Лекция 22. Фёдор Михайлович Достоевский. Схождение во ад



Скачать 105.67 Kb.
Дата01.11.2016
Размер105.67 Kb.
Лекция 22.

Фёдор Михайлович Достоевский. Схождение во ад.
Михаил Михайлович Достоевский (его брат) вспоминает, что припадки эпилепсии мучили Фёдора Михайловича и до каторги, но усилились после возвращения.

Но нельзя сказать, что припадки усилились в результате тяжелых условий и так далее. Как правило, эпилепсия не у всех начинаются с младенчества, но природа этого явления хорошо известна и известна она из Евангелия от Луки.

Лк.9.38-42.

38Вдруг некто из народа воскликнул: Учитель! умоляю Тебя взглянуть на сына моего, он один у меня:
39его схватывает дух, и он внезапно вскрикивает, и терзает его, так что он испускает пену; и насилу отступает от него, измучив его.
40Я просил учеников Твоих изгнать его, и они не могли.
41Иисус же, отвечая, сказал: о, род неверный и развращенный! доколе буду с вами и буду терпеть вас? приведи сюда сына твоего.
42Когда же тот еще шел, бес поверг его и стал бить; но Иисус запретил нечистому духу, и исцелил отрока, и отдал его отцу его.

Евангелие от Марка даёт ещё некоторые дополнительные подробности того же явления (Мк.9.17-29).



17Один из народа сказал в ответ: Учитель! я привел к Тебе сына моего, одержимого духом немым:
18где ни схватывает его, повергает его на землю, и он испускает пену, и скрежещет зубами своими, и цепенеет. Говорил я ученикам Твоим, чтобы изгнали его, и они не могли.
19Отвечая ему, Иисус сказал: о, род неверный! доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас? Приведите его ко Мне.
20И привели его к Нему. Как скоро бесноватый увидел Его, дух сотряс его; он упал на землю и валялся, испуская пену.
21И спросил Иисус отца его: как давно это сделалось с ним? Он сказал: с детства; 22и многократно дух бросал его и в огонь и в воду, чтобы погубить его; но, если что можешь, сжалься над нами и помоги нам.
23Иисус сказал ему: если сколько-нибудь можешь веровать, всё возможно верующему.
24И тотчас отец отрока воскликнул со слезами: верую, Господи! помоги моему неверию.
25Иисус, видя, что сбегается народ, запретил духу нечистому, сказав ему: дух немой и глухой! Я повелеваю тебе, выйди из него и впредь не входи в него.
26И, вскрикнув и сильно сотрясши его, вышел; и он сделался, как мертвый, так что многие говорили, что он умер.
27Но Иисус, взяв его за руку, поднял его; и он встал.
28И как вошел Иисус в дом, ученики Его спрашивали Его наедине: почему мы не могли изгнать его? 29И сказал им: сей род не может выйти иначе, как от молитвы и поста.
Дух глухой и немой борол Достоевского многие десятилетия.

Самому Достоевскому в 1858 году было напомнено, что дух сей не может выйти иначе, как от молитвы и поста. Богочеловечество Сына и Спасителя было ему явлено, но только от противного; и тут не осталось никакого места ни для какого гуманизма.

Писателя и по ночам, и во время дневного сна постоянно мучили кошмары. Мария Дмитриевна не могла заниматься никем, кроме как собой и Пашей. А Анна Григорьевна, разумеется, об этом знала, но делала вид, что все хорошо. Во всяком случае, Достоевскому довелось знать эту инфернальную область, то есть ад, и ему пришлось знать это во всей конкретике, в больших подробностях и самому. Демонология ему была не нужна — он ее созерцал. Да, приходилось скрежетать зубами, — но на земле, а не после отшествия, где тоже будет плач и скрежет зубов.

Федор Михайлович не скрывал, что имеет серьёзный опыт вхождения в инфернальную область. Богочеловечество Сына и Спасителя было явлено ему так, что приходилось взывать: нельзя взывать к положительному идеалу, как у Льва Толстого. У Льва Толстого тоже была эпилепсия, только она у него была в сниженной форме: он зубами не скрежетал, пены не пускал, а только дёргался и приходил как бы в полную прострацию. Но это как раз и говорит о том, что он не боролся. Когда люди бьются в судорогах — это первый признак, что не принимает человеческое естество вот этого духа немого и глухого.


Когда Достоевский был уже автором “Братьев Карамазовых” и роман проходил редактуру, а у Каткова был замечательный состав и, в частности, редактором был замечательный человек — Николай Михайлович Любимов, который говорил, что нельзя ли как-нибудь подчистить это место, связанное с явлением чёрта Ивану Карамазову, где он говорит, “что я сам видел воскресшее Слово, восходящее и несящее на персех душу одесную распятого разбойника. Я сам слышал истерические взвизги херувимов”, то Любимов говорил Достоевскому, что духовенство, ведь, будет читать. Писатель отвечал: «Так это, ведь, чёрт: он не может выражаться иначе».

Достоевский как бы входит в дух и в бытие Силуана Афонского: держи ум во аде и не отчаивайся. Задача Достоевского и была — научиться не отчаиваться, это и была его миссия во Христе, только после этого он мог выйти как проповедник и свидетель Христов.

Ещё одна ключевая картинка ада — рассказ “Бобок”. Это, кстати, ещё одно свидетельство, что по мытарствам ходят далеко не все.

Куда душа идёт по мытарствам? Душа идёт на поклонение Господу, это верная душа идёт, верующая, любящая Господа и всё равно мытарства проходят далеко не все. Те души, которым всю жизнь Господь был не нужен, притом души крещёных людей, вот им на мытарства не надо, но их туда и не пускают; они даже не оглядываются, а есть ли ангелы у их изголовья — приходят посланники из преисподней и забирают эту душу.

“Бобок” — это рассказ о загробном бытии таких душ, которым всю жизнь Христос был не нужен и которые не только чтобы лоб перекрестить, но и вообще не считали нужным хоть раз задуматься о себе. Таким душам не нужен и дьявол. Даже мучений надо удостоиться, потому что мучимые могут взывать, а те кого уже числят своими, тех не надо мучить, они просто свой ад, начавшийся ещё на земле, спокойно продолжают в преисподней.

Чем они занимаются? В рассказе есть генерал Первоедов (не из худших), который с секретарём Лебезятниковым наизусть играют в преферанс: они это делали всю жизнь и продолжают и там. Достоевский знал, что муки и страдания надо ещё заслужить. Муки и страдания — это тоже жизнь, — и об этом Достоевский пишет открытым текстом.

В эпилоге “Преступления и наказания” Раскольников думает о том, чтобы хотя бы ему было дано раскаяние, вот это жгучее раскаяние, при котором мерещится петля; страдания и муки — это, ведь, тоже жизнь. А тут уже жизни нет, но идёт медленное адское существование, которое продолжается некоторое время до последнего угасания этой души. Душа, которая в адском состоянии пребывает давно, уже и не мыслит, а только повторяет “бобок”, “бобок”, а те души, которые попали недавно, могут ещё мыслить, общаться и разговаривать. Этот промежуток времени измерим, во всяком случае, в том, инфенальном, времени.

Герои рассказа “Бобок” начинают вспоминать свою развратную жизнь и, притом, там оказывается 15-летняя девчонка, как ее называют тамошние, “мерзавочка”; и, конечно, матёрые дамы.

Какой-то баронишка Клиневич, который выступает в этом обществе в качестве солиста. Он и говорит, что раз нам остались последние мгновения сознания, то я предлагаю ничего не стыдиться, а всем всё рассказать, со смаком и до конца.

И дело не в том, что, например, один тайный советник растратил огромный капитал на вдов и сирот — он распоряжался благотворительными средствами и это — результат петровщины.


Достоевский ненавидел Петра, который указом 1718 года запретил прямую раздачу милостыни, но разрешил то, что у нас сейчас называется «перечислять» или «организовывать фонды». И этими деньгами распоряжаются совсем другие люди. (Василий Васильевич Розанов замечал, что благотворители очень не любят отчёта о деньгах.)

Бытие ада было открыто рассказчику, которому вдруг, как помысел приходил какой-то бормочущий голос, произносящий одно слово “бобок”, а послушав, что творится в аду, он и говорит — вот он бобок-то и оказался и теперь, выходит, что они, не щадя последних мгновений сознания, продолжают свой ад, а потом самосознание, то есть дух, в них угасает и остаётся немая, глухая и безгласная душа, которая ждёт Суда Страшного.


Одного, так сказать, внешнего человека по отношению к этому обществу, Достоевский туда поместил — лавочник, который попал в это общество за грехи, так как умер нераскаянный. Он и говорит одной умершей барыне: - Авдотья Игнатьевна, скажи-ка мне, зла не помня, это, что ли, душа по мытарствам ходит? Лавочник, во всяком случае, ждёт 40-го дня, чтобы всё-таки пришли и над его могилой совершили панихиду, он — единственный ещё не безнадёжен. Можно сказать, что он являет собой очень распространённое в России явление — верующий без Христа. Христа-Личности нет; взывать не к кому, даже “Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас” — даже этого нет.

Что же есть? А есть: «Скорее бы наши сороковинки пристигли». То есть этот обряд входит в домашний обиход. (Православная религиозность без Христа хорошо показана у Шмелева: что старых хоронят в золотом гробу, молодых — в серебряном; тризна, поминовенный обед — с кондитером, ходы и так далее. Горкин - единственный человек, у которого хотя бы есть духовник, а все остальные у Шмелёва ходят в свой приход, духовник им не нужен. Горкин постоянно читает Евангелие и задаёт вопросы, то есть вопрошает).


Достоевский духовно и мысленно сходит до глубин ада, но у него же есть свидетельство, что он научился не отчаиваться. В отношении Достоевского совершенно справедливы слова, что писатель всю жизнь пишет одно произве­дение — полное собрание своих сочинений.

Достоевский имел мужество и смелость засвидетельствовать, что в князе Мышкине — прекрасный человек, то есть положительный герой, ему не удался, хотя, продолжал он, что люблю мою неудавшуюся мысль до сих пор. Князь Мышкин боится церковной службы, не то, что литургию, на которой он не бывает никогда, но даже панихиду по генералу Епанчину он выстоять до конца не смог, пришлось выходить из церкви. То есть дух глухой и немой умиряется, так сказать, по своей энергии, только исповедью и причащением Христовых таин. Для князя Мышкина — это не возможно.

Достоевский начинает искать не просто идеального человека, а святого: и святой человек ему удаётся. Макар Иванович Долгорукий в “Подростке” — это как раз и есть святой человек, который удался Достоевскому.

В черновиках у Достоевского есть запись — Макар Иванович и Мария Египетская, то есть как бы на одном уровне. Достоевский успел написать ещё одну фигуру, но только в черновиках к “Подростку” — Елизавета Смердящая — это уже Царство Небесное, пришедшее в силе; и это не та Елизавета Смердящая — мать Смердякова, другая. Эту Елизавету Смердящую Достоевский пишет так:

Она сама просится у Господа в ад, лучше других грешников освободи, а меня туда заключи. Зачем? — для служения, потому что пусть меня мучают, а я буду взывать к Тебе, Господи, и Ты Сам мне часто не являйся, а раз в тысячу лет дай ручку поцеловать, потому что люблю Тебя.

Этим-то, наконец-то, стяжанием живого Христа и побеждается ад на всех уровнях своего адского существования!


Достоевский стал писать “Братьев Карамазовых” уже закалённым бойцом, уже знал, что такое невидимая брань, уже понимал, что значит — держи ум во аде и не отчаивайся. Только после этого писатель смог вывести чёрта на страницы своего произведения, до этого — только упоминал. Раскольникову Соня говорит: «Молчите, богохульник! От Бога Вы отошли и Вас Бог поразил, дьяволу предал». Раскольников, идя на убийство, только чувствует, что его одежда как бы захвачена каким-то колесом и он уже как бы не своими ногами идёт на преступление, но только после того, как совершался и совершился его окончательный в пользу ада выбор.
В “Идиоте” ещё не осмыслен дух — глухой и немой, терзающий Мышкина,— который бьётся как бы бессознательно и только разводит антимонию насчёт католиков и католичества, и не надо думать, что Достоевский думает вместе с Мышкиным. В это мог поверить только бывший толстовец Михаил Александрович Новосёлов, припечатавший Толстого таким эпитетом — христианин без Христа.
В “Дневнике писателя” за 1873 год у Достоевского есть небольшой очерк “История отца Нила”. Рассказ посвящён публикациям газеты “Голос”, которые разбирают соблазнительную историю о монахе Троице-Сергиевой Лавры, отца Нила. У отца Нила были две любовницы: одна в летах, 40-летняя, некая девица из дворян, Огурцова, а другая, Лекарева — молоденькая, жительница Сергиева Посада. Старшая любовница имела свой ключ от монашеской кельи1. И когда ее по окончании скандала спросили на суде о том, сколько же раз Вы входили в келью самостоятельно, то она ответила, по выражению Достоевского, с оттенком торжества — раз 500. Причём, обе любовницы хранили в монашеской келье свои ценные вещи.

Достоевский в этой статье рассказал про инцидент и приводит параллели из жизни католической церкви. На вопрос бушующей парижской толпы в Великую Французскую революцию, архиепископ Парижский на вопрос — веруешь ли ты в Бога, ответил: «Очень мало». Тогда один из рабочих предъявил ему обвинение — выходит, что ты столько лет нас обманывал, и поразил его топором насмерть.


Весь клир католической церкви после Великой Французской революции разделился на три части: одни сложили сан и поступили на военную службу; другие эмигрировали, чтобы там интриговать и учить детей; только третья часть разошлась по скорбному населению Парижа и Франции, чтобы утешать, поддерживать, то есть совершать своё пастырское дело. (У нас в России, практически, точно так же, то есть после революции: треть духовенства сняла с себя сан; треть перешла в обновленчество и треть остались совершать свой пастырский подвиг, и они-то и стали называться “тихоновцами”.)
“Подросток”.

В “Подростке” у Достоевского — ещё только некоторые глухие раскаты ада и, особенно, двойник, который поражает Версилова — то есть, искушение дьявола. Например, когда ему хочется растоптать букет цветов, который он несёт Софье Андреевне как подарок и поздравление с днём рождения. Потом он вспоминает про какого-то несчастного доктора, который на похоронах своего отца вдруг засвистал в церкви. В это время идет поминовенный обед по покойному Макару Ивановичу, а Версилов приходит к этому обеду и говорит, что я боюсь, что я сейчас засвищу или захохочу.

Версилова спасают, так как он совершает попытку к самоубийству, но пуля миновала сердце и сказано, что это — только половина прежнего Версилова, то есть другую свою половину в этом раздвоении он-то как раз и убил.
“Братья Карамазовы”.

Некоторые вещи Достоевский предсказал и которые чрезвычайно сбылись при Советской власти. Например, момент, что человек без Бога, побеждая уже без границ природу. Это стремление победить природу без границ можно усмотреть ещё у Пушкина в “Медном всаднике” при Петре I («…под морем город основался»).

Победители природы без границ стерегли Достоевского ещё до его смертного одра. Таким победителем был Николай Фёдоров2, который мечтал о том, чтобы превратить землю в космический управляемый корабль.

Достоевский постоянно прослеживает явление, что сам по себе дьявол не приходит — его нужно приманить — и не только грехами, но ещё и свободным выбором.

Иван, которому чёрт пересказывает его же анекдоты и, особенно, про квадриллион километров; Иван, которого чёрт дразнит, что ты, наверное, обиделся, что я к тебе явился не как сатана, с опалёнными крыльями, а, вот, в таком скромном виде. Но и Алёша, и Димитрий — все искушаемы дьяволом, кроме Фёдора Павловича, который сам идёт туда пешком. Фёдор Павлович Карамазов — это персонаж Бокаччо.

Митрополит Антоний (в миру — Антоний Павлович Храпо­вицкий) имел слабость представлять себе, что он-то и есть прототип Алёши Карамазова. Если бы этот многомятежный архиерей обладал искусством медленного чтения, он бы отказался от этой бредовой мысли. Дело в том, что Алёша Карамазов, после пережитого им потрясения, в связи с кончиной старца Зосимы, продолжает играть во сне в бесы. Как он это делает? Он во сне хулит Бога и наблюдает, как к нему подходят бесы. Подходят, подходят, подходят (это всё с оглядкой на Гоголя), все, сжимая круг и только на какой-то самой последней черте, он крестится и они отойдут. И он опять начинает своё богохульство, и они опять подходят, подходят, подходят, — он опять перекрестится, и так всю ночь. Но так можно доиграться, что рука не сможет перекреститься, как у Мотовилова! Причём, сон этот сниться одновременно двоим: почти ребёнку, которой нет ещё и 15-ти лет — Лизе Хохлаковой и Алёше Карамазову.


Достоевский засвидетельствует перед русским обществом, что лжет Кант: что ад — это не царство дурных человеческих мыслей, ад — это страшная, всепоглощающая реальность, которая своё разверзает буквально под нашими ногами и только благодатью Божией, Его милостью и протянутой Десницей Божией мы можем от него избавиться.

1 Сейчас в монастырях есть братская проходная, где всегда могут спросить пропуск. Тогда даже не было загородки.

2 Философ, сатанист.





База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница