Леон Тоом (1921-1969) Избранные стихи



Скачать 151.57 Kb.
Дата16.11.2016
Размер151.57 Kb.
Леон Тоом (1921-1969)
Избранные стихи

***
Небо в редких облаках

с узкой позолотой.

Спит в тяжёлых башмаках

вызывная рота.
Спит над сонною водой

неживая свежесть.

... только бормот бредовой,

да зубовный скрежет...


И пережитого дар

в вареве неистовом

вырывается, как пар,

в храпе и посвистывании.


1945

Снайпер
Попасть мне в «девятку»,

как выявил тир,

совсем ерунда.

Всё равно что почайпить.

- Тянуть в снайпера! –

приказал командир,

и был прикреплён ко мне

опытный снайпер.

Да, опытный...

Впрочем,


мальчишка почти.

Ленивый


и, словно щенок,

худосочный.

На вид ему не было и двадцати.

Румяный такой,

совершенно молочный.

Матчасть он свою

изучил на зубок,

и мне объяснял её с вежливой скукой.

А как он стрелял!

Как машина!

Как бог!

И сам говорил:

- Примитивная штука...

Да, был он

таким же, как я, пареньком,

а в армии это

всегда облегченье.

Быть в звании низшем и –

под стариком,

дотошным сержантом, -

большое мученье.

Начнёт придираться,

что твой старшина:

- Мол, службы не знаешь,

растак твою этак!

А сам-то не знает совсем ни хрена,

но учит, но жучит, сживает со света...
1945

***
Виновных нет. И их искать не нужно

среди отчаявшихся и счастливых.

Давайте жить, как птичья стая, дружно,

без лишних слов и уверений лживых.
Дни воскресенья радостью отметим,

по будням будем собирать колосья

на ниве нашей. И весёлым детям

дадим всего, чего они попросят.


1947

В поезде
Как-то в поезде я ехал,

было в нём пятнадцать окон:

справа – семь и слева – восемь, --

прямо выставка картин.


А дорога проходила

через лес и почему-то

справа были – лишь берёзы,

слева – ели и сосна.


Солнце било прямо в крышу

и темно в вагоне было,

но зато деревья ярко

были все освещены.


И мои пятнадцать окон

все светились, как картины,

что висели аккуратно

в чёрных рамах на стене.


Справа были лишь берёзы,

слева – сосны лишь и ели,

слева был могучий Шишкин,

справа – только Левитан.


В два ряда они висели –

всё отличные полотна.

Старикам пришлось изрядно

над картинами потеть.


Это были их шедевры,

первоклассные творенья,

и картин ни до, ни после

лучше не было у них.


Слева был могучий Шишкин,

Левитан могучий – справа,

слева было ровно восемь,

справа было ровно семь.


Я подумал: хорошо бы

Написать такую стенку –

Иль берёзы, или сосны –

В самом деле хорошо!


1952

Лесные левкои
В толпе Первомая,

разряженной слишком,

иду, предаваясь

различным мыслишкам.


Иду в толкотне,

не совсем понимая,

чем так не по мне

это Первое мая.


Не ты ли, похмелье,

мешаешь мне влиться

в простое веселье,

в смешливые лица?


Не ты ль, нездоровье,

мешаешь ворчливо

войти в многословье

толпы горделивой?


Вдруг слышу простое,

вдруг слышу такое:

-- Купите левкои,

лесные левкои! –


И все обступают

напористым кругом,

бранятся, толкают

локтями друг друга.


И я в этой свалке,

забыв всё на свете,

хватаю свой жалкий,

помятый букетик.

Не то ли мы очень

пристрастны к привычке

урвать хоть кусочек

какой-то добычи,


Не то ли веселье

приходит так скоро

с улыбкой весенней,

с дыханьем простора,


но стало легко

и вокруг всё другое...

-- Купите левкои,

лесные левком!


1955

Год 1941
Шла молодая мама с мальчиком,

шла робко и недоуменно,

а он тащил её и пальчиком

на цель указывал степенно.


Указывал на зданье школьное,

куда явиться полагалось,

и нам лицо его довольное

каким-то призрачным казалось.


Так это к нам, к солдатам в гости-то

такой серьёзный человек-то?

Мы в зданье размещали госпиталь

и в школе был один директор.


Он не обидит тем не менее

мальца – запишет в класс чин-чином,

вот только не начнёт учения

по историческим причинам.


А маме, нелегко признаться ей,

что завтра не ученью время,

а странствиям в эвакуации,

бомбёжкам, карточной системе.


И беспричинными укорами

тревожит совесть то и дело

за то, что родила не во-время,

за то, что позже не сумела.


Но как решишься объяснить ему,

что завтра быть кровавым бедам?

Нет, лучше жить его понятьями

и так идти за сыном следом.


Главврач искал крючки на кителе

застигнут приступом одышки...

и все мы вдруг себя увидели

в том страшно деловом мальчишке.


Не до видений было вроде нам,

но в девочке почти, в той маме

увиделась нам наша родина,

что шла в тревоге вслед за нами.


Шла с нами в лагеря, в солдаты и

туда, куда вела дорога,

где покидали нас вожатые,

провидевшие слишком много.


Усвоив лишь простые истины,

мы по прямой шагали к цели:

ходили в школу, зубы чистили,

в окопах, в лагерях сидели.


Пусть мало знали мы хорошего,

но тем трудней нам было сбиться,

а жизнь – она смолола в крошево

расчёт не одного провидца.


1956

Одно из окон
В сорок первом, в октябре,

вся Москва была в дыре.

Как повалили миллионы --

кто – в русский лес до партизан,

кто – в беженские эшелоны,

кто – напоследок в ресторан.

(Тогда пускали даже в ватнике,

в чём хочешь, лишь бы не при свастике.)

А к нам пришёл расчёт отважный –

на город глянуть из окна,

и вот окошко стало скважиной

для одиночного огня.


Но мы столицу не оставили

и пулемёта не поставили.


Однако мне иное важно:

усвоил я, что у меня

окно однажды стало скважиной

для одиночного огня.


Мы, помнится, три дня глядели

особым взглядом из окон,

ведя порой по вражьей цели

воображаемый огонь:

- Вот вам гостинчик – та-та-та!

Арийская вы сволота!


Упряма та галлюцинация,

и мнится мне, когда расстроен,

что в город избранная нация

вползает гусеничным строем.

Их дымный взгляд скользит по городу,

на инородцах ставя метку,

но, выбрав покрасивей морду,

я нажимаю на гашетку:

- Вот вам гостинец, паразиты!

Властолюбивые расисты!


А то влачу я незаметное

существование в плену,

но есть окно моё бесцветное

и есть намеренье заветное:

однажды подойти к окну,

и ка-ак хлестну!

Ка-ак полосну!..

***
Счастлив кто? Солдат на службе.

Он отслужит год-другой,

нет на свете счастья больше,

чем из армии – домой.
Счастлив, кто из заключенья

возвращается домой.

Всё на свете будет счастьем

по сравнению с тюрьмой.


Очень счастлив тот влюблённый,

чья подруга далека.

Встретятся, так будут оба

счастливы наверняка.


И выходит, что со счастьем

близко все знакомы мы.

Кто не пережил разлуки,

армии или тюрьмы?


1956

***
Освобождают, милуют, прощают

и мудрых старцев и слепых котят.

Актируют, судимости снимают…

Того гляди - и нас освободят.

Вот-вот и нам, случайно уцелевшим,

непрофильтрованным сквозь Страшный суд,

ни за что и ни про что не сидевшим,

вдруг тоже, может быть, чего-нибудь дадут.

Дадут всего! На все потрафят вкусы,

у всех нащупав слабую струну.

Дадут и колбасы и кукурузы –

дадут всего, но только не страну.
Август 1956

В доме-музее И. С. Баха
Все славят доблесть, чествуют геройство,

а я хочу воспеть благоустройство

средневековых маленьких земель,

все эти Эрфурты и Эйзенахи,

где так привольно расплодились Бахи

и где на пасху пела карусель.


В покоях, расположенных над хлевом,

от клавесинов пахло тёплым хлебом,

который никогда не подгорал.

Помилуй Господи! Ведь клавесины –

не просто сумма струн и древесины,

а если так, тогда и хлеб – хорал.

Наука хлеба и наука звука

переходили к правнукам от внука,

и если земли затевали спор

о первородстве, то не футболисты

решали этот спор, а органисты

и две земли, сошедшихся в собор.


Почётом и особыми правами

платили органисту, и дровами,

чтоб к службе не остыл среди зимы.

А он платил приходу сыновьями,

учёными своими соловьями,

весьма изрядно певшими псалиы.


Германия, Эйзенах, 1957 (?)

Новый дом
Построят скоро новый дом

в два этажа -- с подвалом,

с балконами и с гаражом

и с арочным порталом.


И прочен и на вид хорош

и миленькой расцветки...

Ты в нём на славу заживёшь,

как птица в новой клетке.


А там когда-нибудь и мне

пошлёт судьба удачу,

и я отшума в стороне

себе построю дачу.


Под вечер будем приглашать

друзей на чашку чая,

Клубникой будем угощать:

- Своя, не покупная.


А после ринется сосед

сквозь комнат анфиладу,

сквозь кухню, спальню, кабинет –

заводит до упаду.


Придёт в восторг от потолка,

от кресел, от кровати,

от люстры...

А тебя тоска

нежданная охватит.
Тоска по чаще у пруда

и по аллеям тёмным,

по той былой поре, когда

мы были так бездомны.


Как прочно сложена стена

меж той порой и этой!

... Ау, счастливая весна!

... Ау, бездомность! Где ты?


1957


Две половинки
Нет, не помогут отвертеться

ни уговоры, ни мольбы,

когда порвёшь рисунок детский

на два клочка, на две судьбы.


Там были девочка и мальчик,

квадратный дым и белый снег.

И девочка, понятно, плачет,

а мальчик не заплачет, нет.


Он знает, что рисунок порван,

и здесь не просто озорство.

Он знает всё, но он упорный

и знать не хочет ничего.


Она и он – с одной картинки,

любой дурак сообразит,

составит вместе половинки

и сразу всё преобразит.


К тому же, это очень просто

достать обыкновенный клей

и взять бумажки папиросной,

чтоб ни ему обид, ни ей.


Прозрачную полоску нежно

пушистой кисточкой лизнуть

и всё исправить... Ну, конечно,

заметно будет, но чуть-чуть.


Зато уж ёлки с горок белых,

малиновые не сбегут!

Не берегут картинок целых,

как порванные берегут.

1958 (?)
Русские песни
I Бурлацкая
Как-то раз денёчком белым

перепёлочка летела.

Перепёлочка летела,

перепёлочка присела

на поля пшеничные,

тонким голосом запела

песни горемычные.
Ты не ной, моё сердечко,

По бездомном человечке,

Позабудь его.

Бурлаку ты полюбилась,

С бурлаком ты обкрутилась,

Вышла за него.

У него алтын в ширинке

Да вязовая дубинка,

Больше ничего.
II Разбойничья
Спросит царь-самодержатель:

- Сколько было вас, приятель,

как вы тёмной ночью плыли?
- Вчетвером, отвечу, были.

Тёмна ночь была во-первых,

Во-вторых мой ножик верный,

Третьим лук мой был удалый,

А четвёртым конь бывалый.
- Честь твою я порадею,

одарить тебя сумею

храмом стройным с разрисовкой,

перекладиной с верёвкой.


III
Как я в церкву пойду,

так и сделаю беду.

Раз просвирнин сын по клиру

потихоньку приходил,

посулил тайком просвиру

да на ножку наступил.

Вкус просвиры сладковат,

сын прoсвирни дурковат.

Апосля уж без утайки

коробейник приходил,

посулил он мне китайки

да на ножку наступил.

Я б взяла и кумача,

да не от старого хрыча.

А как после службы чинно

люд из церкви выходил,

деревенский мужичина

мне соломки посулил.

К вечеру придёт, чудак,

толь с соломкой, толи так.

IV
Раз сидела Катенька

в горенке своей

и была та Катенька

скучного скучней.


Под иконой батенька

отмахивал кресты,

- Ты пошла бы, Катенька,

в девичь монастырь.


- Я по слабоумию

там не проживу,

Матери-игуменье

рясу разорву.


Бьёт поклоны батенька

об пол без конца,

- Так пошла бы, Катенька,

замуж за купца.


- Чем же я, бездельница,

купчишку одарю?

Нешто заведеньице

За год разорю.


- Ну так слушай, Катенька,

вечером вчера

о твоём здоровьице

справлялся енерал.


- Ни к чему мне, батенька,

на ляжке красный кант.

Мне милее, батюшка,

трактирный музыкант.


Много знает песен он

от людской тоски.

Вот с кем будет весело

до гробовой доски.


Не первый ученик
Ты смолоду ещё к тому привык,

что в жизни ты не первый ученик,

что вскоре быть тебе перед пределом,

поскольку ты немного недоделан,

что сколького там людям ни сули,

не станешь никогда царём земли.

Тебе не по плечу её громада,

тебе всего-то лишь поляну надо,

где можно тихо полежать в траве

без чувств в душе, без мыслей в голове.

Лежать в траве и видеть над собою

лишь небо, небо, небо голубое.


1957


Соратникам
К чему напрасный страх, молодчики?

Он вызван мнимою причиной.

Зачем машины-переводчики,

раз переводчик стал машиной?


Бездушье первых – вещь условная.

Глядишь и вдруг в одно мгновенье

внесёт в них что-нибудь духовное

очередное усложненье.


Глядишь – и ляпнет кибернетика

писателю из депутатов,

что ей не позволяет этика

переводить лауреатов.


Возьмёт и выдаст гипертонику

определенье гробовое:

Мол, дорогую электронику

не тратят на дерьмо такое.


Другое дело -- наша братия:

лишь посули нам пети-мети

и без отказа, без изъятия

мы зарифмуем всё на свете.


Переведём любого автора,

любого переложим чисто –

ремесленника и новатора,

доносчика и альтруиста.


1958

Лошадь
Лошадь везёт, а извозчику платят.

Можно бы больше об этом, да хватит.

Люди придумали автомобили,

Но положения не изменили.




Слишком весело
А теперь опомнимся, мальчики,

подумаем, что почём.

Не правда ль, слишком запальчиво,

слишком весело мы живём?


Шляемся руки в брюки,

куражимся в кабаке,

совсем позабыли науки,

совсем позабыли о скуке,

а тем более о тоске.
Расстались мы с одиночеством

и помнить нам ни к чему,

что не одним пророчеством

обязаны мы ему.


Вот-вот и совсем забудем

такие открытья свои,

что скука – голод по людям,

а тоска – это голод любви.


Но нам ничего не надо

кроме звона в ушах

и не хочет сбавлять автострада

скорость на виражах.


1960
Улитка
Казалось бы, слизняковое,

а смотри, до чего толковое!

Чудо сообразительности –

предусмотрела она,

что убежище от действительности

пригодится на все времена.

И ежели демагоги

обругают её слизняком,

этот мудрец двурогий

спрячется целиком.

Не граждански это, мы знаем,

но, каждый на свой манер,

посильно перенимаем

этот благой пример.

Бывает, что тот – пьяница,

тот – бабник, а тот – игрок...

Какая ж тебе достанется

Раковина-мирок?



Молитва
Господи боже мой, неужели я счастлив?

Неужели, Господи, мне простят,

что стал я к таинству сопричастен,

о каком по неведенью и не грустят.


Я каждый раз о тебе вспоминаю,

когда, в милосердную тьму облачён,

солому предплечием приминаю

и острое обнимаю плечо.


Я верил, что это будет прекрасным

и ждал отрешённо, пока не отверг

мою отрешённость нестойкий разум

и страхи тщеты одержали верх.


Но ты отпускаешь моё неверье

и мне разрешаешь начать с азов,

строгость её и мои потери

уравновеся на чашах весов.


Господи, мы оба такие счастливые,

тая в пречистом твоём тепле,

что часами не спим и лежим молчаливые,

смутно думая о тебе.


Только во имя добра прости ты,

что нам неведом молебный словарь.

Мы справили сами свои крестины,

мы ещё бессловесная тварь.


Тот мёртвый язык, который мы знали

из опыта, из обид, из книг,

не дал названья тому, что с нами,

но Ты сотворишь нам иной язык.


Бывает, мы, безъязыкие, плачем,

хоть нет никакой причины для слёз.

Так дети растерянным тихим плачем

умоляют их душу принять всерьёз.


Нет, мы не расстанемся, не раздвоимся.

Мы – двуединое естество,

и потому ничего не боимся,

и потому боимся всего.



Про Бёлля

Морицу
Я хочу, чтоб ты была красивая

и счастливая

и справедливая.

Самая повсюду молодая

и догадливостью – золотая.

Чтоб застенчив был хороший мальчик,

чтоб униженным ушёл обманщик.

Чтобы вылетала из скворешни

с неприличной песенкой блатной,

чтоб тайком немытые черешни

из кулька таскала по одной.

Чтобы сразу, как печёнку сдавит,

вспоминала б: «У меня есть дом».

А как плакать кто-нибудь заставит,

пристращала б: «У меня есть Том».

Не забудь, что Том и Генрих Бёлль

про любую понимают боль.

Боль, она по нашей с Бёллем части,

тут мы оба вникли в существо.

Ну, а спросишь, что такое счастье,

скажем: «Чтоб не делать ничего!

Чтобы утром никаких долгов

и чтоб ночью никаких волков!»

Я хочу, чтоб ты была счастливая,

а по воскресеньям

справедливая.


1964

***
С нашим чудом случается разное –

неужели случится и страшное?
Ты порой от меня уходила,

уходила не уходив,

и легко опять находила,

на мизинец нить накрутив.


Как я счастлив бывал, что обратно

змейку ртути вгонял в аспирин,

что вела тебя нить Ариадны

через времени лабиринт,


через лес непослушной мысли,

где случается иногда,

что туда-то вы шли, а вышли

не туда, совсем не туда.


Но всегда ты, всегда оттуда

возвращаешься к нам домой

и ведь это – я знаю – чудо,

а не просто само собой.



Водопад

(Кейла-Йоа)
Могучий и непререкаемый

гудел под нами водопад.

В том гуде было два слагаемых:

поток воды и перепад.


Всё это было соразмерено

без логарифмов и рейсшин

и понимали мы: уверенность

немногих требует причин.


Пусть не было того и этого,

пускай условия не те,

он падал, падал и не сетовал

и был всегда на высоте.


Он знал, что главное – не пятиться,

а смело рушиться в провал

и после каждого препятствийца

самозабвенно пировал.


Он, в русле клокоча порожистом,

самоубийством не грозил

и поражал отнюдь не множеством,

а только собранностью сил.


Забыв про правила приличия,

широкоплечий водосброс

работал только для величия,

не спрашивая, есть ли спрос.


Он вслушивался в гул призвания

и был к другим призывам глух.

Одно его существование

людской раскрепощало дух.


1967

***
Упадок. Упаду.

А, может, убегу.

А, может быть, смогу

проснуться на бегу.

Проклятый паралик

почти как паровик,

как неотвязный сон,

где отвязялся слон.
1967
Случайная гибель
Случайная гибель – какая награда,

бояться не надо и думать не надо.

Не надо в тупом и никчёмном усердье

тянуть бесконечную лямку предсмертья.

Всего только врезаться в стену с разгону,

всего только рухнуть с откоса вагону,

всего-то упасть с высоты поднебесной,

всего только вскрикнуть и тут же исчезнуть.


Исчезнуть и всё же остаться, быть может,

в той самой душе, что тебе всех дороже.

Остаться, остаться любою ценою,

пока равнодушье не встало стеною,

остаться, пока хоть немножечко нужен,

остаться таким же, как есть ты, не хуже.

Остаться, остаться – какая награда,

бояться не надо и думать не надо.


1956


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница