Михаил Успенский Белый хрен в конопляном поле



страница10/40
Дата22.04.2016
Размер3.11 Mb.
1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   40

ГЛАВА 11,



в которой капитан Ларусс собирает подснежники в одном очень опасном месте

… Алатиэль появилась в бонжурском войске как раз в тот день, когда король поручил капитану Ларуссу отправиться на Полдень добывать у великана Акилы Пробивного волшебную реликвию.

Чумазую, оборванную девчонку подвезли какие то сердобольные обозники. Полковые прекрасные бабы поначалу встретили это чучело с неудовольствием, но после ее душераздирающего рассказа о сожженном лесном хуторе и о замученной какими то бродячими наемниками родне сами расплакались, накормили бедняжку, вымыли, расчесали и поделились одеждой.

По обычаю девчонка была представлена королю.

— Маловата еще, — вздохнул Пистон Девятый. — Хотя порода чувствуется. Должно быть, однажды благороднейший муж переночевал на вашем хуторе. Что ты умеешь делать?

— Все, — сказала Алатиэль. — У нас в лесу служанок не водится.

Алатиэль было самое эльфийское имя, но это ничего не значило — тысячи людей носят имена, оставшиеся от Перворожденных, потому что это звучные, красивые имена.

Король хмыкнул, хлопнул в ладоши и велел звать капитана Ларусса.

Покуда Стремглав добирался до королевского багряного шатра, немало шуток довелось ему услышать и от шлюх с белошвейками, и от собратьев рыцарей, и от простых солдат.

— Негоже рыцарю отправляться на подвиг, не посвятив оный некоторой прекрасной бабе, — сказал король. — Вы воротите свой коротенький нос, мой храбрый капитан, от красавиц, коим мы все по мере сил служим и поклоняемся. Посмотрим, не придется ли вам по вкусу это маленькое лесное чудо…

Стремглав поднял глаза и пропал. Он еще не знал, что пропал, но его позабывшее страх сердце заколотилось так, что слышно стало всем — латы ведь усиливают всякий звук, исходящий из рыцарской груди.

— Да! — сказал он на своем родном языке, потом повторил это утверждение на всех девяти или десяти языках, которые знал.

— И чего он в ней нашел? — зашипели, зашелестели прекрасные бабы. — Ни рожи, ни кожи, кожа да кости, в чем душа держится, в базарный день пятачок цена, только на черном дворе и держать, зенки бесстыжие, белые…

Полковые красавицы уже раскаялись, что приняли такое участие в бродяжке. И, главное, будь на их месте благороднейшие дамы Плезира, то говорили бы они то же самое — и, может быть, теми же самыми скверными словами.

Глаза у Алатиэли были светлые, такие светлые, что еще немного — и стали бы они жуткими, безобразными, как у болотной нечисти бывают. Но природа, творя красоту, всегда знает, когда надо вовремя остановиться.

А волосы были желтые, но такого оттенка, который стоит всех золотистых.

Дальше случилось нечто совсем уж несусветное и небывалое.

Стремглав выхватил у горбуна, который совсем недавно услаждал собрание скабрезными куплетами, тонкострунный буляр и, взмахнув неуклюжей пятерней, пропел в честь Алатиэли даже не примитивную фламбетту и не жалобную лариоль, а полноценную атассу, которую далеко не всякий опытный кавалер сложить может. При этом он ухитрился даже не порвать ни единой струны.

Как обычно, в атассе пелось о несуществующих местах и вымышленных событиях.
За Темзой широкой,

За Сеной далекой

Зовет проповедник в крестовый поход.

За городом Йорком,

За первым пригорком

В охотничьем замке графиня живет,

Еще не светало.

К жене феодала

Пришел объясниться другой феодал.

Он ждал — не дождался,

На стену забрался

И страшное зрелище вдруг увидал.

Свиданье забыто.

Над книгой раскрытой

Застыла графиня в окне золотом.

Читает, скотина,

Не то Августина,

Не то Аквината пятнадцатый том.

Но воин — не книжник.

Огромный булыжник

Влетает, как вестник Амура, в окно.

Ужасная сцена:

Ругнувшись обсценно,

Она продолжает читать все равно.

А утром у входа

Родного феода

Повесился наш молодой феодал.

"Да, грамотность губит

Любого, кто любит!"  

Сказал сам король наш и вдруг зарыдал…


Пораженные слушатели во главе с королем не успели опомниться, а сын шорника уже содрал с себя латы, и, оставшись в одном белье, устремился вверх по склону, в сторону неприступного Чизбурга.

Пистон Девятый быстрее всех догадался, в чем дело.

— Появились подснежники, господа, — сказал он. — Бедняга Ларусс! Среди бела дня! Мон блин! Пропал посконский парнишка, подстрелят его… Дурак ты, король, и шутки твои дурацкие! — неожиданно добавил он и с размаху заехал себе по носу (пардон, виконту дю Шнобелле).

Виконт сразу распух, как у горького пропойцы, и заплакал кровью.

Под стенами Чизбурга было место, прозванное осаждающими Смертной Полянкой. От остального поросшего травой склона оно отличалось редким обилием цветов. Первыми, как полагается, вылезали подснежники, потом их сменял павлиний хвост, потом роскошные тигровые маки, на смену им приходили ночные костры, а уж под самую осень расцветали зеленые розы, хотя розы эти были не настоящие и росли не на кустах, а на высоких стеблях без всяких колючек.

Бонжурское войско было не первым, взявшим Чизбург в осаду. Всякий уважающий себя полководец пытал военное счастье под этими грозными стенами. И всегда находились отчаянные головы, готовые на спор или ради дамы сердца добыть там букет цветов. Чаще всего это делали ночью, и тогда осажденным приходилось стрелять на звук; но были и такие отважные рыцари, что ходили за благоуханной добычей в сумерки, отчего риск получить стрелу в согнутую спину резко возрастал. Латы же, понятное дело, снимали, иначе никакого интереса не было и подвига не получалось. Хотя для доброго арбалетного болта с такого расстояния, да еще сверху — и латы не помеха.

Ясным же днем на такой дерзкий набег никто не решался.

Цветы особенно хорошо растут там, где почва полита кровью.

Все ожидали, что девчонка заголосит: «Дяденька рыцарь, не надо!» — и побежит догонять и возвращать внезапного кавалера, но Алатиэль стояла, гордо вскинув голову, как настоящая королева, принимающая вассальную присягу. Полковые бабы сердца даже отступили от нее на несколько шагов.

— Вот сучка! — воскликнула повариха матушка Мандраж, которая по возрасту из прекрасных баб уже выбыла, зато умела готовить настоящий уклонинский борщ с ромом.

Алатиэль не удостоила ее даже поворотом головы.

Ничто не отразилось на ее белом лице даже в тот миг, когда после томительного ожидания, показавшегося бесконечным, вернулся запыхавшийся капитан. В огромном кулаке он сжимал бледный букетик.

Стремглав опустился перед Алатиэлью на одно колено и, склонив лохматую голову, протянул ей подснежники.

Девчонка приняла рыцарский дар, удостоив дарителя легкой улыбкой. Букетик она пристроила себе на грудь, а потом, наклонившись, начала отрывать от платья расшитую жемчугом оборку.

— Даром досталось — вот и не жалеет! — снова зашипели прекрасные бабы.

Получившуюся голубую ленту она протянула Стремглаву и жестом приказала ему встать.

— Отныне объявляю вас, сударь, своим рыцарем! — сказала она, словно отроду знала правила этикета.

— Я предвидел, что вы друг другу понравитесь, — гундосо сказал король и отнял от зря побитого виконта дю Шнобелле носовой платок. — Мон блин, да здравствует капитан Ларусс!

— Да здравствует капитан Ларусс! — подхватило войско.

— И как я сам то ее не разглядел, — тихонько пожаловался Пистон Девятый случившемуся рядом Ироне.

— Так бабы нарочно ее против света поставили! — растолковал Ироня монарху всю глубину женского коварства. … Потом Алатиэль и Стремглав — опять же согласно обычаю — гуляли в лесу. Голубую ленту она повязала на шлем своему кавалеру.

Стремглав, путаясь в языках, многословно изъяснял неожиданно обретенной бабе сердца свои чувства. Алатиэль время от времени благосклонно кивала и смутно улыбалась…

И тут настала такая тишина, которой не было на белом свете ни до, ни после. Может, лишь в промежзвездном пространстве бывает так тихо, да и то не факт.

Ни одна птица клюва не раскрыла, ни одна мышь не пискнула, даже дятел так и остался сидеть с клювом, застрявшим в коре. Травинки вытянулись, как новобранцы в строю, кусты замерли, деревья взяли ветви по швам.

В бонжурском лагере не звякнул ни один котелок, ни один меч, ни одна кираса. Рыцари и солдаты поглядывали друг на друга и друг другу же показывали кулаки: смотри, мол! … Когда закончился, наконец, первый в жизни сына шорника поцелуй, она вздохнула и сказала:

— Увы, мой друг, вознаградить вас по достоинству я смогу лишь после того, как вернетесь вы из назначенного вам похода…

— Ты то откуда знаешь? — от неожиданности перешел на простой язык Стремглав. — Это же военная тайна! Ты… вы… вы в самом деле эльфийская принцесса?

— Эльфы больше не ходят по земле Агенориды, — вздохнула она. — Нет никаких эльфов, есть только людская мечта… Что же касается тайны, то для женщины, как и для эльфийки, никаких тайн не существует вовсе.

— Это так, — сказал Стремглав. — Но кто знает, когда я вернусь из своего странствия и вернусь ли вообще?

— Я не буду стареть, ожидая вас, мой рыцарь, — пообещала она. — Кроме того, у нас будет время убедиться в подлинности наших чувств…

— Не верится мне, прекрасная баба, что возросли вы на глухом лесном хуторе, а не при королевском дворе, я ведь и сам, признаться… — тут он сперва прикусил язык, но потом все таки решился и продолжил: — Не смею лгать вам, великолепная Алатиэль, род мой незнатен, более того, происхождения я самого подлого…

— Происхождение не бывает подлым, — сказала длатиэль. — Вот люди — те, конечно, бывают. И очень часто.

— Клянусь небом, землей, водой и огнем — я до возвращения к вам не подниму взора ни на одну женщину! — вскричал капитан.

Небо над ними стояло синее и безоблачное, земля под ногами вовсю зеленела, от недальнего залива веяло солоноватым ветром, и запах моря мешался с дымом походных костров.

— Как грустно, — сказала Алатиэль и прижалась щекой к холодной стали кирасы капитана. — Как старательно играем мы с вами в эту забавную игру — куда там бродячим актерам! Ваш король возьмет в конце концов этот дурацкий Чизбург, армия вернется в Бонжурию, вы окажетесь при дворе и мгновенно забудете судомойку Алатиэль — да да, матушка Мандраж берет меня под свое начало. Ваш король был весьма мудр и дальновиден, когда придумал всю эту походную куртуазию…

Стремглав помрачнел.

— Никогда, — сказал он, — и ни за что не будет этого. Если бонжурскому графу или барону дозволено подобное, то сыну посконского шорника не к лицу куражиться над судомойкой. Может быть, вы и не эльфийская принцесса. Но я вас сделаю королевой.

С этими словами Стремглав развернулся и быстро пошел прочь — седлать своего верного Протуберанса.

— Постой! — вскричала Алатиэль. — Милый Ларусс, а что если ты… Ну, задержишься там надолго или вовсе…

Говорить воину, отправляющееся выполнять опасное дело, такие слова не следовало бы.

Поэтому Протуберанс еще некоторое время оставался неоседланным. … На прощание она протянула рыцарю желтый цветок — такие здесь не росли и не время еще было для крупных и ярких цветков.

— Он не завянет до нашей встречи, — сказала Алатиэль.

— Желтый — цвет измены, — усмехнулся Стремглав.

— Это у людей, — сказала она. — У эльфов цвет измены — алый.



1   ...   6   7   8   9   10   11   12   13   ...   40


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница