед вами, сел на своего любимого трехлетнего карего жеребца и поехал по ночному городу. За плечами у меня развевался черно белый плащ — то были цвета нашего рода, мужчины которого ни в чем не знали благоразумной середины.

Поместье дона Хулио находилось за городом и обнесено было высокой стеной. Но и эта мера была излишней: только безумец или невежда рискнул бы наведаться туда без разрешения обладателя столь грозного имени.

В тишине благоуханной неспанской ночи явственно доносился бой часов городской башни, возвещавший полночь.

Этот звон и был знаком для моей любимой.

Как я, сам алхимик, мог забыть, что всякий подлинный ученый ровно в полночь должен выходить из подвала, чтобы сверить ход своих опытов с движением звезд, иначе изо всех колб, реторт и мортилий может полезть такое, что потом его не загнать обратно никакими заклинаниями! Воистину влюбленные теряют разум!

Басурманда уже ждала меня возле условленной калитки. В своих нежных и тонких руках она держала трогательный узелок со своими нехитрыми ценностями — а ведь я мог ее окружить королевской роскошью!

— Стойте, безумные! — раздался грозный голос отца.

Дон Хулио Тебенадо стоял посреди двора, и широкая черная мантия его развевалась и билась в воздухе при совершенном отсутствии даже малейшего ветерка. Разгневанный отец так торопился, что даже забыл надеть на голову непременный высокий колпак.

— Оставь ее, проходимец! Дочь моя, вернись!

Опасаясь, что девушка может в последний миг одуматься, я склонился с седла и поднял ее к себе. Потом откинул забрало и крепко поцеловал — первый и последний раз в жизни. Ибо, едва лишь мои уста с сожалением оторвались от ее пунцовых и сладких губ, я ощутил в руках своих совершенную пустоту.

Прекрасная Басурманда исчезла!

— Что ты наделал, несчастный! — воскликнул дон Хулио, подбегая ко мне. — Ведь несравненная Басурманда не рождена от мужчины и женщины, как мнил ты, дилетант и невежда! Долгие годы выращивал я ее в реторте, ибо гомункул есть непременный и обязательный этап для получения философского камня! Она была соткана из непрочных нитей эфира и в эфир же претворилась, когда ты осквернил ее своим грязным земным поцелуем! Она была для меня самым дорогим на свете, воистину бесценным сокровищем, потому что я уже договорился с ведущим сарацинским адептом, Ал Топчи Таракани, обменять ее на полведра одной из редчайших и драгоценнейших мышьяковистых солей и кувшин экстрагированной мочевины, столь необходимых для получения универсального растворителя, сиречь алкагеста! Теперь все труды моей жизни пошли прахом, и ты за это поплатишься!

С этими словами маг высоко воздел руки и заговорил на языке древней Иксулапии, который понимают лишь избранные.

И с каждым словом, не воспроизводимым ни на одном из наречий земных, я чувствовал, что проваливаюсь куда то вниз. Голова моя закружилась, разум помутился…

Когда я очнулся, я стал тем, на чем вы теперь сидите… (Терентий прыснул.) … Да, вот так же захохотал и проклятый колдун, и смех его пронзил меня от кончиков ушей до копыт. Я открыл рот — может быть, уместней назвать его пастью? — и оттуда раздался совершенно чужой для меня голос. Я умолял колдуна вернуть мне прежний облик, сулил ему золото, обещал отдать в его распоряжение мою замечательную лабораторию, клялся засыпать его мышьяковистыми солями и утопить в экстрагированной мочевине.

Все было напрасно.

Дон Хулио насладился моим унижением и сказал с отвратительной усмешкой:

— Мое заклятие спадет тогда и только тогда, когда ты вступишь в битву с самым сильным из рожденных на земле магов. Могу добавить, что родился он именно сейчас, в эту самую минуту. Если маг сей будет побежден, в чем у меня есть великое сомнение, прекраснейшая девушка своего времени должна от всего сердца наградить тебя поцелуем. Твое счастье, что превратил я тебя не в отвратительное чудовище, как ты того заслуживаешь, а в благородное и сильное животное. Ступай же на поиски этого мага, и если успеешь найти его до скончания отпущенного тебе века, да еще и победить, то, возможно, и обретешь прежний облик. Заодно ты спасешь мир от величайшей опасности, хотя до мира мне нет никакого дела…

Сказав это, старый шарлатан зевнул и, что то бормоча себе под нос, удалился в свои покои…

С тех пор скитаюсь я по лесам, полям и горам Агенориды, тщетно расспрашивая людей — от имени седока, конечно, а тех, кто не испугается говорящего коня, то и от своего, — о чудесном ребенке, проявляющем магические свойства. И только однажды напал я было на след: прошел слух, что в Стрижании есть именно такой мальчик по имени Гарри Поттер. Я уже было приготовился переплыть пролив, отделяющий туманный остров от материка, и неизбежно утонул бы, но вовремя выяснил, что возраст этого Поттера не совпадает с возрастом предмета моих поисков. Мой маг должен быть примерно ваших лет, а стрижанский вундеркинд куда моложе.

Жизнь в конском облике трудна и опасна. Постоянно приходится отбиваться от хищных зверей и жадных людей. Поэтому и таскаю я на себе это никчемное железо. Иногда заезжаю в какой нибудь замок и прошу владельца накормить моего коня, а от приглашения на пир отговариваюсь тем, что дал своей даме сердца обет никогда не покидать седла и не снимать лат. Одни принимают нас ласково, другие травят собаками.

Должен заметить, что земледельцы меньше дивятся говорящему коню, чем люди благородные или образованные, потому что они ближе к природе и сами частенько ведут беседы со своими четвероногими помощниками.

Но даже в таком состоянии стараюсь я оставаться подлинным кабальеро. Не гнушаюсь вспахать поле бедняка или забить копытами лесного разбойника. Правда, жизнь прозаична, и мне частенько приходилось за мешок овса, бадью ячменя или даже клочок сена улучшать породу пейзанских лошадей. Хотя странная масть моя не передается потомству, зато остальные качества — вполне. А как то раз одна немчурийская баронесса, чей муж уехал воевать сарацин, наскучив одиночеством… Впрочем, этот рассказ не для юношеских ушей… Овес нынче дорог! (Терентий обиженно скривился.) … Не раз подумывал я покончить со своим тягостным существованием, бросившись с какой нибудь окаянной кручи. Или, к примеру, взять в хозяева некоего благородного кабальеро, отправляющегося на корабле за золотом в далекую Хлестофорику. Тамошние жители никогда не видели лошадей и не осмеливаются причинять им вред, даже убив отравленной стрелой хозяина. Я бы не стал дожидаться гибели этого кабальеро — просто напросто сбросил бы его и ускакал в изобильные травой луга, где бегает немало неспанских коней, потерявших своих седоков. Возглавил бы табун, одичал бы, звали бы меня мустангом… Но каждый раз слабая надежда на избавление удерживала меня. Да и человечество, судя по словам дона Хулио, вскоре ощутит острую нужду в спасении…

Юные мои друзья, не слышали ли вы о некоем чудесном младенце, родившемся в пятый день восьмого месяца в 1999 году от Восхода?

Тихон и Терентий изумленно переглянулись и лихорадочно стали загибать пальцы. Стремглав ввел в Посконии календарь еще до их появления на свет.

— Так это же мы! — хором воскликнули принцы.

— Только никакие мы не волшебники, — сказал Терентий.

— У нас даже василиск получился какой то маленький… — ляпнул Тихон.

Дон Кабальо остановился так резко, что братья чуть не полетели через его голову, да помешал пустой рыцарь.

— Василиск?

— Ты не слушай его, дон Кабальо, — попытался исправить положение Терентий. — Он у нас в семье дурачок. Таскается до сих пор с детской игрушкой…

— Не лгите, дети. Я чувствую рядом присутствие чего то живого и необычного…

— Ай, ладно, — сказал Терентий. — Не пешком же идти. Ну, есть у нас василиск, но он говорящий, под статью Великого Уговора Агенориды не подпадает…

— Да я и не думал доносить! — обиделся дон Кабальо. — Нет, мальчики, вы великие волшебники! Василисков удавалось вывести только Оскопену Сигизийскому, и то они у него помалкивали… Какой же способ вы применяли — осиновую смолу или зыбкий камень?

— Ни то ни другое, — сказал Тихон и поведал коню всю историю с петухами и жабами.

— Да, — сказал белый конь вороной, выслушав принца, — с кормлением вы маху дали. Нельзя василиска кормить человеческой пищей.

— Мало ли что! — возмутился Терентий. — Кабы не он, тебя бы волки на клочки порвали, а потом и нас… Только силы его хватает ненадолго…

— Вырасти он уже не вырастет, — рассуждал конь, — разве что продержать его пару сотен лет в подземелье и кормить одними только крысами. А вот силы ему прибавить можно. Когда доскачем мы до такой полянки, чтобы травами изобиловала, я ему объясню, какие растения употреблять.

— Дяденька дон, — вдруг спохватился Тихон. — Так, выходит, кто то из нас будет угрожать человечеству, а ты будешь его побеждать?

Дон Кабальо опустил голову.

— Выходит, так, — еле слышно сказал он.

— Ерунда! — сказал Терентий. — В этот день по всей земле сколько народу народилось — и все волшебники? Не было у бати в заводе колдовства, чурался он магии, а еще он нас учил, что против всего рода людского никакой герой не устоит. И к чему мир губить? Глупое занятие. Поубивать, конечно, многих нужно, только не всех же!

— Дон Кабальо, — сказал Тихон, — если бы хотели мы стать волшебниками и магами, так не поехали бы в Плезирскую Академию — ученые считают, что ушло время чудес, остались одни законы природы.

— Ясно одно, — заключил дон Кабальо. — Простых совпадений не бывает, и судьба свела нас не зря. Пусть вы даже и не маги. Но людей, рожденных под одними звездами, обязательно тянет друг к другу. Рано или поздно встретится он вам — а заодно и мне… Возможно, через неделю или через месяц… Эх, полетели, залетные! — скомандовал он самому себе и устремился по зарастающей дороге.

И даже песню запел:
Близко города Мадрида

Возле славной речки Эбро

Вдоль по берегу гуляет

Кабальеро молодой.

Вдруг он видит: сеньорита,

Что прекрасней алой розы,

Наклонившись над водою,

Плачет, бедная, навзрыд.

"Ах, о чем вы, синьорита,

Так рыдаете жестоко?

Если кто то вас обидел  

Я тотчас же отомщу".

Отвечает сеньорита,

Черной шалью утираясь:

"Ах, прекрасный кабальеро,

Не поможете вы мне!

Андалузская гитана

С местной фабрики табачной

За пятнадцать мараведи

Нагадала мне судьбу.

Нагадала жениха мне  

Черноусого красавца,

Смельчака и дуэлянта,  

Словом сударь, вроде вас.

А еще она сказала,

Притворивши глаз недобрый,

Что мол в день моей же свадьбы

Суждено мне утонуть".

"Дорогая сеньорита,  

Кабальеро отвечает,  

Да не верьте вы гитанам,

Ибо все гитаны лгут.

Ничего они не знают

И ни в чем они не смыслят,

А одни лишь деньги тянут

С легковерных горожан.

Да еще детей воруют,

Да еще под бубны пляшут,

Да еще торгуют зельем

Посильнее, чем дурман.

Коль согласны, сеньорита,

Стать мне верною женою  

Я тотчас приготовленья

К свадьбе будущей начну.

И для вас я через Эбро

Вот на этом самом месте

Обязательно построю

Небывало крепкий мост.

И длиною мост тот будет  

От Севильи до Гренады,

Ширина его достигнет

Девяноста двух локтей!

Прикажу его устлать я

Мавританскими коврами.

Сам Антонио Бандерас

Будет шафером моим!"

Незаметно год проходит.

Небывалый мост построен.

День венчания назначен,

Гости съехались давно.

Поезд свадебный проходит

По коврам по мавританским.

Сам Антонио Бандерас

Всем автографы дает.

Но внезапно зашатались,

Затрещали все опоры,

Мост опасно накренился

И раздался женский крик.

То счастливая невеста

Вместе с платьем и фатою

И венком из флердоранжа

Так и рухнула с моста!

Знают все, что речку Эбро (А особенно в июле) Даже курица способна Без ущерба пересечь.

Но гитана не ошиблась,

И невеста утонула,

Перед тем успев, конечно,

Всем приветы передать:

И родителям достойным,

И всему большому миру,

Хайме, Педро и Хуану,

И, конечно, жениху.

Безутешный кабальеро

Осмотрев крушенья место,

Убедился, что со стройки

Был украден весь цемент.

Он, тоскуя по любимой,

Дал команду альгвасилам:

Субподрядчика повесить,

А подрядчика засечь.

Лишь Антонио Бандерас

Жениха сумел утешить:

Он беднягу с Вуппи Голдберг

Познакомить обещал!

1   ...   28   29   30   31   32   33   34   35   ...   40


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница