Литература до XVIII века почти неизвестна. Не считая нескольких произведений, таких как «Слово о полку Игореве»



страница1/5
Дата02.05.2016
Размер1.18 Mb.
  1   2   3   4   5
Франсуаза Лесур

Дмитрий Лихачев, историк и теоретик литературы
Русская литература до XVIII века почти неизвестна. Не считая нескольких произведений, таких как «Слово о полку Игореве» и «Житие» протопопа Аввакума, семь веков от крещения Руси до петровской эпохи в литературном отношении выглядят пустыней.

Этот пробел (если не в фактах, то в нашем знании) не следует, однако, вменять в вину только западному читателю, – до недавнего времени российскому читателю было свойственно такое же безразличие. Устная традиция сохранила древнюю русскую поэзию лишь в деревнях, а сухость исторических компиляций, однообразие религиозных текстов, отсутствие книжной лирической поэзии и театра способствовали ослаблению интереса критики к древнерусской литературе. В конце XIX века А. Веселовский, который занимался устным народным творчеством и сравнительной историей культур, выразил общее мнение, заявив, что до XVIII века Россия не создала «литературной традиции».1

Порой кажется, что получившая широчайшее признание русская литература XIX века возникла на пустом месте, и однако же уже в XVIII веке она была вполне готова к тому, чтобы стать в один ряд с западными литературами, история которых насчитывала к тому времени несколько столетий.
Литература Древней Руси: споры о статусе

Если русская литература – не более чем продукт западных влияний, достигших России благодаря реформам Петра Великого, возможно ли, чтобы в ней так быстро возникло такое обилие оригинальных элементов? Какой внутренней необходимости отвечают ее появление и быстрота эволюции? Действительно ли огромный период времени с XI по XVII век – это литературная пустыня, лишенная каких бы то ни было достижений?

На эти вопросы впервые систематическим образом отвечает книга Дмитрия Лихачева «Поэтика древнерусской литературы», вышедшая в 1967 году. В ней утверждается, что столь обширная литературная область как древняя русская литература оставалась долгое время неизвестной только потому, что ее изучали на основе неадекватных критериев, выработанных для литературы современной. В древнерусских текстах такие критерии обнаруживали только стереотипы и отсутствие оригинальности. Чтобы выявить ценность этих текстов вовсе не обязательно разрабатывать новые принципы анализа, вполне достаточно по-иному применить имеющиеся.

Показывая, что древнерусские тексты близки к западной средневековой литературе, книга Д. Лихачева предлагает современному читателю теоретические средства для их прочтения и тем самым возвращает к жизни обширную область русской литературы. Древнерусское искусство, чья живопись и архитектура уже давно известны и получили высокую оценку, перестало быть «бессловесным искусством».

Благодаря этому русская литература предстает перед нами в совершенно новом свете. Кроме того «Поэтика древнерусской литературы» неизбежно обогащает новым опытом западных медиевистов, а теоретические последствия из сделанных в ней открытий позволяют видеть в этой книге оригинальный вклад Д. Лихачева в современные литературоведческие исследования.

Но особенно важным представляется то, что задавать новые вопросы литературе и, шире, культуре Древней Руси значит подойти к петровской эпохе с другой стороны и по-новому сформулировать те вопросы, с которыми к ней обычно обращались. Определить древнерусскую литературу как систему, отличную от литературы нового времени, значит признать наличие разрыва. Но утверждать, что она может вновь стать нам доступной, означает, пожалуй, пересмотреть смысл этого разрыва.

Как отнестись к тому, что сделал Петр Великий, открывая, как говорят, Европу для русской культуры?

Заставил ли он ее свернуть с предназначенного ей пути развития или же, напротив, ответил на требования исторической необходимости в условиях ускоренного перехода к современной цивилизации? Этот вопрос по-прежнему является актуальным. Современная русская культура, как и раньше, разрывается между двумя взаимоисключающими представлениями о самой себе: принадлежит ли она Европе или ее радикально иные ценности подверглись гибельному влиянию Запада? Культурная самобытность России до сих пор остается предметом споров, острота которых усилилась с появлением «неославянофилов» и «евразийцев».

Эти два неотделимых друг от друга вопроса – как определить место русской культуры по отношению к Европе и какой статус предоставить литературе Древней Руси – проходят через все творчество Д. Лихачева и особенно через две главные его работы «Поэтика древнерусской литературы» и «Развитие русской литературы X–XVII веков», которые порывают с забвением предшествующего XVII веку периода и отбрасывают исторические фикции, порожденные нашим незнанием.

Открывая читателю древнерусскую литературу, Д. Лихачев выступает против опасности культурного обеднения, к которому приводит утрата культурного «кода»; кроме того, он восстанавливает истину об истоках современной русской культуры и тем самым дает ей новую возможность утвердиться в своей самобытности.


Древняя Русь и Европа

Когда в конце X века Русь, не имевшая до тех пор алфавита и, как следствие, письменного творчества, вместе с христианством получает из Византии религиозные тексты, необходимые для принятия новой веры, а заодно и всю совокупность литературных традиций, именно тогда она поворачивается к Европе, – утверждает Д. Лихачев.

На русскую почву была «трансплантирована» не просто литература в узком смысле слова, «не разрозненные сочинения, а именно культура с присущими ей религиозными, эстетическими, философскими, правовыми представлениями».2

В это время Византия являла собой, по выражению Д. Лихачева, «итог общеевропейского развития». Именно она – наследница Греции и Рима, и Д. Лихачев – не единственный, кто об этом нам напомнил. А. Стерн пишет в книге «Византийское искусство»: «Благодаря стекающимся со всех сторон материальным богатствам и ревниво оберегаемому античному наследию она способствует расцвету интеллектуальной и художественной культуры, которая окажется самой блестящей культурой христианского средневековья».3 Известный французский византолог Луи Брейе еще более недвусмысленно говорит о европейском характере русской культуры на ранней стадии ее развития; он считает, что Россия, еще до того как она повернулась к Византии, переняла некоторые религиозные традиции у Запада, но лишь в течение XI века «византийская традиция и обряды победили наконец в России».4

Вместе с тем письменная русская культура не является продуктом византийского «влияния», поскольку влияние предполагает наличие некоего материала, преобразующегося под внешним воздействием. В данном случае письменная культура Византии была целиком перенесена на чужую почву. До X века письменного творчества на Руси не было. Византийское христианство не просто «повлияло» на религиозную жизнь русских – оно было перенесено на Русь, – пишет Д. Лихачев, «Оно не изменило, не преобразовало язычества – оно его заменило и в конечном счете уничтожило как институт».5 Вот почему он называет этот мощный культурный сдвиг «трансплантацией» и напоминает, что говорить о «влиянии» можно только через два столетия, когда началось автономное развитие русской литературы.6

Начиная с X века, Россия «принадлежала византийской духовной культуре»,7 и этот факт присоединяет ее к европейскому миру средневековья, утверждает Д. Лихачев вопреки распространенному мнению тех, кто ограничивает использование термина «средневековье» Западной Европой и исходит главным образом из социально-политической организации общества.

Именно феодализм определяет лицо европейской культуры Средних веков. Проблема, следовательно, в том, чтобы установить, является ли русское общество X–XVII веков (или, по крайней мере, X–XV веков) обществом феодального типа.

В литературных произведениях XI–XII веков Д. Лихачев обнаруживает следы феодальных отношений типа «сюзеренитет-вассалитет»,8 становление которых завершилось, по-видимому, к XII веку, и выделяет ряд особенностей, свидетельствующих о духовности, близкой к той, что характеризует феодальную эпоху на Западе: кодекс чести, «совет» и взаимопомощь князя и его дружины, любовь к ритуалам, «рыцарские» ценности доблести, верности, уважения к семейной иерархии.9 Церемониальный характер как литературной системы, так и системы социальных отношений, по-видимому, является квинтэссенцией духовности средневекового типа, характеризуемой иерархическими представлениями о мироздании и обществе и строгой кодификацией взаимоотношений человека со своими ближними и с миром.

Вместе с тем, на Руси явно отсутствовали такие характерные особенности феодализма, как «клятва верности», некоторые ритуалы, связанные с рыцарством, и идеальная конструкция «трех сословий». Историк и философ культуры А. Гуревич в своей книге «Категории средневековой культуры» подчеркивает отсутствие в византийском мире и на Руси такого понятия как «право», а также четкого разделения духовной и светской властей. Более того, он утверждает, что в Византии и на Руси собственно феодальные отношения были неизвестны: «Вместо тесных „горизонтальных“ связей между лицами одинакового статуса, преобладали „вертикально“ направленные отношения подданных к государю. Не взаимная помощь и обмен услугами, а односторонняя холопская зависимость низших от вышестоящих определяли облик этого общества».10 Для А. Гуревича Византия и Русь выпадали из «средневековой Европы», поскольку он имел в виду вполне определенный политический идеал.

Выясняя культурный тип, к которому принадлежала Древняя Русь, мы сталкиваемся с двумя главными препятствиями: с привычкой некоторых историков (главным образом западных) исключать Русь из средневекового мира, а также с непременным использованием в официальной советской историографии для характеристики Древней Руси слова «феодализм». Анализ Д. Лихачева выходит за рамки этих двух традиций и одновременно примиряет их друг с другом.

С его точки зрения, становление русского «феодализма» в строгом смысле слова завершается к концу XII века (с татаро-монгольским нашествием).11 Тем не менее, в духовности, мировоззрении, художественном творчестве сохраняется связь со средневековым миром, прочность которой лишь возрастала и укреплялась от того, что религиозная основа оставалась прежней. Русь X–XV веков, исходя из общих особенностей ее культуры, с точки зрения Д. Лихачева, можно рассматривать как часть европейского сообщества.

Обширное культурное сообщество, включавшее в себя и Русь, определяется Д. Лихачевым через стиль религиозного искусства и всей культурной жизни; здесь он следует по пути, намеченному знаменитыми трудами Эмиля Маля, который описывал различные аспекты средневековой культуры Франции в соответствии с общими принципами, лежащими в основе средневекового искусства.12

Универсальный стиль, который, когда речь идет о Западе, обычно именуют «романским» и который Д. Лихачев предлагает назвать «монументальным»,13 характеризуется определенными формальными особенностями и формообразующими принципами: он отражается в «стремлении… к четкости „архитектурных“ членений и ясности соотношения главных частей при одновременной „неточности“ и разнообразии деталей, в попытках охватить возможно шире мироздание в целом, видеть в каждой детали всю вселенную (своеобразный „универсализм“ вúдения), в тенденции подчинить этому единому объяснению все явления, создавать внутренние символические связи между всеми формами существования».14 Строители русских и западно-европейских соборов руководствовались одними и теми же принципами. Все части этих соборов символизируют собой вселенную, Церковь и человека: «Росписи храма охватывали собой всю священную историю, были посвящены прошлому, настоящему и будущему (композиции Страшного суда, деисус)».15

Такого рода искусству, в силу его универсальности и традиционности, как в России, так и на Западе угрожает опасность омертвения. В обоих случаях оно избегает эту опасность одним и тем же способом. Видимая неправильность пропорций, определенное стремление к незавершенности, нарочитое «несовершенство» формы (особенно в архитектуре) создают своего рода сопротивление при восприятии произведения, заставляя зрителя силой своего воображения восстанавливать стилистический «код», лишь частично указанный художником. Побуждение к сотворчеству спасает воспринимающее сознание от инертности и автоматизма и позволяет искусству сохранить свою жизненность.16

Таким образом, своеобразный «остракизм», которому была подвергнута Русь, вероятно, основан на политических, юридических и иных соображениях, но не на всей совокупности культурной реальности. В X–XI веках стремление Руси к открытости и взаимодействию с внешним миром ярче всего проявляется в крещении Руси. Христианский мир представлял собой в то время самое большое культурное сообщество. Национальные рамки разрушались, и литературные памятники сообщают о христианском просвещении славян как о важнейшем этапе в распространении христианства на весь мир. Излагая общую для того времени мысль, митрополит Иларион, автор «Слова о законе и благодати», видит в крещении славян еще одно знамение новой эпохи, пришествие «tempus gratiae», сменившего «lex scripta».17

Распространение христианской веры рассматривалось самими славянами как предприятие скорее «цивилизующее», чем узко политическое, и Д. Лихачев сравнивает деятельность Кирилла и Мефодия с деятельностью тех ирландских монахов (как, например, св. Коломб), которые сохранили латинскую культуру в мрачные периоды заката античности и стали творцами каролингского возрождения на всем европейском континенте.18 Русь, таким образом, сознательно отказывается от своей изоляции и устанавливает связь с определенной частью Европы: не только с Византией, но и с южными славянами. «Трансплантация» византийской письменной культуры произошла при посредничестве староболгарской литературы, пришедшей из Византии веком раньше и игравшей двойную посредническую роль: соединяя Византию с южнославянскими и восточнославянскими (не только с Русью) странами, она вместе с тем служила связующим звеном между славянскими литературами благодаря использованию единого церковнославянского языка, возникшего на основе староболгарского и общих для южнославянских и восточнославянских языков элементов.

Этот «наднациональный» язык служил защитой от культурной изоляции, и те, кто использовал его, писали на «языке, понятном всем славянам».19 Гораздо более четко, чем Веселовский, который относился к письменному творчеству Древней Руси с пренебрежением, Лихачев настаивает на культурном богатстве и «универсалистском» характере этого «языка-посредника», роднящем его с латынью.

Как и латынь, церковнославянский язык способствовал созданию фонда литературных текстов, использовавшегося религиозным и культурным сообществом, и наднационального фонда, образовавшегося на основе гораздо более древней «национальной литературы» (византийской), опыт которой перешел к возникающим литературам. Вполне допустимо говорить о «церковнославянском Средневековье», как говорят о «латинском Средневековье».

Таким образом замкнутость Древней Руси оказывается не более чем легендой. Напротив, Древняя Русь являлась частью культурного сообщества, взаимосвязи в пределах которого были настолько сильны, что Д. Лихачев предлагает написать единую (до XVI века) историю литературы южных и восточных славян.20

Повернувшись к Европе, Россия демонстрирует удивительную нечувствительность как в искусстве, так и в религии к влияниям, идущим с Востока. Д. Лихачев по-новому ставит традиционный для русской культуры вопрос: занимает ли Россия в культурном отношении «промежуточное положение между Востоком и Западом»? Восток России – это мифический Восток, лишенный, по утверждению Д. Лихачева, какого бы то ни было реального содержания и исторической базы. Культурное положение России не имеет ничего общего с ее географическим положением.21

Д. Лихачев приводит множество конкретных сведений,22 извлеченных из рукописных источников, и приходит в конечном итоге к выводу, что до XVII века Россия не имела с Востоком непосредственных культурных связей; в эту эпоху отсутствуют переводы текстов, идущих из Азии. Кроме того, даже после монгольского нашествия «неизвестно ни одной русской рукописи, написанной восточным шрифтом».23 Даже если рассматривать Византию как часть Востока, это правомерно относить к периоду не ранее XV века, когда судьба русской культуры в сущности была уже определена.

Д. Лихачев, таким образом, указывает истинное место, которое должна занимать «теория», связывающая русскую культуру с восточными культурами. Речь, собственно, идет о поэтическом мифе, возникшем в конце XIX века. «Монгольское наваждение», по выражению Ж. Нива,24 или, напротив, мысль о солидарности России с Азией, возвращают нас к началу XX века. Когда мыслители ссылаются на «скифскую» мощь или «монгольскую» свирепость, когда Блок в поэме «Скифы» объявляет себя «азиатом» перед лицом «Европы», это всего лишь символы, лишенные в историческом прошлом малейших оснований. Ближе к нашему времени Б. Бурсов в книге «Национальное своеобразие русской литературы»25 показывает, до какой степени «Восток» как один из фундаментальных принципов русской литературы лишен какой бы то ни было конкретной реальности. Не здесь Россия должна искать свои корни.

Это рассуждение, естественно, не означает пренебрежения к восточным культурам, восхищение которыми Д. Лихачев неоднократно высказывает.26 Речь идет только об устранении незнания, которое зачастую искажает представление русской культуры о самой себе.

Понятно, почему переводчик обязан сохранить лихачевский термин «европеизация» («européanisation»), довольно неуклюже звучащий по-французски; иначе он совершенно исказит мысль Д. Лихачева. «Европеизация» противостоит «озападниванию» («occidentalisation»): русская литература и русская культура, наследуя Византии, с самого начала имеют «европейскую» склонность. В XVIII веке Россия поворачивается лицом не к «Европе», а к Западу, меняя тем самым ориентацию в пределах европейского пространства.

Насилие (благотворное или пагубное), которому якобы подверглась русская культура в эпоху Петра Великого, оказывается, таким образом, еще одной легендой. Русская литература XVIII века не есть плод насильственной переориентации, и было бы ошибкой считать, что направление развития русской литературы в эту эпоху можно было ей навязать. Россия вовсе не отказывается от себя, когда, вступая на западный путь развития, она всего лишь возвращается, пусть даже окольными путями, в культурную сферу, предопределенную ей собственным происхождением.

Возвращаясь от мифов к реальности, Д. Лихачев дает возможность современной русской культуре вновь обрести свою самобытность. Когда он исследует прошлое, он делает это «в интересах современности».27 Но кроме того он изменяет наше представление о европейском культурном пространстве и расширяет понятие Европы, а не сужает его, как это нередко делается, до размеров Запада. Россия и славянские страны реализуют иные возможности и предлагают нам иной образ той культуры, которую принято называть «европейской».


Проблема Возрождения

Главной особенностью этого «иного» литературного пространства является то, что унаследованные от Византии религиозные тексты были переданы не на родном (греческом) языке, как это произошло с латинским для средневекового Запада, а на языке, почти национальном для всех южнославянских и восточнославянских стран. Отличие разговорных языков славянских народов от церковнославянского было весьма незначительным и не служило препятствием для понимания. Р. Якобсон называет этот феномен «одомашниванием» (vernacularisation) литургии: «Поскольку местное наречие было освящено использованием его при отправлении высшего обряда (святого причастия), оно, естественно, должно было взять на себя все прочие функции культурной и духовной жизни».28 Этот «перевод» греческой культуры ничуть не тормозил и не искажал естественного развития новой литературы, а напротив, оказался залогом ее жизненной силы. Он позволял «росткам старой культуры (греческой) самостоятельно, творчески развиваться на новой почве».29 Выбор переводимых текстов делали сами славяне – инициатива шла не от Византии, а от принимающих стран. В этом культурном заимствовании не было ни рабского подражания, ни пассивности, – оно даже включало в себя определенный конфликтный момент, так как активное заимствование византийской культуры сопровождалось «стремлением освободиться от этого влияния, борьбой за свою независимость».30 Согласно Д. Лихачеву, митрополит Иларион, провозглашающий право русских войти в христианский мир наравне с другими народами, в частности, с греками, являет собой пример такого активного, критического заимствования.

Мысль о том, что заимствование и усвоение чужой культуры являются процессом активным, была выражена еще В. Жирмунским: «Всякое литературное влияние связано с социальной трансформацией заимствуемого образа, под которой мы понимаем его творческую переработку и приспособление к тем общественным условиям, которые являются предпосылкой взаимодействия, к особенностям национальной жизни и национального характера на данном этапе общественного развития, к национальной литературной традиции».31

Как оказывается, культурный обмен только выигрывает от того, что обе национальные культуры, о которых идет речь, находятся на разных стадиях эволюции. Для Ю. Лотмана мысль о том, что для своего осуществления заимствование должно встретить в принимающей культуре «встречную среду», вовсе не означает, что «изостадиальность» более продуктивна. Как раз наоборот, «гораздо более значим в общекультурном смысле процесс получения текстов со стороны культуры иного стадиального типа – более развитой или более примитивной… Результатом этого является резкая трансформация внутреннего семиотического строя воспринимающей культуры, что сопровождается взрывным ускорением времени протекания культурных процессов».32 Лотман уподобляет это явление тому, как ребенок усваивает определенную систему поведения, совокупность правил и норм, которые передает ему культурный мир, находящийся на более высоком уровне развития, – мир взрослых. В случае русской культуры процесс активного заимствования вывел ее из первобытной стадии прямо в средневековье, и, по словам Д. Лихачева, распространение новой христианской культуры посредством квазинационального церковнославянского «языка-посредника» способствовало этому ускорению.

Вместе с тем, использование церковнославянского языка означало разрыв с греческой культурой.

Западная церковь, осуждая чтение латинских поэтов, сохранила их язык, и все античные авторы оставались доступными, по крайней мере, потенциально. Латинский был не только «языком Библии и мессы, – пишет Веселовский, – но и языком Вергилия».33

Дистанция внутри средневековой культуры между двумя разными традициями, опиравшимися на два разных языка (латинский и романский), оказалась препятствием, которое необходимо было преодолеть в первую очередь. Поль Зюмтор, чья книга «Очерк средневековой поэтики» является своеобразным аналогом «Поэтики древнерусской литературы» для романской литературы и во многом перекликается с ней, настаивает на этом положении: «Любой переписчик, выходя из школы или скриптория на площадь, чтобы послушать героическую поэму, переступает некую границу внутри себя».34 Но эта внутренняя дистанция была богата возможностями творческого самовыражения, служила залогом эволюции. Поскольку для чтения латинских поэтов не было серьезных языковых препятствий и, с другой стороны, средневековый Запад, как и Русь, обладал богатым фондом лирической поэзии на разговорном языке, обе эти области словесного творчества находились в постоянном контакте и классические модели можно было воспроизвести на разговорном языке. Как пишет Веселовский, «поэтическое чутье возбудилось к сознанию личного творчества не внутренней эволюцией народно-поэтических основ, а посторонними ему литературными образцами».35

  1   2   3   4   5


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница