Михаил Успенский Белый хрен в конопляном поле



страница16/40
Дата22.04.2016
Размер3.11 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   40

ГЛАВА 17,



в которой Стремглав покидает бонжурскую армию, получив вместо одной обещанной награды совсем другую, а также рассказывается о Великом Уговоре Агенориды

— Вот как было дело, ваше величество, — закончил Стремглав свой рассказ.

Капитан и король стояли у стрельчатого окна башни городской ратуши. Под ногами лежал поверженный город. В воздухе висела жирная черная копоть — тушить пожары никто не пытался, и грабеж был неостановим, поскольку к бонжурскому воинству в этом деле охотно присоединились окрестные мирные земледельцы и члены их семей.

— Невероятно, — сказал после долгого молчания Пистон Девятый. — Вы и в самом деле совершили сверхчеловеческий подвиг. Но я вас искренне прошу забыть о том, что вы мне сейчас поведали. Ничего этого не было.

— То есть как?

— А вот так. Все было иначе, совершенно иначе. И не спорьте — этого требуют интересы Бонжурии.

— Я ничего не понимаю, ваше величество, — с этими словами капитан Ларусс завел руку за спину и оборвал наконец то все еще болтавшийся за спиной ненавистный палаческий капюшон.

— Мне было трудно принять это решение, — сказал король. — Но наша победа настолько зыбка и уязвима, что ей нужно надежное и легитимное прикрытие.

— Государь, что может быть надежнее оружия, тайну которого мне почти удалось раскрыть?

— Тайна никуда от нас не уйдет. Но все было не так, мой друг. С самого начала — я разумею наш первый катастрофический штурм. Слушайте внимательно, капитан, и вы со мной согласитесь. Во первых, я не хочу, чтобы вообще шли разговоры о каком то новом оружии. Мало того, что оно изменит сам облик войны, — его могут изобрести еще где нибудь. Не в Бонжурии. Только потому, что узнают о самой возможности его существования. Поэтому я вынужден потребовать от вас молчания. Никому ничего не объясняйте. Сошлитесь на потерю памяти во время этого… — король не нашел слов тому, что произошло.

— Я то смолчу, но прочие…

— Прочих осталось не так уж много. И они, мон блин, будут у меня молчать! Во вторых, поклянитесь мне, что никогда, ни при каких обстоятельствах вы не попытаетесь сами изготовить эту громобойную смесь.

— Я не ученый, ваше величество, — хмыкнул Стремглав. — Долгонько бы мне пришлось возиться…

— Придется. Вы сами собираетесь стать королем.

— Ну, это еще вилами на воде писано…

— И тем не менее. Помните: не было никакого зелья, не было бочек в подземелье под стеной, не было смельчака с огарком свечи. Вы, как и полагается доброму рыцарю, поразили дракона, и он, издыхая, своим внутренним пламенем разрушил неприступную стену. Ну да наши трубадуры это все объяснят гораздо лучше.

— Государь, я понимаю разницу между ложью и военной хитростью, но ведь нет же никаких драконов! Уже не одну сотню лет!

— И тем не менее, мой бедный друг, гнусные и коварные жители Чизбурга во главе с мерзопакостным чернокнижником Примордиалем и предателем короны Кренотеном в течение помянутых сотен лет укрывали в своих подземельях именно дракона, запомните. Именно его они использовали против нас, вероломно нарушив Великий Уговор Агенориды и поставив тем самым себя и свою землю вне закона…

Великий Уговор Агенориды действительно был заключен давным давно, и, поскольку он никем не нарушался (да и не мог быть нарушен), о нем с течением лет и вовсе позабыли.

Договор, подписанный уже почти сказочным императором Кавтирантом Багрянорожим и многочисленными в ту пору мелкими владыками Агенориды, запрещал использовать каких бы то ни было драконов во время боевых действий и вообще с целью давления на противника. Более того, драконы всех видов, встречавшихся тогда на свете, подлежали обязательному и немедленному уничтожению.

Но мало ли какие договоры заключались власть имущими! Только Эру Вечного Мира объявляли пятикратно. И все эти договоры, унии, декларации неизменно нарушались, ибо такова человеческая природа.

А вот у драконов и природа нечеловеческая, и сила нечеловеческая, и возможности.

Тогдашние владыки, собравшись в одном единственном уцелевшем на всем континенте городе (а им как раз и был Чизбург), нехотя согласились, что белому свету приходит конец, и людей в нем осталась самая малость, и все леса сожжены, и реки отравлены, и скоро самим владыкам придется ходить по опустошенным землям, прося милостыню, да только подавать будет некому. Народишко во всех землях Агенориды дошел уже до того, что готов был истребить сперва вождей своих, а потом уж и за драконов взяться. И дожидаться такого поворота событий вожди не стали.

Дело обстояло настолько серьезно, что все враждующие армии объединились под началом простого неталийского пастуха Славио Логини, прославившегося тем, что он, спасая свою овечью отару, нашел простой, безопасный и действенный способ истреблять огнедышащих чудовищ. Тут была и простолюдинам вынужденная честь, и делу польза.

Сперва, конечно, принялись за прирученных боевых драконов. Плакали владыки черными слезами над своими смертоносными любимцами, плакали, но истребляли прямо в стойлах, топтали красными сафьяновыми сапогами кладки пестрых яиц. Заодно пришлось казнить и драконьих погонщиков со всей родней, чтобы не осталось ни одного человека, владеющего этим древним искусством.

Ученые и маги, всяк по своему, протестовали, но им было обещано, что они тоже последуют за страшным зверьем, если не заткнутся.

А потом много лет еще преследовали диких драконов, забираясь для этого в глухие дебри, переплывая неведомые моря, открывая попутно новые земли.

Тех же, кто рискнул бы нарушить Великий Уговор Агенориды, ждало суровое наказание: держава, в которой обнаружилось бы хоть одно драконье яйцо, хоть даже скорлупа, — тут же объявлялась вне закона, считаясь добычей и достоянием первого же карателя.

Конечно, были, были попытки приберечь для себя дракончика другого, интриги были, кровь лилась, но постепенно все сошло на нет — уж больно люди испугались вплотную приблизившегося Конца Света.

От драконов Агенориды осталось только воспоминание, и то достаточно смутное. Ни косточки, ни чешуйки, ни тем более отсеченной головы в пиршественной зале — зачем давать повод к войне многочисленным врагам?

Полноте, говорили люди всего через сто лет, да водились ли на свете такие звери? Только в сказках, да и сказки то лживые: разве можно прокормить дракона из расчета одна девственница в год? Так и болонку не прокормишь.

А вот свитки с текстом Уговора бережно хранились во всех царствующих домах, намотанные на особый жезл, именуемый скипетром. И никакому венценосному умнику не приходило в голову размотать этот свиток и прочитать, что на нем написано. Так, помнили что то смутно…

Но подписи и печати на свитках были подлинные. … вот мессир Гофре и подумал: зачем добру пропадать? — сказал Пистон Девятый. — Если с умом, так можно под эти статьи много кого подвести… В сущности, любой крупный пожар мы сумеем представить таким образом, что…

— Вы ли это говорите, государь? — оборвал его Стремглав. — Это ли речи рыцаря?

— Это речи короля, — вздохнул Пистон. — Рыцарству все равно скоро придет конец. Да и вы, честнейший из честных, взгромоздясь на престол, несмотря на клятву, первым делом приметесь добывать из навоза эту вашу серу, что ли…

— Селитру, ваше величество, — осклабился капитан Ларусс.

Некоторое время они внимательно глядели друг на друга и думали об одном: горе побежденным, да и победителям немного счастья.

— В третьих, — сказал король. — Люди, несомненно, потребуют казни предательницы.

— Нет, — сказал Стремглав. — Если бы не она, я бы не разрушил стену.

— Почему она молчит?

— После взрыва она потеряла дар речи.

— Для сельского судьи такое объяснение сойдет, — сказал король. — Откуда у нее этот жуткий рубец вокруг шеи? Вы ее вынули из петли?

— Нет, — сказал Стремглав. — Ей выпала другая казнь. И мне, — добавил он.

— Вы не все рассказали мне, капитан Ларусс.

— Не все, ваше величество. Есть вещи, о которых нельзя рассказать даже самому себе. Можете подвергнуть меня пытке.

— Ну, до такой то степени я еще не оскотинился, — сказал Пистон Девятый. — Но, признаюсь, натура моя куда то сдвинулась и поползла — боюсь, не в лучшую сторону.

— Я заслужил награду. Только от военной помощи я отказываюсь. Мне ничего не нужно, кроме ее жизни.

— А как я все объясню нашим головорезам? Вон они что творят! — Король выглянул в окно, хотел что то такое дисциплинирующее скомандовать, но передумал и махнул рукой. — И все таки — почему она нас предала?

— Потому что она эльфийская принцесса, — невозмутимо ответил Стремглав. — И она мстит — не вам, не мне, а всему роду человеческому. Ведь она предала и Чизбург.

— Но почему?

— В память о тех, кого утопили в Гранитной Гавани наши предки. Не было никаких черных кораблей под синими парусами — были дырявые баржи. И много много эльфов набили в трюмы.

— Это вы от нее узнали?

— Не только от нее, сир. И у меня нет оснований не верить.

— У меня, представьте, тоже. Хорошо. Я дам вам с ней возможность бежать. А вот вооруженного отряда, увы, дать не смогу. Во первых, все надежные люди у меня наперечет. Во вторых, наши солдаты ее зарежут на первом же привале, вы и не углядите.

— Нет, сир. Больше никто и никогда не посмеет поднять на нее руку. Кроме того, за одно преступление дважды не казнят.

Бонжурский монарх как то странно посмотрел на Стремглава, но предпочел отвести взгляд и улыбнулся.

— Видите, капитан, с какой легкостью я нарушил данное вам слово, — сказал он. — А дальше, будет еще хуже — такова участь королей. И я рад тому, что мы расстаемся и ваши омерзительно честные глаза не будут наблюдать за моим неминуемым падением, которое почему то назовут возвышением… Наша молодость кончилась, капитан Ларусс. Мне предстоит укреплять свою державу, вам — завоевывать свою, и вы очень скоро забудете рыцарский устав. Какое счастье, что между Бонжурией и Посконией лежат леса и болота! Если повезет, постараемся сохранить мир между собой, но вот уже наследники наши вполне могут сцепиться…

— Ироня хотел пойти со мной, — сказал Стремглав.

— Не препятствую, — сказал король. — Чем меньше будет вокруг меня людей, помнящих нашу рыцарскую пору, тем легче станет моей совести. О бедный друг мой! Дa ведь после побега не только вашу возлюбленную, но и вас обвинят в предательстве!

— Мне дела нет до чести капитана Ларусса, — ответил Стремглав. — А моего настоящего имени все равно не сможет выговорить ни один бонжурец.

— Я дам вам денег на дорогу, — сказал король и пошел к сундукам — всю чизбургскую казну по его приказу перетащили в башню ратуши.

— Я не возьму ни гроша, — сказал Стремглав. — Вы и так сделали для меня слишком много, ваше величество.

Король тем не менее продолжал греметь замками.

— Но ведь должен быть в моей армии хоть один герой…

— Я не возьму ни гроша, — повторил Стремглав.

— Какова гордыня! — рассмеялся король. — Если вы откажетесь от награды, то я назло вам объявлю творцом победы самого последнего труса и подонка в своем войске — да хотя бы того же бастарда Полироля! Вам не обидно?

— Нисколько.

— Да, уж теперь то я вижу, что вы неминуемо станете королем, — нараспев сказал Пистон Девятый. — Ага, я так и знал, что обнаружу здесь нечто подобное… Но уж от этого подарка я не разрешу вам отказаться ни под каким предлогом.

Он подошел к Стремглаву и показал на раскрытых ладонях широкое колье из эльфийских самоцветов в виде цветов бессмертника — нынешние люди не умели так их обрабатывать.

— Это не для вас, а для прекрасной Алатиэли — пусть она никогда его не снимает, и пусть никто никогда не узнает, какой ценой был покорен Чизбург.

Им предстояла еще одна встреча, и последняя — через много лет.

ГЛАВА 18,



в которой рассказывается о том, как возникают из ничего беспорядки, могущие привести к крушению державы

Многие еще, к сожалению, думают, что народное восстание, бунт, мятеж, беспорядки и волнения очень легко поднять и возбудить. Некоторые ученые вывели даже условия, при которых может возникнуть благоприятная для смутьянов ситуация.

Но жизнь показывает совсем другое.

Бывает, что бунтовать начинают как раз не самые бедные и угнетенные. Бунтовать принимаются как раз тогда, когда наступает жизнь довольно обильная и спокойная.

Потому что стоит хоть чуть чуть снизиться уровню этой самой жизни, как человек немедленно звереет и готов за свое добро поднять на вилы и брата родного, не говоря уже о посторонних и незнакомых людях.

Пока по всей остальной Агенориде каталась туда сюда война, жители Посконии потихоньку на ней богатели, продавая воюющим сторонам зерно, сало, пеньку и лес для строительства боевых машин и кораблей.

Теперь даже у самых бедных земледельцев после всех болярских и хворянских поборов и податей оставалось на прожитье.

Округлились лица, заблестели глазки, разогнулись спины. Стали с большим размахом справлять народные праздники, число которых росло с каждым годом.

Даже про старца Килострата позабыли, поскольку светлое будущее, вопреки его пророчеству, тихонько наползало на Посконию из завтрашнего, а то и послезавтрашнего дня.

Старец, оставшийся без привычных подношений, чуть ли не каждую ночь раскатывал по бездорожью в своем удивительном экипаже, грозно оттуда завывал, свистел, улюлюкал, грозил всяческими бедами, мором, трусом и гладом.

Да хоть заорись ты, старая ворона, — все нынче стало людям до пихты и до ели.

Вволю наработавшиеся и насытившиеся посконичи спали крепко и без привычных тревожных снов.

Так что воротившемуся Стремглаву пришлось бы до конца жизни без толку скитаться по родной земле, рассевая искры желаемого мятежа и ожидая, когда же из искры возгорится пламя народного гнева; хотя нет, его попросту бы повязали обманом в первом же попавшемся селе и сдали властям на верную казнь.

Но как раз в первом же попавшемся селе все и началось.

Село называлось Светлые Рубежи, поскольку располагалось близ условной границы, отделяющей посконские леса от уклонинских степей.

Село принадлежало болярину Самовзводу, здоровенному нестарому еще мужчине, тяжко страдающему, по его положению, мерцающей аритмией, сумеречным состоянием сознания и перемежающимся плоскостопием.

Сумеречный болярин Самовзвод то и дело закатывал непробудные пиры для соседей, ни в чем не знал удержу, месяцами пропадал на охоте и выписывал несметное количество иноземных лекарств, разлитых по бутылям и бочонкам. Особенно помогали страждущему володетелю неспанские устрицы и неспанское вино херес — кстати, вопреки названию, очень хорошее и вызывавшее у больного стойкую, с утра пораньше, ремиссию.

Свою болярыню Самовзвод уже давно вогнал в гроб («Приняла кончину моя голубушка за вас, мужичье неблагодарное!»), чтобы не мешала жить и лечиться. На память от болярыни осталось единственное дитя — дочь по имени Теребила, подверженная падучей, стоячей, вертячей, лежачей, кусачей, кипучей, могучей, никем не победимой и множеству иных болезней, хотя подлинной ее хворобой являлась обычная нимфомания.

Теребила давно созрела для замужества, но Самовзводу все было как то недосуг, да и гордость мешала, поскольку был он не простой болярин, а порубежный, что по агеноридским меркам соответствовало маркграфу. Возможных женихов он то и дело отвергал — за худородство, за бедность, за незначительность недугов. С простым гайморитом или остеохондрозом к нему лучше было и не подступаться.

Но однажды среди многочисленных гостей затесался молодой хворянин Забалуй. Сомнительное хворянство его подтверждалось лишь жалкой недорогой справкой о хроническом педикулезе, хотя в качестве собутыльника и он годился.

Перезрелая Теребила подстерегла доброго молодца на сеновале. Мощью она удалась в батюшку, поэтому без труда сломила сопротивление размягченного хересом хворянина и до утра продержала его в плену, после чего коварный Забалуй сбежал по стрижански, то есть не прощаясь. Только следы его чернелись на первом, быстро растаявшем снегу.

Юбки у болярынь и болярышень пышные, поэтому никто ни о чем так никогда и не догадался. … Самым богатым в селе был, ясное дело, староста по имени Сиволап. Староста он был хороший, надежный, воровал в меру, соблюдал какие ни на есть правила. И от других требовал того же.

Обнаружив ранним утром на своем крыльце слабо вякающего младенца в коробушке, Сиволап возмутился:

— Да сколько можно?! Уже и так троих суразят чужих кормлю, так еще подбросили! Добро бы в голодный год, а то ведь рожи у народа трескаются, а все прибедняются! Ну, уж я эту мамашу выведу на свежую воду!

И, подняв подручных, пошел по избам искать виновницу, благо день был праздничный. Сиволапиха его вздохнула и принялась тем временем привычно обихаживать подкидыша.

Сиволап в поисках своих сильно не мудрил. Ежели у молодки либо девицы имеется в грудях молоко, а дитенка в наличии не наблюдается, то, значит, она и есть преступница.

Нравы в Светлых Рубежах простые, староста считается оком болярским, ему не возразишь. Сиволап ходил от избы к избе и, не чинясь, проверял всех подозреваемых, кроме столетних старух.

Светлые Рубежи — село большое. Слух о том, что староста бродит по домам и занимается огульным доением, побежал далеко впереди проверяющих. Люди стали собираться на площади посреди села, обсуждать случившееся.

И как раз в это же самое время в Светлые Рубежи въехали трое всадников — воин в иноземных латах, горбун на низеньком коньке и знатная, судя по одежде, красавица.

— Что тут у вас происходит, люди добрые? — спросил горбун.

— Да вот, изволишь видеть, староста молоко материнское ищет! — отвечали люди.

— Да на что ему молоко? Во младенчество впадает?

— Может, и так… Никого не пропускает, окаянный! Житья от него нет! (Как бы хорошо ни жили люди, а постороннему человеку им всегда есть на что пожаловаться!) Горбун глубоко задумался.

— А а! — вскричал он внезапно. — Понял! Плохи ваши дела, ребята, конец приходит!

— Это почему же? — ужаснулись сельчане.

— А вот почему: великий князь новый налог вводит! Будете теперь материнское молоко в столицу бочками отправлять!

— На что же оно в столице то?

— А вот на что: у великого князя в Столенграде народился младенец полиглот, он уже придворных кормилиц подчистую присосал и орет не по хорошему, еще требует! Всех подходящих баб согнали на княжий двор, а ему все мало. Вот и вышел указ, чтобы, значит, по всем селам и хуторам кормящих искать и гнать в столицу по этапу…

Поселяне заголосили.

Воин насупил и без того сросшиеся брови и тихо молвил:

— Ты чего несешь, Ироня? Кто же такому поверит?

— Помалкивай! Для тебя стараюсь! Это в ученом городе Плезире не поверят, а тут сойдет! — так же вполголоса отвечал горбатый.

— Таких младенцев не бывает! — возразил наконец кто то из толпы.

— Еще как бывает! — упорствовал горбун. — Мало того, после кормления то бабы помирают, поскольку младенец не простой…

— А какой же?

— А такой: это и не младенец вовсе, а Мироед маленький вновь на земле воплотился — молочка напьется, титьками закусит! Потом окрепнет, пойдет по белу свету всепоглощающим походом…

Мироедом люди давно уже только пугали малых детей — все знали, что сказочный Жихарь еще в старину так его в третий раз отделал, что неповадно будет снова вылезать, а тут — на тебе!

— Злосчастные мы! Пропали наши головы!

— Это верно! — орал горбатый. — Пропали, коли поддадитесь! Весь род людской пресечется! Вставай, честной народ! Над всей Посконией безоблачное небо!

— Чего ты городишь? Какое небо? Оно же все в тучах! — снова не выдержал горбунова вранья воин.

— Не мешай! Так всегда при мятеже кричать полагается! — ответил горбун.

К тому времени на площадь прибежал и встревоженный Сиволап.

— Разойдись! Не толпись! Кто тут народ мутит?

Народ дружно указал на мутящего его горбуна.

— Кто такие? — грозно вопросил староста.

— Мы то — кто надо! — подбоченился горбун. — А ты — прихвостень болярский, народа мучитель! Не дадим на поругание жен и дочерей посконских! Сколько можно? Хватит, натерпелись! Не поддадимся Мироеду! Небось болярских то дочек не трогают!

— Не слушайте их! — закричал Сиволап. — Они вас на бунт подбивают! Никто ваших жен и дочерей не мучит, это я их на молоко решил проверить, поскольку…

— А? Что я говорил? Все сходится! — радостно завопил горбун. — Все они заодно! Мало им кровушки нашей — молоко потребовалось! А нашим детям — голодной смертью помирать?

Никто такой судьбы своему потомству не желал.

— А тебе, болярин, стыдно должно быть! — укоризненно сказал староста, обращаясь к воину. — Уйми своего слугу! А не то сейчас с коней поснимаем!

— Это не болярин — это владыка ваш законный, король Стремглав Первый Посконский! Он ничем не болен, только здоров, чего и вам желает! Он нас поведет на столицу. Мироеда убивать! А начнем с вашего болярина!

Речи горбуна возымели, в конце концов, действие: кто то огрел старосту добрым кулаком по голове, не помогли и пособники.

— Вот так! — похвалил горбатый. — Это дело! Вылечим болярина от всех болезней, а землю его разделим! Земля — селянам! Вода — рыбарям! Воздух — легким! Огонь — врагам! Кузни — кузнецам! Гончарни — гончарам! Бондарни — бондарям! Солеварни — солеварам! Сыроварни — сыроварам! Шароварни — шароварам! Богадельни — богаделам! Живодерни — живодерам! Винокурни — винокурам! Кумирни — кумирам! Швальни — швали! Пашни — пахарям! Голубятни — голубям! Гусыни — гусям! Сударыни — сударям! Княгини — мужикам! Героини — героям! Спальни — спящим! Готовальни — готовым! Наковальни — молоткам! Гордыни — гордым! Твердыни — твердым! Красильни — красивым! Цырюльни — цырюлым! Пустыни — пустынникам! Овины — овинникам! Подворотни — кому подвернется! Говорильни — ораторам!

Воин и красавица с изумлением глядели на горбуна, а он все говорил и говорил без передыху, обещая всем — все.

И от этих пламенных бесконечных речей появились откуда то в толпе топоры, поднялись над головами вилы и косы, рожны и цепы, коромысла и лопаты, серпы и молоты, мечи и копья, луки и стрелы…

— Нет! — вскричал горбатый. — Мечи и копья, луки и стрелы в бою добудем!

Мечи и копья, луки и стрелы, будучи явно вымышленными, тут же исчезли.

— Посылайте гонцов в иные села и деревни! — продолжал горбун лютовать. — Всех оповестите! Всю Посконию подымайте! Мир хижинам — война стриженым! Мир хатам — война брюхатым! Мир избенкам — война шестеренкам! Мир землянкам — война лесбиянкам! Мир домикам — война гомикам! Мир саклям — война спектаклям! Мир ярангам — война каперангам! Мир чумам — война Кучумам! Мир вигвамам — война самым самым!

По такому случаю — и весьма кстати — вдруг стало видимо далеко во все концы света. Вдали засверкала великая река Вобла, впадавшая в ядовитое Синильное море. Бывалые люди узнали и беспечальный город Кислородск, и мрачный Скелетовец, и Вышний Торчок, и Генеральные Воды, и степи Предсердия, и Черствые Леса, и Косогорье, и Обитые Пороги, и Чушкино Болото, и обильную вином Смуглянию.

— А то что такое? — допрашивал собравшийся народ старых людей, указывая на далеко мерещившиеся в небе и больше похожие на облака серые и белые верхи.

— То Воробьевские горы! — говорили старые люди. — Там бьют по ночам кровавые ключи, там в урочный день собираются седые воины и вспоминают прежние победы… Раньше звались те горы Жупеловскими, а как узнали, что настоящее имя Жупела — Воробьев сын, так и стали они Воробьевскими.

И, главное дело, по всем этим градам, весям, чащобам, болотам и лугам бегали туда сюда люди, потрясая подручным инструментом и готовые решительно на все.

— Как это тебе удалось? — с ужасом спросил Стремглав у Ирони.

Вместо ответа горбун извлек из седельной сумки толстую потрепанную книгу на старобонжурском.

Это был перевод прославленного труда, принадлежавшего перу самого Кавтиранта Багрянорожего. Книга называлась «Как избавиться от соперников и самому стать императором, умудрившись при этом умереть в своей постели глубоким старцем».

Книга сия, будучи перетолмачена на все письменные языки мира, в свое время приносила империи Эбистос не меньший доход, чем чужие завоеванные земли. Мелкие царишки и князьки, одолев первые десять страниц, сразу же начинали возводить собственную империю, но вот ни у кого почему то не вышло.

— А у нас выйдет, — сказал Ироня. — Во первых, я всю книгу прочел до точки. Во вторых, они же для себя старались, а я для тебя. Должно получиться. Думаю, у меня выйдет не хуже, чем у тебя в подвалах Чизбурга… Главное — огонек вовремя поднести.

ГЛАВА 19,



в которой, вопреки всему, действительно все удается, а также объясняется, как помазывают на царство и отчего золотуха всегда предпочтительнее поноса

… Впрочем, о Посконском Перевороте написано уже так много, что не стоит приводить здесь всех его подробностей и обстоятельств.

Желающие освежить память об этом славном событии могут обратиться к трудам древних и современных сочинителей: «Зарево над Воблой», «Обалденные дни», «Болярское лечение, или Хворянья погибель», «Хождение по трупам», «Железный потоп», «Белая братия», «Как достигалась цель», «Как добывалась соль», «Как унималась боль», «Как сочинялась быль», «Посконармия», «Человек с дубьем», «Первым идет Горбатый», «И на Диком океане»…

К великому сожалению, все вышеуказанные сочинения созданы были отнюдь не по горячим следам событий, а много позже, когда в Посконии возродилась кое какая грамотность.

Когда был без боя взят Столенград (княжеская дружина охотно перешла на сторону восставших), сразу же зашевелились соседи, у которых оказалось множество претензий на посконские земли.

Стремглав повел дружину к рубежам — защищать и отстаивать, а все хозяйство оставил на Ироню, поскольку от безгласной Алатиэли толку не было.

— Что же это за королева будет? — возмущался Ироня. — Как она собирается молчком царствовать?

— Ничего не поделаешь, — вздохнул Стремглав. — Я обещал сделать ее королевой — стало быть, должен исполнять. И вообще, нам обратной дороги нет. А ты смотри, чтобы зря столицу не разоряли. Сбереги, что можно еще сберечь…

Когда же победоносное воинство с песнями воротилось в столицу, оказалось, что в ней теперь нельзя найти ни болярина, ни хворянина…

— Вы что же, их всех перевешали? — с ужасом спросил Стремглав.

— Зачем только перевешали? — с достоинством возразил ему тощий мужичонка с козлиной бородкой и в долгополом кафтане. — Не только перевешали. Мы ведь не без понятия! Мы широко мыслим! Мы их и вешали, и жгли, и топили, и на кол сажали, и колесовали, и четвертовали, и шинковали, и пасынковали, и лущили, и дробили, и собаками травили, и медведями разрывали, и стрелами прободали, и ножами резали, и топорами рубили, и со стен сбрасывали! Народ от своих врагов подчистую отделался! Время такое без тебя, батюшка, было: тревожное, грозовое время! Кругом враги да изменники! Как же было им жить остаться?

— Ты куда смотрел? — набросился Стремглав на Ироню.

Тот стоял, потупившись, и, казалось, даже горбы у него увеличились, совсем пригнув к земле.

— А наместник твой, бесстрашный Ироня, не в себе стал! — оправдал горбуна козел мужичонка. — Он как первый горящий терем узрел, так и давай хохотать! Мы так поняли, что по нраву ему это, — а значит, и тебе должно быть по нраву. Хохотал до тех пор, пока не сомлел. Полежит, отдохнет, очередной пожар увидит — и снова смеется одобрительно, покуда не упадет! А мы вашей воле не ослушники! Ты теперь у нас единственный и болярин, и хворянин, и всякое прочее начальство!

Стремглав схватился за голову.

— Что же я, дурак, наделал! Верно, правильно пел трубадур Бешамель: «О, не мечтай — мечта и сбыться может!» Царить мне теперь над развалинами, королевствовать над пепелищем…

— Что сделано, то сделано, — подал голос Ироня. — А по книге императора Кавтиранта — и вообще все правильно сделали… Но ты совсем то уж не расстраивайся: боляре да хворяне в большинстве своем убежали за пределы державы. Будут там себе тихонечко заговоры плести, вторжение готовить, друг друга за твои победы виноватить…

Так все по его слову и получилось.

Если о походах и победах Стремглавовых написано много, то о том, как строил и ставил он свою державу, из старых книг узнать почти невозможно. Как то не любят сочинители наши описывать долгие труды и повседневные заботы. Отговариваются тем, что им, видите ли, скучно.

Можно подумать, что читателям не скучно.

Из за этой скуки и получается, что каждое поколение учится на своих собственных ошибках…

Но первым то делом надлежало стать королем, хоть и мужицким. Надлежало, как тогда выражались, помазать Стремглава на царство.

Выражение это пошло вот откуда.

Во всякой агеноридской державе при смене владыки подданные принимались неистово спорить (или, по бонжурски, заключать пари): станет или не станет претендент на престол монархом?

Так и говорили: «Помажем, что Стремглав (или Пистон, или Вертинант, или Муркок баши) заделается нашим государем?» И, ежели соискатель своего добивался, то и величали его впоследствии помазанником.

Процедуру помазания должен был проводить самый знатный и уважаемый в стране человек.

Им, конечно, оказался старец Килострат. Стремглав лично ездил к нему в пещеру, уговаривал. Килострат кобенился для порядку, пенял, что в последние годы его едва не уморили голодом неблагодарные посконичи.

Помазание совершалось ночью — таков уж был обычай Килострата. Днем гроб на семи колесах не ездит: вы только представьте себе, что среди бела дня по дорогам разъезжают гробы на семи колесах!

Старец торжественно восстал из гроба прямо посреди площади, напротив бывшего княжьего терема. Стремглав подошел к старцу и смиренно преклонил голову.

— Что выбираешь — понос или золотуху? — громогласно вопросил Килострат.

Опять же по обычаю, помазанники агеноридские, взойдя на престол, обретали чудесное свойство лечить наложением рук одну из двух вышеуказанных болезней. Пошло это еще от первой бонжурской династии Косматых королей.

И Косматые короли, и преемники их, и преемники преемников, и вообще все престолопросители неизменно выбирали золотуху.

Потому что если выбрать понос, то ко дворцу будет не подойти: ведь далеко не всякий болящий успеет добежать до исцеляющих королевских дланей.

Кроме того, поносу все возрасты покорны, а золотухой страдают в основном дети — тут и собравшемуся народу умиление, и для монаршей безопасности выгода: от ребенка беды не ждут, он кинжалом не пырнет. Хотя, бывало, и карликов подсылали…

Стремглав не стал нарушать традицию, выбрал золотуху.

Килострат помазал его родной землей, спрыснул ключевой водой, обмахнул вольным посконским воздухом при помощи лопуха и слегка припалил королю бороду лучиной, занявшейся от живого огня.

Теперь было крепко.

Теперь Стремглав мог своей волей определять и раздавать земельные наделы своим сподвижникам, даровать им громкие титулы или обидные прозвища, казнить и миловать.

Он сразу же казнил козлобородого мужичонку, по мудрому Ирониному совету обвинив его во всех произведенных народом зверствах, и помиловал на радостях все остальное население Посконии.

— А тебе быть майордомом! — сказал он Ироне.

— Вот уж нет! — ответил Ироня. — Поищи дурака у тебя майордомом быть.

— Ну, коннетаблем, — уступил король.

— Не буду и коннетаблем. Ни маршалом, ни церемониймейстером, ни тайным советником, ни явным приспешником, ни кравчим, ни ловчим, ни постельничим, ни стольником, ни спальником, ни подстаканником, ни набалдашником! Дураков нет!

— Кем же ты быть желаешь?

— А вот как раз дураком быть и желаю. То есть шутом, паяцем, гаером, потешником, клоуном последним!

— Это почему? При твоих то заслугах!

— Жить привык, вот почему. Короли же казнят и герцогов, и графов, про баронов уж молчу, и советников не милуют, и маршалов опале подвергают. А шутов никто не трогает, потому что это позор для владыки. Свои же засмеют. Только не вздумайте меня Рыгалетой дразнить, мало ли что горбатый!

— Хитер ты, старый товарищ…

— Тем и жив! — похвалился Ироня.

— Ты то жив… А я вот — еле жив, и ума не дам, как теперь поступать. Что в книге Кавтиранта сказано?

— В том то и беда, что ничего не сказано! Не дожил бедолага до преклонных лет, я в летописях узнавал. Оттого и книга его неполная…

— Что же с ним случилось?

— Обычное дело — родной племянник Полиамид зарезал и сам на трон империи Эбистос водрузился.

— Так может, хоть он описал устройство крепкой державы? — не терял надежды Стремглав.

— Конечно, описал. Только не все. Его книга называется «Развал и схождение державы, или Как зарезать родного дядю ради восшествия на престол, а потом взять и сделаться владыкой мира».

— Так читай! — воскликнул в негодовании мужицкий король.

— Изволь! — откликнулся Ироня и представил пред королевские очи тоненькую тетрадку: — «Взять обыкновенный кухонный нож и мелко мелко нашинковать…» Тьфу ты, дальше буквы плесенью поело! А все ты — торопился, заставлял в болотах ночевать! Да ты не расстраивайся, надежа, он недолго правил: его беглый солдат Бука Срамотянин, жены Полиамидовой полюбовник, собственными руками задушил, и вот он то и правил мирно и покойно полсотни лет. И порядок при нем был!

— Так доставай же книгу, составленную этим отважным воином!

Ироня развел руками.

— Неграмотен был, сей Бука, неграмотным и помер. Все, бывало, любил повторять: «Если прочтешь много книг, императором не станешь!» — Да мне и не надо много! — в отчаянии вскричал мужицкий король. — Мне бы хоть одну, но толковую! Ты же сколько мне хвастался, что всю литературу подготовил и законспектировал!

— Эх, Стремглавушка! О том, как державу развалить и самому на престол воссесть, целые библиотеки написаны! А вот что дальше делать — тут уж каждый сам разумей…

Стремглав потянул меч из ножен:

— Ну, покуда ты еще не шут, а воин…

Воин Ироня шмыгнул под стол. Столешница была надежная, и карающий меч в ней застрял.

— Давай на бонжурский перейдем! — закричал Ироня. — А то на родном то языке мы не договоримся никогда!

От такого неожиданного предложения гнев Стремглава оторопел и утих.

— Извольте, любезный, — молвил он по бон журски. — В вашем предложении, несомненно, что то есть…

— Я не сомневался в его конструктивности, — сказал Ироня и вылез из под стола, норовя, однако, держаться подальше от плененного деревом клинка. — Прежде всего обратимся к опыту самой Бонжурии — ведь при всех недостатках ее правителей эта страна умудрилась просуществовать немало веков…

— Основой бонжурской державы всегда был укрепленный замок, господствующий над окрестностями, — сказал король Стремглав. — У нас недостанет камня для такого количества построек.

— Возведем деревянные! — не замедлил с ответом горбун. — Коль скоро в Посконии, по мнению наших зарубежных друзей, существуют деревянные печи, отчего же не быть и деревянным замкам и цитаделям? Никого во всем мире это не удивит.

Стремглав задумался. Потом сказал:

— Кроме пожарных. Наш верный народ прискорбно небрежен в обращении с огнем.

— Будем крепить пожарную безопасность! — сказал Ироня.

— И где же мы найдем такое количество пожарных?

— Эти обязанности возложим на дружинников. Топор же и в бою топор, и на пожаре. К пике недолго приделать крюк — вот вам и багор. А шлемы у воинов велим делать конусовидные, с ручками, чтобы при нужде заменили ведра! Все гениальное просто, ваше величество.

— Если бы вдобавок еще все простое было гениальным! — вздохнул Стремглав. — А кто заменит ненавистных народу боляр и хворян?

— Мы восстановим эти сословия, государь! Только слегка изменим имена. Пусть будут, скажем, бояре и дворяне. То есть одну букву изымем, одну заменим. И новые имена заодно будут напоминать людям о славном прошлом…

— А если они сызнова примутся угнетать народ? — нахмурился король.

— Не примутся! — уверил его горбун. — Они же сами из мужиков! То есть из пейзан! Помня прежние страдания, они никогда не допустят повторения мрачного прошлого. У нас будет неслыханное, небывалое государство — вполне бонжурское по форме и глубоко посконское по содержанию…

— Граф де Пинай… Маркиз Громилушка… — попробовал на слух новые звания мужицкий король. — Герцог Новокаргинский… Вид замка Стоспосовка… Не станут ли соседи смеяться над нами, мой бедный друг?

— Пусть только попробуют! Да будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает! Наши войска живо окоротят насмешника! Кроме того, вы владеете секретом чудовищной громобойной смеси…

Стремглав потупился.

— Увы, дружище, — сказал он. — Я до сих пор знаю только, что в ее состав входит селитра, — и все. После моего факела в подземельях Чизбурга не осталось ни крошки этого вещества. А в Посконии, пожалуй, с твоего попустительства не осталось ни одного грамотея — я уже не говорю об ученых.

Но для Ирони не было препон.

— Своим умом рано или поздно дойдем! — уверенно сказал он. — А покуда я буду рассылать мальчишек по болотам с особым заданием…

— Каким? — изумился Стремглав.

— Мальчишки станут поджигать болотный газ, — объяснил горбун. — Все равно это их любимое занятие. Грохоту и пламени будет предостаточно. Соседи же станут думать, что мы производим успешные опыты, и остерегутся. Кроме того, ведь и ваш венценосный брат Пистон Девятый дал клятву о ненападении, да продлятся его дни… А держава наша для острастки будет зваться Гран Посконь!

Тут горбун так разошелся, что велел принести вина — вернее, браги, разлитой в фигурные бонжурские бутылки.

— Каков букет у этого бражоле! — воскликнул он, отхлебнув из горлышка, и скривился.

— Нет, я, пожалуй, предпочту совиньон, — сказал король, и горбун щедро плеснул ему в ковшик из той же бутылки.

Мутный духовитый совиньон несколько рассеял мрачные мысли и предчувствия мужицкого самодержца, но он все же попытался вытащить меч из столешницы. Только дерево было доброе, выдержанное.

— Твое счастье, шут гороховый, — сказал король. — Это надо же — Гран Посконь!



ГЛАВА 20,



в которой обильно цитируется знаменитая книга знаменитого путешественника

С течением времени название это прочно утвердилось на картах мира, заменив собой прежнюю оскорбительную пустоту и хулительную надпись. Узрев, что местность сия, оказывается, населена, туда устремились путешественники и купцы — вернее, те, кто совмещал эти два занятия. … Славный неталийский негоциант Гнидо Кувырканти происходил из не менее славного города Весь На Понтах. Такое имя городу было дано потому, что мостов (а мост по ненашему понтом зовется) было в нем многое множество. Еще малым мальчиком смышленый Гнидо был взят своими дядьями в дальний торговый поход и дошел со своим караваном до самого края света. Убедившись, что там ничего особенного нет, странники при большом барыше повернули обратно и с огромным удивлением обнаружили на пути своем совершенно новую державу.

К счастью для потомков, молодой Кувырканти по дороге домой вынужден был задержаться в немчурийском городке Плюхене по причине пьяного дебоша. Плюхенский судья отмерил дебоширу ровно две недели тюрьмы и еще один день. И как раз там, в сыром подвале, юнец от нечего делать рассказал грамотному сокамернику историю своих странствий. Грамотей, не будь дурак, занес воспоминания изготовленными из тюремных насекомых чернилами на чистую портянку, а потом смог вынести оную за стены узилища.

Из портянки получилась целая книга.

Читатель может посетовать, что в нашем повествовании книги появляются подозрительно часто. А что делать? Откуда черпать сведения о днях минувших? Не из головы же их выдумывать, вводя в заблуждение достойных людей?

Самое скверное свойство истории состоит в том, что она, представляющая собой одно сплошное преступление, предпочитает не оставлять живых свидетелей, рано или поздно устраняя каждого.

Так вот, книга Гнидо Кувырканти получила название «Обо всем на свете, или За что купил, за то и продаю». Посконии там отведено особое место, поскольку никто о ней ранее не сообщал — если не считать, конечно, баек про деревянные печи.

К сожалению, некоторые омрачающие душу источники гласят, что негоциант Кувырканти нигде далее плюхенской каталажки не бывал, а выдумал все из своей собственной небольшой головы…

"… Страна, Гран Посконью именуемая, самой природою отделена от всех прочих царств государств. Летом нельзя в нее въехать, поскольку окружена она болотами столь зыбучими, что в них тонут даже лягушки и водомерки. Зимой же стоят такие крепкие морозы, что всякий, кто отважится справить на улице малую нужду, немедля примерзает к земле и в таком положении остается до весны, помалу оттаивая и возвращаясь к жизни. Сроду бы тому не поверил, когда бы не видел людей, через сие прошедших.

Весной же и осенью к помянутым несчастьям прибавляется бездорожье.

Народ, эту землю населяющий, выглядит вот как: имеют по две ноги и по две же руки, а на головах имеют по два глаза, и рот, и прочее, что полагается. Глазами они смотрят, ртом едят и говорят на своем варварском наречии да еще кладут туда пищу, перетирая ее притом зубами и глотая в желудок, и тем живы бывают. Носом они дышат, пропуская воздух через два отверстия, ничем не отличимые от обычных ноздрей.

Детей у них, скажу вам, бывает премного, а получаются они следующим образом: парень с девкою либо мужик с бабою закроются в доме или отойдут в кусты, но подглядывать за собой не велят. За этим надзирает их владетельный сеньор, обходящий дом либо кусты с колотушкою и отгоняя любопытных. Таким причудливым образом здешняя знать осуществляет свое право первой ночи.

Главный город их называется Столенто, и вот он каков: все постройки из дерева, хотя бы и царский дворец. Дерево это не горит и не гниет, потому что долгие годы пролежало в воде и там обрело крепость камня.

В царском дворце на полу вместо ковров выращивают разноцветный мох, и выходит очень прекрасно и красиво.

Есть у них некий напиток, название которого я позабыл, потому что он имеет свойство отшибать память. Этим напитком всяких гостей угощают, скажу вам, вдоволь, ибо могут среди странников оказаться соглядатаи иных держав. Отказ же от угощения почитают за великое оскорбление, а во время застолья то и дело справляются у гостя, уважает ли он хозяев. Жапождавшему ш утвердительным ответом жапрошто могут врежать по жубам.

Женщины здешние хороши и прекрасны, но суровы к гостям; когда попытается иноземец к ним прикоснуться, с силою толкают его в грудь и величают заморским сморчком и недомерком. В том сам убеждался многажды.

Любимое занятие у жителей есть медвежья охота, а ведется она вот как: охотник выходит из дома, садится на лавку и ждет, когда по улице пройдет медведь, а уж потом встает и начинает с тем медведем бороться голыми руками, увещевая зверя к покорности.

Синьоры здешние ничем не отличаются от простолюдинов, и немудрено, поскольку посконская знать еще молода и не завела себе обычаев. Говорят они вроде бы по бонжурски, но понять, скажу вам, ничего не возможно.

Здешний государь держит свой двор тоже на бонжурский лад, и одеваются придворные по последней плезирской моде.

Царь велит звать себя королем, кличут его Стремглав Бесшабашный, и вот он каков: храбрый, толковый и удалой. Жители его почитают, называя красавцем, умницей, извергом и душегубом одновременно.

Весь день он проводит в непрестанных трудах, исправляя то, что натворят за ночь его нерадивые помощники. Прозвище свое он получил оттого, что за всяким родившимся замыслом, минуя рассуждения, у короля немедленно следует дело.

Супругу государя никто не видит: живет она, надо вам знать, в высокой деревянной башне под сильной стражей. Ходит слух, что она безмолвна и безумна, но король души в ней не чает и шлет в башню богатые подарки, для чего скупил, не торгуясь, весь мой товар: курыханские шелка, осмийский жемчуг, хантайскую бирюзу.

Особенно же охотно расхватали у меня в этом городе то, что и не чаял продать: разноцветные картинки, вывезенные из Плейбоя, Пентхауза и Хастлера. Странно мне, что эти простые сцены из повсеночной жизни вызывают у местных жителей удивление и веселый смех.

Государь принял меня ласково и говорил со мной на моем родном языке. Я пожаловался ему на суровость здешних красавиц. Вместо ответа он велел принести зеркало и посоветовал в таких случаях соблазнять девиц с помощью особых местных пирожных, именуемых пряниками, да еще теми семенами, из которых давят постное масло.

Пребывает государь в великой печали, и не диво: супруга его неизлечимо больна, и толкуют об этой болезни разное. Должно быть, и не болезнь это вовсе, но чары, наведенные неким завистливым волшебником. Других жен при короле не водится, ибо он изволит хранить своей даме рыцарскую верность. Каждую ночь он поднимается в башню по веревочной лестнице, исполнив перед тем у подножия сладкозвучную песню.

Королева живет в башне оттого, что не раз пыталась, в помрачении рассудка, бежать неведомо куда.

Детей у государя нет, и оттого печаль его усугубляется…"

ГЛАВА 21,



которая, вопреки логике, продолжает самую первую главу

… — Супруга твоя рожать изволит!

— Что ж ты сразу то, старая… Эх х!

Король Стремглав живо соскочил с трона и огляделся. Бросать иноземных послов было неприлично, а оставить их не на кого — гран посконские конты, виконты и ледюки владели бонжурским не лучше бабки Чумазей, а толковая придворная молодежь еще не подросла.

— Ироня!

Не торопясь, с достоинством приблизился горбатый шут. Одет Ироня был, вопреки своему званию, неброско: черный кожаный камзол, широкие синие шаровары, заправленные в полусапожки, на голове черная же шляпа с узкими полями, напоминающая перевернутый котелок, — без перьев, с одним единственным бубенчиком. Да и тот не звенел.

— Я весь внимание, сир! — сказал горбун и небрежно поклонился, не обнажив головы.

— Ох, прибью я тебе эту шапочку гвоздем, дождешься у меня! — пригрозил король. — Займи покуда чем нибудь гостей, я вынужден отлучиться…

— Все секретничаете, сир? — ухмыльнулся Ироня. — Между тем слухи плодятся в неимоверных количествах…

— Какими бы ни были эти слухи, они предпочтительней правды, — вздохнул Стремглав. — Только не вздумай, как в прошлый раз, этот дурацкий боулинг затевать — и так во дворце теперь целого горшка не найдешь…

— Нет, я их сейчас в звездобол играть выучу… Государь, неужели?.. Я имею в виду — королева…

— Да, только помалкивай, пока я не вернусь…

Башня, в которой текли дни заточенной королевы, была самым высоким строением в городе. И все, что в этой башне происходило, являлось строжайшей государственной тайной.

В Бонжурии, к примеру, рожать наследника полагалось на людях, в присутствии выборных из народа, чтобы в законности прав дитяти на трон никто не сомневался — мало ли найдется желающих подменить младенца или устроить какую другую каверзу.

Но Стремглав, перенимая все остальные обычаи бонжурского двора, такой роскоши себе позволить не мог.

Он не представлял себе, кого может произвести на свет Алатиэль после всего того, что случилось с ними в Чизбурге. Ладно, если просто дурачка… Или дурочку…

Король боялся сейчас так, как не боялся во время самых безумных атак и вылазок. Даже в те краткие дни, когда ему пришлось быть чизбургским палачом…

Но он еще и надеялся, что после родов королева вернется в ум, а может быть, даже и заговорит.

Бабка Чумазея, она же фрейлина Инженю, вприпрыжку поспевала за ним.

Король выбежал из дворца потайным ходом, не прихватив и стражников. Совсем ни к чему ему были лишние глаза и языки. Удача, что и без того все столенградцы нынче толпились на площади, где по случаю приезда иноземных гостей накрыли столы с дармовым угощением и мутным пахучим совиньоном в огромных кадках. Поскольку уже стемнело, пировали при факелах.

Основание башни было каменное, и внизу же располагался надежный караул. Стремглав самолично запирал железную дверь на трое суток, а единственный ключ хранил на груди.

Дверь и открывалась раз в трое суток — во все остальное время в башню можно было проникнуть только по веревочной лестнице, которую бессменно приставленная к королеве повитуха сбрасывала лишь для двух людей — самого Стремглава и бабки Чумазеи. Когда фрейлина Инженю карабкалась наверх с гостинцами для королевы, у подножия башни обычно собиралась толпа, поскольку своего театра в Столенграде пока что не завели. К счастью для бабки, лестница вверху наматывалась на колодезный ворот, и сердобольная повитуха пособляла своей знатной товарке.

— Лестницу! — рявкнул король.

Потом подождал и еще рявкнул.

Над дверью горел хороший большой фонарь, и опознать владыку сверху не составляло труда.

Чем бы ни была занята повитуха, сбросить трап для нее было мгновенным делом. Да ведь там еще и горничная имелась…

— И и и и! — завизжала фрейлина Инженю.

Визжала она потому, что никакой горничной наверху уже не было. Горничная лежала здесь, внизу, и веревочной лестницей она явно не воспользовалась…

Стремглав похолодел. Вроде бы трудно чем нибудь испугать здоровенную посконскую девку до такой степени, чтобы она с немыслимой высоты и по доброй воле…

Ключ загремел, пытаясь угодить в скважину.

— Пьете, ухоеды?!

Караульщики — четверо серьезных, немолодых мужиков, самолично королем отобранных, — и впрямь пороняли свои косматые сивые головы на столешницу.

Но в бочонке посередь стола содержался не совиньон, не бражоле, не блефурье и не сенсимеон, а обычный квас.

Вот только закуска в мисках была необычная. А ля покойный мэтр Кренотен была закуска. Все по отдельности. Даже глаза…

Горничной еще повезло.

Король вытолкнул обомлевшую фрейлину Чумазею за дверь:

— Как придешь в себя, вели оцепить башню и никого не впускать.

Загремел толстенный засов.

Пути наверх было двести ступеней — ни больше, ни меньше. Бабка Инженю все равно бы туда только к утру добралась.

На рассвете железная дверь открылась.

Король вышел из башни, держа на вытянутых руках большой деревянный ларец, украшенный магическими рунами. Чумазея сроду не видела такого в покоях королевы. Стремглав поставил ларец на землю и запер за собой дверь.

Тело несчастной горничной уже унесли.



ГЛАВА 22,



в которой произносится большое количество тостов при почти полном отсутствии закуски

Шуту хорошо — ему все можно, он веселый сирота среди серьезных семейных людей.

Вот министру, казначею, полководцу было бы не с руки сидеть в кабаке с послом иной державы — могут заподозрить в сговоре, даже если эта держава считается дружественной. На то к министрам, казначеям и полководцам приставлены особые люди, и это водится даже в такой бесшабашной стране, какова Гран Посконь. И не хотели, да пришлось завести таких особых людей. Чаще всего под видом толмачей.

А шуту все можно. И толмача ему не нужно.

И с бонжурским послом они знакомы давным давно: Пистон Девятый назначил на эту должность графа де Кадрильяка, некогда юного оруженосца, что сопровождал будущего бонжурского монарха в опасном пути из Варягии в Бонжурию, а также во всех прочих походах. Так что это была встреча старых боевых товарищей комбатантов.

Не одни они — вся столица гуляла, оплакивая гибель королевы и радуясь рождению наследника.

— Признаюсь, дружище, я не узнаю нашего доброго капитана Ларусса. В проклятом Чизбурге его словно подменили. У вас в народе ходят упорные слухи, что он обезумел, ворвался в башню и перебил там всех, включая свою королеву…

— Ну, всех слухов не переслушаешь, — сказал Ироня. — Про эту башню и раньше говорили, что там неладно. Голоса какие то, свечение по ночам… Но не верится мне, граф, чтобы мог он поднять руку на Алатиэль. Да и за пьянство на посту он никого смертью не карал. По морде — это да, у него на это дело рука легкая. То есть тяжелая, но все равно легкая. Вернее, скорая. И уж подавно не стал бы он глумиться над телами.

— А что говорит сопровождавшая короля дама?

— Бабка, что ли? Да она и до того была глупа, а тут и вовсе спятила.

— И все равно он вел себя весьма странно. Отчего никто не видел останков королевы? Почему наш венценосный друг никого не впускал в башню? Почему он самолично оборудовал усыпальницу?

Ироня пожал плечами.

— Может быть, не хотел, чтобы народ видел ее искаженное муками лицо, — откуда нам знать?

— Как, однако, чувствительны в вашей стране сыновья шорников!

— И не говорите, ваше сиятельство.

— Но вам то, вам то он мог сказать правду — как это водится между старыми друзьями?

— Шутам, граф, короли доверяют даже охотнее, чем друзьям. И тем не менее я знаю обо всем этом не больше, чем вы.

— Там, говорят, была еще одна женщина…

— А а, повитуха? Так ее сослали за Можай. С пожизненной пенсией. Так, во всяком случае, объявили. И семьи караульщиков получили хорошую виру, и родня горничной…

— Что такое Можай? — спросил Кадрильяк.

— Никто не знает, что такое Можай, — сказал Ироня. — Но оттуда как то не принято возвращаться. Баба была одинокая… А может, и прибил он ее сгоряча, что плохо со своим делом справилась… Закопал где нибудь в склепе… Хотя не верю я в это. Да и незачем нашему другу Пистону знать все эти страшные подробности. У него своих ужасных тайн хватает. То ли мы про вашу Фалалеевскую ночь не слышали?

— Навет! Это была чистая политика! Внутреннее дело Бонжурии! Никакой магии! — возмутился граф де Кадрильяк.

— Разумеется, перерезали всех мотоботов — вот уж где политика! Река Солома, говорят, кровью текла! Ну да это ваше дело, мы в него не вникаем — и ждем взаимности.

— Вот вот! — обрадовался Кадрильяк. — И я говорю о взаимности! Давайте обменяем одну государственную тайну на другую.

— Давайте! — сказал горбун и наполнил кружки настоящим бонжурским вином из посольских запасов. — Да вы угощайтесь, граф, не чинитесь!

Граф несколько оторопел, но кружку осушил.

— Самое главное для посла — пить не пьянея! — сказал Ироня и снова взялся за кувшин. — Для солдата это умение не суть слишком важно, но для амбассадора — о! Но я вас живо научу. После первой у нас не закусывают, то же самое и со второй. Только после третьей можно позволить себе один — один! — ма аленький соленый грибок. Не больше!

Посольская наука удавалась графу на удивление хорошо. Он узнал, что в Гран Поскони принято ослаблять действие вина с помощью обычных застольных прибауток.

— Сие есть ейролингвистическое программирование! — похвастался Ироня и провозгласил: — Ну, за Стремглава за отца, за Кренотена мертвеца! И пошло:

— Пей по всей, да примечай гостей!

— Рюмочка златая, ты откуда? Да с Алтая! А паспорт есть? Нема! Вот тебе и тюрьма!

— Рюмочка чумаза, ты откуда? Я с Кавказа! Руки к стенке, ноги врозь — ничего, пройдешь авось!

— Рюмочка затейна, ты откуда? С Лихтенштейна! А имеешь ли визу? Нет? Так и ступай книзу!

— Рюмочка медна, вино держать вредно, а мы ее вот — и в рот!

— Рюмочка железна, пить дюже полезно! Укрепляет печень, коли заесть нечем!

— Рюмочка из стали, пить мы не устали! Здоровит желудок, не мрачит рассудок!

— Рюмочка из бронзы, отвлеки от жизненной прозы! Чтоб звон стоял и дети были!

— Рюмочка алюминиевая, не пройди помимо нее! На горе вражьих стай чарку опростай!

— Рюмочка хрустальна, пьем, товарищи, за Сталина бальзам из вольного Таллина! И за друга Веллера тоже выпить велено!

— Рюмочка спиртного, ты откуда? От Смирнова! А есть ли медали? Ну, только тебя и видали!

— Рюмочка красива, ты откуда? С Тель Авива! Ну, за Ивана царевича, за Арона Кеглевича!

— Кьянти два стакана, вы откуда? С Ватикана! Ну за папу римского, за вертухая Нарымского!

— Кальвадоса два бокала, сколь ни пей — все будет мало! Выпьем за Ремарка, чтоб стоял, как Триумфальная арка!

— Две стопки виски сердцу дороги и близки! Есть в брюхе место выпить за Хемингуэя Эрнеста!

— Коньяк «Камю» наливать кому? Хоть он и верблюд, а люди его пьют!

— Бренди два ковша, вы откуда? Из США! Так подвинься, душа! Буш тому в глаз, кто не выпьет за Техас!

— Две кружки кваса, да вы тоже из Техаса? Квасом запивай, а про джин не забывай!

Как раз на квасе посол Бонжурии и поломался, начал размахивать длинным указательным пальцем и толковать:

— Чизбург! — кричал он на весь кабак. — Все дело в Чизбурге!

— А Чизбург то тут при чем? — не понял горбун.

— При всем! — мрачно сказал Кадрильяк. — Его величество опасается, как бы нам не пришлось начинать все сызнова…

— Вот те на! — сказал Ироня. — Да ведь вы же там все окрестности запустошили и даже развалины с руинами посыпали солью…

— Солью, — подтвердил посол. — И перцем. Но вот шпионы наши… То есть, шпионы ваши, а наши разведчики… Или лазутчики? Или сыщики?

— Или пронырщики, — предвосхитил его шут. — Ну, что они докладывают?

Кадрильяк посмотрел на него хитренько хитренько.

— Стены, — сказал он и попытался уснуть, пристроив под голову миску с одиноким соленым рыжиком.

Ироня, презрев дипломатический иммунитет ткнул посла двоезубой бонжурской вилкой.

— Стены — что? — прошептал шут.

Граф поморщился и приоткрыл глазик.

— Стены растут, — сказал он. — По ночам. Никого нет, а стены растут. Растут из под земли, как… как зубы. Нет, как целые челюсти… Или челые целюсти? Прудь бокляты таши восты…

И прикрыл голову руками, давая тем самым знать, что будить его в другой раз бессмысленно.

— Жаль, — сказал Ироня. — А я вам, ваше сиятельство, как раз хотел открыть государственную тайну. Не одного царевича родила королева, не одного королевича родила царица, а сразу двоих! Все равно об этом завтра народу объявят, — добавил он исключительно из вредности. — А вот про то, что же в башне случилось, я и впрямь не знаю… — сказал шут самому себе и встал из за стола, даже не покачнувшись. — Разучилась пить дипломатия, — заметил он. — А ведь этот еще из лучших.

Столь же твердой походкой он покинул кабак и вышел на площадь.

Башня безмолвной королевы пылала, рассыпая в темном воздухе искры и бревна. Король Стремглав хоронил свою возлюбленную и по людски, и по эльфийски одновременно, сочетая каменный склеп с погребальным костром.

Горбун поспешно прикрыл глаза рукой, хохотнул было, потом вздохнул.

— Эх, дружище, был ты доселе Стремглав Бесшабашный, а будешь отныне Стремглав Безбашенный…

И верно — по всему деревянному городу катился тревожный пожарный набат…

ГЛАВА 23,



в которой раскрываются некоторые тайны плезирского двора. а новорожденные принцы выказывают весьма странные свойства

Никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах не следует объявлять народу всю как есть правду. Потому что народное сознание, неспособное вместить ее всю разом, начнет мутиться, а это чревато беспорядками.

Впрочем, нельзя обнародовать и всю ложь целиком — по той же самой причине. Чем и воспользовался в свое время горбун Ироня, поднимая народ на борьбу.

Правду или ложь следует внедрять помаленьку, частями, кусочками и в сильно разбавленном виде — все равно как кормить бульоном с ложечки человека после долгой голодовки.

Все это король Стремглав уже усвоил.

Поэтому сначала жителям столицы сообщили, что королева Алатиэль погибла от руки внезапно взбесившейся горничной, а та, очнувшись от приступа безумия, бросилась с башни вниз.

Через день пошли слухи, что горничная здесь ни при чем — супруга монарха погибла родами оттого, что повитуха не вернулась вовремя с побывки у родных, исчезнув по дороге неведомо куда. А уж невинная горничная покончила с собой от отчаяния.

И только на третий день объявлено было, что умереть королева действительно умерла, но младенец наследник жив и здоров, чего и вам желает.

Тогда и устроили в Столенграде поминально праздничный пир.

А уж на утро четвертого дня никого из похмеляющихся жителей города не удивило известие, что младенцев на самом деле двое. Все равно уже у многих в глазах двоилось от совиньона. Таким образом беспорядков не случилось.

Правда, последнего сообщения могло и не быть…

— Государь! — воскликнул горбун, увидев двух сморщенных красных парнишек. — Рождение близнецов грозит государству смутой! Престол то один!

— Так ведь кто то из них родился первым! — робко сказал Стремглав.

— А кто? Вдруг ты объявишь законным наследником младшего?

— Мы и сами не знаем, кто из них старший, кто младший… Да ведь и свидетелей то нет…

— В том и беда, что нет! И какая нибудь кучка недовольных придворных в свое время начнет склонять младшего принца к бунту…

— Далеко заглядываешь, — сказал король. — Пока то еще у нас появятся настоящие придворные, пока то они овладеют высоким искусством дворцовой интриги!

— Э, твое величество, чем чем, а этим то они живо овладеют: дурное дело нехитрое! И потом — случись с тобой что, сразу же начнется такая смута, что наша по сравнению с ней покажется кабацкой дракой!

— Что же делать? В книгах твоих на этот счет что нибудь сказано?

— Сказано. Например, в романе «Тайны плезирского двора». Я эту книгу во время сарацинского похода изучил. Дело было при Пистоне Втором. Королева принесла двоих, и первый министр де Шурше приказал спрятать второго ребенка и растить его в лесной глуши на случай, если с наследником что нибудь случится…

— И Пистон Второй согласился?

— Да он у этого министра с руки ел, ни в чем не возражал, да и пьян все время был, оттого скоро и помер. А королева этого самого де Шурше вообще любила…

— Ну вот, — сказал король. — Придется обоим пеленки менять, а заодно и мне другие портки надеть… Надо же — как по команде! Уже в четвертый раз!

— Бабка! Обиходь детишек — король вам не нянька! — закричал Ироня на фрейлину Инженю.

— Прямо не хочу их из рук выпускать, — сказал Стремглав. — Это все, что мне от нее осталось…

— Все равно их кормить пора, — сказал горбун и засмеялся, вспомнив свои возмутительные враки. — Так вот, вырос молодой Пистон Третий и невзлюбил первого министра, заодно и матушку уличил в беззаконной связи. Пригрозил министру скорой отставкой на виселице. Тогда де Шурше послал в лес за вторым парнишкой, чтобы в урочный час подменить законного владыку, посадить самозванца на трон, а настоящего короля заточить в подвал, надев тому на лицо железную миску с дырами для рта, носа и глазок.

— Может, железную маску? — спросил Стремглав, нехотя передавая сыновей нянькам.

— Ха, он же не дурак! Закажи кузнецу железную маску — сразу слухи пойдут, разговоры: зачем, кому? А дырки в миске провертеть может всякий, хотя бы и первый министр. Проведали об этом три королевских полотера и четвертый истопник. Ну, дальше много чего было — тайные гонцы, мертвые отцы, вещие призраки, явные признаки, погони, похищение подвязок королевы, поединки, пиры, куртуазные похождения, обмороки, выкидыши, подмены писем, плавание в Стрижанию, казнь коварных Трахтенберга и Ротенфельда, разговоры с могильщиками — книга вон какая толстенная!

— Чем же она кончилась? — нетерпеливо спросил Стремглав.

— Да ничем! — сказал горбун и сплюнул. Потом спохватился и растер плюнутое по паркету. Паркет был сработан из сырого дуба, и каждая паркетина стояла горбом. — Ну, запихали Пистона Третьего в темницу, напялили железную маску, то есть миску. Ну, привезли из леса его двойника. Стали сажать на трон. Глядят — а парень то на царственного брата ну нисколечко не похож! Они не близнецы оказались, а двояшки! Об этом то министр и не подумал, что двояшки бывают — один в отца, другой в мать… Тут и мать, кстати, покаялась… Три полотера и четвертый истопник истинного короля из темницы вызволили, министра де Шурше повесили, предварительно лишив пенсии. А железную миску дырявую залатали и оставили на королевском столе для вечной памяти — да ты же сам ее видел и еще удивлялся: чего она среди столового серебра и золота делает. Полотерам да истопнику присвоили очередные звания.

— А что с братом сталось?

— Это который из леса? Ну, уж про него ты слышал — это прославленный маршал Колотье. Он у себя в лесу первым браконьером был, вот и в бою…

— Постой, — сказал Стремглав. — Что же нам делать? Тоже прятать одного в лесу? Чтобы ты потом его в нужное время извлек?

— Я — не министр де Шурше, — с достоинством ответил шут. — Он этого романа не читал. Но похожи друг на друга твои сыновья — и волосики, и глазки, и прочее…

— Дураки вы, дураки оба, — сказала молчавшая дотоле фрейлина Инженю, принимая у няньки одного из мальчишек. — У младенца и волосы, и глазки еще десять раз в цвете переменятся. Ты сам, Стремглавка, черным родился и даже в шерсти, а к ходячим годам посветлел… Обух покойный даже сомневаться начал — от него ли ты!

— Тогда делать нечего, — вздохнул Ироня и с самым суровым видом заявил: — Чтобы не было в государстве смуты, одного младенца следует тайно удавить, а свидетелей казнить!

Стремглав от такого предложения не сумел даже рта раскрыть, зато раскрыл рот ребеночек: нянька, услышав страшные речи шута, выронила мальчика на горбатый паркет — только головка состукала.

— Руки дырявые! — рявкнул король, подхватывая с пола пострадавшего орущего сыночка. — Гляди, чего наделала — у парня шишка на голове растет!

Заорало, помогая брату, и другое чадо, хотя хладнокровная бабка Инженю крепко держала его в охапке.

Но потом и она выронила драгоценную ношу, потому что увидела: на лбу неповрежденного ребенка тоже поднимается точно такая же шишка!

Уроненные дети заголосили вдвое шибче. Теперь у каждого из них было по две шишки!

— Беру свое бесчеловечное предложение назад, ваше величество, — сказал Ироня по бонжурски. — Потому что жизни обоих младенцев связаны незримой нитью — боль одного непременно отзовется во втором. Так бывает. Недаром даже разлученные близнецы зачастую болеют одними болезнями, женятся и умирают в один день, разделенные хотя бы и морем. А в нашем случае эта связь особенно крепка. Видно, Алатиэль и вправду была нелюдского племени…

Между тем младенцы быстро утешились, попавши в добрые руки кормилиц.

— Шутки у тебя, однако, — сказал король. — Не шути так больше.

— Как могу, так и шучу, — обиделся Ироня. — Придется обоих беречь пуще глаза — про запас одного не спрячешь! В лес на воспитание не пошлешь — надо, чтобы оба всегда на глазах были! Ох хлебнем мы с ними горюшка!

— Мне не привыкать, — сухо сказал король. — Я и так в горе как в море, в беде как в воде. Сожжены и корабли, и мосты, и прочие деревянные снасти. Был я плохим мужем — попробую стать хорошим отцом…

— Да не в тебе дело, — махнул рукой Ироня. — От первой любви добра не бывает. А эльфийская любовь и вовсе сплошной обман…

— Знал бы ты все… — шепотом сказал Стремглав.

— Расскажи — легче станет, — так же тихо ответил Ироня.

— Никогда, — сказал король. — Этого никто знать не должен, а особенно дети. Они вырастут, начнут спрашивать про маму, а ты, добрый шут, им глазки и откроешь по причине старческого слабоумия…

Ироня посчитал на пальцах и оскорбился:

— Слабоумия?! Да я в ту пору как раз в самый сок взойду! Может, даже сам заведу семью: за меня любая пойдет!

— Я после Чизбурга никому не могу верить, а себе — более всех, — сказал король. — Принесло же в ту ночь к нам на двор Килострата с его царскими знаками! Теперь мне эти знаки в каждом углу чудятся, за какое дело ни возьмусь! Все у меня поперек идет!

— Нет, — сказал шут. — Килострат правду говорил. Иначе ты до сих пор ремни бы резал в своей деревне, а я подбирал бы кости под варяжскими столами. Все было правильно в жизни. В ней вообще все заведено правильно, если подумать.

— Да, в жизни все правильно, — согласился Стремглав. — Кроме людей.

— И еще в жизни все забывается, — напомнил Ироня. — Особенно дурное.

— Ее я забыть не сумею, — сказал король.

— Тогда оставил бы на память эльфийское ожерелье. Другого такого на свете нет. Подарил бы его молодой жене, ведь не век тебе вдовствующим королем ходить.

— Ожерелье она забрала с собой, — еле слышно сказал Стремглав, но Ироня услышал, и стало ему отчего то страшно.

И горбатый шут пошел прочь, не спросившись, и споткнулся на корявом паркете, и помянул медвежье ухо, пихту и елку.

— Ох, не завидую я королевским полотерам! — ухмыльнулся он.

— Ты куда? — спросил Стремглав.

— Имена твоим детушкам выбирать! …Имена он выбрал, покопавшись в полусгоревших старинных книгах, да такие редкие, давно не употреблявшиеся отыскал, чтобы у принцев не нашлось тезок во всей Агенориде.

Назвали королевичей Тихон и Терентий.




1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   40


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница