Кристине Нёстлингер Конрад, или ребёнок из консервной банки



страница7/10
Дата10.11.2016
Размер1.05 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Глава седьмая

— Хороший был день рождения? — спросила госпожа Бартолотти, впуская Конрада.

— Много было плохого, — ответил Конрад, — но и много очень хорошего!

— Так оно преимущественно и бывает в жизни, сынок, — сказала госпожа Бартолотти и повела его в кухню.

На ужин был тунец, кекс, лакричные палочки и соленые плетуны. Госпожа Бартолотти снова забыла что-нибудь купить. Накладывая кусочки тунца на кекс, Конрад спросил:

— Пристало ли семилетней девочке защищать семилетнего мальчика? Или надо наоборот?

Госпожа Бартолотти лизнула лакричную палочку.

— Конрад, безразлично кто кого защищает! — сказала она. — Главное защищать того, кому нужна защита.

— А вам не кажется, — спросил Конрад, — что другие люди могут смеяться над таким защитником?

Госпожа Бартолотти вытащила лакричную палочку изо рта, обмакнула её в тунцовую подливку, облизала и сказала:

— Конрад, мальчик мой! Запомни одно. Это куда важнее, чем многое в жизни. Не надо думать о том, что скажут другие люди! — Госпожа Бартолотти снова макнула лакричную палочку в тунцовую подливку и, задумчиво помешивая её, продолжила: — Если ты всегда будешь думать о том, что делают другие, и будешь делать то, что делают другие, то, в конце концов, станешь таким же, как они, и сам себе опротивеешь. — Госпожа Бартолотти перестала мешать подливку лакричной палочкой, глянула на Конрада и спросила: — Ты понимаешь меня?

— К сожалению, не понимаю, — ответил Конрад и откусил кекс с тунцом. — Но Кити любит меня!

— Да ты что? Молодец! — обрадовалась госпожа Бартолотти. — За это надо выпить.

— Что вы, мама! — Конрад укоризненно покачал головой.

— Извини, — пробормотала госпожа Бартолотти, — я хотела сказать, что за это мне надо выпить! — Она достала из буфета бутылку и налила себе спиртного. — За твоё здоровье, сынок! — сказала она и одним махом выпила рюмку.

В тот момент, когда госпожа Бартолотти ставила пустую рюмку на стол, в дверь позвонили. Раз коротко и раз длинно, но не настырно. Госпожа Бартолотти вздохнула.

— Кто это так поздно? — спросил Конрад. Госпожа Бартолотти медленно поднялась и пошла к двери.

— Раз коротко и раз длинно, но не настырно, всегда звонит аптекарь Эгон, сынок! — сказала она.

Аптекарь Эгон вошел на кухню вслед за хозяйкой. В руках у него большая пластиковая сумка. Он поставил её у двери, уставился на объедки на столе и брезгливо поморщился.

— Может, тебя тут что-то не устраивает? — грозно спросила госпожа Бартолотти.

Господин Эгон поднял палец, покачал им перед носом у госпожи Бартолотти и сказал:

— Семилетнему мальчику нужен белок, животный белок, а не лакричные палочки! И витамины A, B, C и D!

— Завтра он получит их, — сердито сказала госпожа Бартолотти и ударила по пальцу, который качался у неё перед носом.

— Сегодня получит! — сказал господин Эгон, взял сумку и вытащил из неё пачку сухих ржаных хлебцев, яблоко и кусок сыра. — Вот, сынок, настоящая еда для мальчика.

— Спасибо, — пробормотал Конрад не очень радостно, потому что уже успел съесть четыре больших куска кекса с тунцом и три лакричных палочки.

— Он уже поужинал, — сказала госпожа Бартолотти.

— Это не ужин, сынок, а карикатура на ужин, которая только испортит тебе желудок. — Господин Эгон подвинул к Конраду сыр и ржаные хлебцы. — Тут, деточка моя, надо все коренным образом изменить! — добавил он.

Госпожа Бартолотти грозно посмотрела на него.

— Что надо изменить, скажи, пожалуйста?

Господин Эгон переложил со скамейки на подоконник то, что там лежало, — шпильки, ложки, яичную скорлупу, несколько стрелок лука и ножички, — и сел. По нему было видно, что он приготовился к долгому разговору. А еще было видно, что он побаивается сказать госпоже Бартолотти, какие именно изменения он хочет вводить.

— Ну, так что надо изменить? — еще раз спросила госпожа Бартолотти, все так же грозно смотря на него.

Аптекарь взволновано заморгал, потер руки и сказал:

— Деточка моя, ты очень добрая и милая, но совсем не способна воспитывать такого совершенного мальчика, как Конрад. Поэтому я решил взять его воспитание в свои руки.

Госпожа Бартолотти зло засмеялась. Потом взорвалась:

— Вот как, ты решил. Ну что же, замечательно! Только не туда ты со своими решениями попал! Заведи себе ребенка или закажи его! И делай со своим бедолагой, что тебе вздумается! Воспитывай его день и ночь, мне все равно! А к моему Конраду тебе нельзя, бутыль с дистиллированной водой! Мешок с рвотным порошком! Горчичник! Липучка для мух!

Хотя госпожа Эгон и хлопал глазами от испуга, но со скамейки не вставал.

— Деточка моя, — заявил он, — можешь меня оскорблять сколько угодно, я все выдержу, но не отступлю, когда речь идет о моем сыне.

Госпожа Бартолотти вскочила, подбежала к буфету, достала из ящика голубой конверт с документами Конрада и дрожащими руками вытащила из него метрику.

— На, посмотри! — крикнула она. — Прочитай, что тут написано! Может, «Аптекарь Эгон»? Нет! Написано «Август Бартолотти»! Его отца звать Август Бартолотти!

Но на господина Эгона её слова нисколько не повлияли. Он объяснил, что Конрад сам выбрал его своим отцом, и он этот выбор принял. Кроме того, Август Бартолотти много лет назад исчез неизвестно куда, поэтому его никак нельзя считать отцом. И даже она признала его, господина Эгона, отцом Конрада, потому что требовала от него алиментов.

— А кто платит алименты, тот и есть отец! — закончил господин Эгон.

Госпожа Бартолотти хотела еще и не так выругать господина Эгона, хотела даже вытурить его из квартиры. Просто схватить за шиворот и выкинуть за дверь. Но до этого не дошло. Потому что господин Эгон снова засунул руку в пластиковую сумку и вытащил оттуда авторучку, тетради, цветные карандаши, фломастеры и школьный ранец из красного брезента.

— О, какое все красивое, какое красивое! — воскликнул Конрад.

Он брал в руки каждую вещь и восхищено разглядывал её. Потом раскрутил ручку и написал на обложке тетради: «Конрад Бартолотти».

— Или, может, мать уже купила тебе школьные принадлежности? — язвительно спросил господин Эгон. — Хорошая мать о таком не забудет!

— Нет, я еще ничего не купила, — ответила госпожа Бартолотти и от стыда покраснела. И из-за этого еще сильнее разозлилась. — Кому это барахло нужно! — крикнула она. — Словно нет ничего важнее, чем дурацкие тетради, никчемные цветные карандаши и красный ранец!

— Мама, — ужаснулся Конрад, — как вы можете такое говорить! — В глазах у него заблестели слезы.

— Я хотел бы, чтобы Конрад перебрался ко мне, — сказал господин Эгон. — Я ответственнее отношусь к своим обязательствам и у меня больше денег, чем у тебя. Я могу нанять ему первоклассную воспитательницу, и послать его в первоклассную частную школу, могу обеспечить его первоклассным…

— Ты первоклассный болван! — перебила его госпожа Бартолотти.

И тогда Конрад правда заплакал. Слезы у него покатились по щекам, как горох, и закапали на сыр. Господин Эгон достал из кармана чистый платок, вытер Конраду нос, погладил по подбородку и сказал:

— Вот тебе еще одно доказательство, что ты не способна воспитывать ребенка! — Потом обратился к Конраду: — Так как, сынок, ты согласен дальше жить у меня?

Конрад сидел притихший и смотрел на стол. Господин Эгон ждал, нервно моргая. Морщины на его лбу тоже нервно дергались.

— Я не знаю, как надо, — тихо ответил Конрад. — На фабрике никто и мысли не допускал, что я окажусь в таких семейных обстоятельствах.

— Сынок! — Госпожа Бартолотти набрала полную грудь воздуха, стараясь говорить медленно и спокойно. И ей это удалось. — Сынок, так прислушайся к тому, что тебе говорит сердце! Ты должен чувствовать, как тебе лучше!

Конечно, Конрад что-то чувствовал. Чувствовал, что любит госпожу Бартолотти и господина Эгона тоже любит. Чувствовал, что ему становится грустно, когда они ссорятся. Чувствовал, что никак не может выбрать кого-нибудь одного — ни госпожу Бартолотти, ни господин Эгона.

Госпожа Бартолотти достала сумку и вытащила из неё коробку сигар. Она выбрала самую длинную и самую толстую сигару. Теперь сигара ей была очень нужна. Она курила и думала: «Как мне принудить Конрада, чтобы он выбрал меня?» Она трижды затянулась, и господин Эгон принялся отгонять дым от носа Конрада мокрым от слез платком.

— Ты портишь воздух, — пробормотал он, — А у меня в легкие Конрада не попадет ни чуточки никотина.

Госпожа Бартолотти затянулась еще дважды по три раза и тогда придумала, как ей принудить Конрада к выбору.

— Эгон, — вкрадчиво сказала она, — тебе нравится Кити Рузика?

— Это невоспитанный, страшный ребенок! — воскликнул господин Эгон. — Недавно в аптеке она несколько минут то вставала на весы, то спрыгивала с них! А кроме того, она часто показывает мне язык. Надо следить, чтобы эта невежа и близко не подходила к Конраду.

— А если она хочет дружить с ним? — сказала она еще вкрадчивее.

— Я уж сумею уберечь его от этого! — взволнованно сказал господин Эгон.

Услыхав эти слова, Конрад побелел как стена.

— Тебе плохо, сынок? — озабоченно спросил господин Эгон. Он решил, что Конраду стало плохо от тунца и лакричных палочек.

— Мне не плохо, — ответил мальчик, — Но я чувствую, что хочу остаться с матерью.

Госпожа Бартолотти облегченно вздохнула.

Господин Эгон печально скривился.

— Ты уже не любишь меня? — спросил он.

— Конечно, люблю, папа, — ответил Конрад. — Очень люблю, правда. Я всегда буду рад, когда вы будет приходить к нам, поверьте мне.

Господин Эгон верил ему, но что с того? У него испортилось настроение, и он скоро ушел домой.

Конрад уже неделю жил у госпожи Бартолотти. Каждый день без четверти восемь на втором этаже его, опершись на перила, ждала Кити, и они вместе шли в школу, и почти каждое утро их ждал Антон. Он шел за ними и бурчал:

— Берегись!

А на углу с главной улицей их ждал Флориан. Он присоединялся к Антону и вспоминал бранные слова на каждую букву алфавита. Он кричал:

— Аферист, болван, вурдалак, гадюка, дурак, ехидна, жаба, зубрила, иуда, кикимора, лоботряс, мокрица, недоумок, осел, придурок, размазня, свинья, тряпка, умник, фертик, хвастун, цуцик, чучело, шушера, щенок, эгоист, юродивый, ябеда.

Но близко они не подходили, и скорлупками или косточками не бросались тоже. Боялись Кити.

Кити охраняла Конрада и по дороге домой, когда они возвращались вместе. Но она ходила во второй класс, и в понедельник, в среду и в пятницу у неё было на один урок меньше, чем у Конрада. Ей нетрудно было подождать его час в раздевалке или возле школы. Дважды Кити так и сделала, но это страшно возмутило её мать, она устроила скандал.

— Чтобы ты не позднее, чем через пятнадцать минут была дома! — велела она дочери. — И если опоздаешь хоть на минуту, то тебе будет не до шуток!

Госпожа Рузика считала, что девочке защищать мальчика просто смешно.

— Я ничего не имею против Конрада, — сказала она. — Он очень воспитанный, вежливый, умный мальчик. Даже знает все ответы в викторине и всегда вежливо здоровается. Но пусть защищается сам! — А потом добавила: — Между прочим, удивительно, что эта странная женщина имеет такого воспитанного сына, и вообще меня интересует, откуда он вдруг взялся.

Кити знала, откуда Конрад взялся. Он ей все рассказал, и она поклялась ему, что никому не скажет об этом ни одного слова. Поэтому она не сказала ни слова и своей матери.

Таким образом, в понедельник, в среду и в пятницу Конраду приходилось возвращаться из школы одному. Не совсем одному. Половина третьего «А» бежала за ним следом. И когда Кити не было с Конрадом, Флориан не боялся. Он кидал в него камнями, подставлял ему ногу, бил кулаком в живот или бил ногою сзади. Остальным детям это нравилось. Они очень не любили Конрада. Учительница, госпожа Штайнц, самое малое трижды за урок говорила им: «Берите пример с Конрада!» А это им не нравилось. И когда никто в классе не мог решить задачу, госпожа Штайнц говорила: «Конрад, наверно её решит!» Конрад, и правда, справлялся с задачей. Это тоже детям нисколько не нравилось. Кроме того, Конрад знал, как надо писать любое слово. И писал очень красиво, умел, читая вслух, правильно ставить ударение, не крутился на месте, никогда не болтал и не ел на уроках, не жевал жвачку, смотрел только на госпожу Штайнц и внимательно её слушал. Понятное дело, это страшно раздражало остальных детей. Если бы он хоть отставал по физкультуре, как часто бывает с лучшими учениками. Так ведь нет! Он один в классе мгновенно взбирался по канату под самый потолок и имел голос, о котором учительница говорила: «Ангельский голос, чистый, как звоночек, аж сердце щемит, как он запоет!» Кроме того, Конрад умел так нарисовать машину, что можно было узнать какой она марки.

— Нам только еще не хватало такой цацы, — говорили дети в классе. — Проклятый выскочка, откуда он взялся на нашу голову!

Конрад не знал, как общаться с нормальными детьми, и делал много ошибок. На второй день, как он пошел в школу, на третьем уроке была контрольная по арифметике. Фред, с которым Конрад сидел за одной партой, тихо спросил его:

— Сколько будет двенадцать умножить на двенадцать, отнять семнадцать и прибавить тридцать шесть?

Но Конрад не ответил ему, потому что госпожа Штайнц предупредила:

— Чтобы я ни одного слова не слышала во время контрольной работы.

Фред, который очень плохо знал арифметику, еще трижды спрашивал у него о том же самом. Наконец Конрад ответил ему:

— Кажется, мне запрещено подсказывать тебе.

Фред рассердился и с той поры тоже невзлюбил Конрада, как и Флориан. На следующий день Аннализа щелкнула линейкой по стеклу, и стекло треснуло. Учительницы не было в классе. Когда она вернулась и увидела треснутое стекло, то начала допытываться, кто его разбил. Никто не признавался. Аннализа ковырялась в своем ранце, словно стекло её совсем не касалось. Госпожа Штайнц начала спрашивать всех по очереди. Ученики, которых она спрашивала, уверяли, что ничего не знают. И тогда учительница обратилась к Конраду:

— Конрад, ты видел, кто разбил стекло? Если видел, то должен сказать. Это твоя обязанность.

И Конрад сказал, что стекло разбила Аннализа. Весь класс возмущенно загудел, только учительница была очень довольна.

А еще через три дня госпожа Штайнц сделала Конрада своим заместителем. Как только ей надо было куда-то выйти, она оставляла Конрада у своего стола, чтобы он следил за классом. Он должен следить, чтобы никто не подходил к открытому окну, не выходил из класса, не разговаривал громко и не устраивал ссор с соседями.

Сначала дети не обращали внимания на Конрада, когда он сидел возле учительского стола. Они подходили к открытому окну, и ссорились, и выходили из класса, и разговаривали. Но когда увидели, что Конрад записывает все их нарушения, и когда учительница потом начала наказывать за них, все разозлились на Конрада и стали его презирать.

Аптекарь Эгон, побывав на родительском собрании, очень гордился, когда узнал, что Конрад — «настоящее сокровище» и что «такой ученик — мечта каждого учителя».

Зато госпожа Бартолотти не имела никакого представления о том, что Конрад делает в школе и что о нем думают дети. Её не интересовали школьные дела. Правда, она каждый день спрашивала Конрада за обедом:

— Ну, как там тебе было сегодня?

Конрад всегда отвечал:

— Спасибо, всё было хорошо. Учительница меня любит.

Госпоже Бартолотти было приятно слышать это, и больше она о школе не расспрашивала.

Кити Рузика, конечно, знала, как Конрад ведет себя в школе. Он рассказывал ей обо всем, и дети тоже рассказывали.

— Знаешь, что этот поганец снова сделал? — докладывали они ей.

И после обеда, когда Кити приходила к Конраду или он к ней, она говорила:

— Конрад, почему ты не подсказал Фреди, сколько будет двенадцать умножить на двенадцать, отнять семнадцать и прибавить тридцать шесть? Конрад, нельзя выдавать товарищей! Конрад, не надо записывать тех, кто выходит из класса!

Но Конрад качал головой и говорил:

— Кити, я не потому делаю так, что хочу, правда, не поэтому. Но они нарушают правила, а учительница сказала, что моя обязанность записывать их нарушения. Я же должен выполнять свои обязанности!

Кити пробовала объяснить Конраду, что дети не будут его любить, если он и дальше так будет вести себя. Она уговаривала его, как раненного коня, но Конрад грустно покачал головой и сказал:

— Ничего не выйдет, Кити, меня таким сделали. И так научили в отделе окончательной обработки! Я не могу иначе!

— Ну, хоть попробуй, ради меня, — попросила Кити, ведь ей нелегко было дружить с мальчиком, которого все ненавидели.

И Конрад попробовал ради Кити. Был урок физкультуры. Дети хотели качаться на кольцах. А учительница хотела, чтобы они ходили по перевернутым гимнастическим скамейкам.

— Начинаем! — кричала учительница. Но дети шепотом договорились:

— Устраиваем забастовку! Не будем ходить по этим дурацким гимнастическим скамейкам.

Они сели на пол, скрестив ноги, и не двигались с места. Конрад тоже сел на пол и скрестил ноги.

— Начинаем, быстро, быстро! — кричала госпожа Штайнц.

Дети не двигались с места. И Конрад тоже. Он думал: «Так хочет Кити! И дети тоже так хотят!» Но вот учительница сурово посмотрела ему в глаза и сказала:

— Конрад, как ты себя ведешь? От тебя я такого не ожидала!

Конрад и правда не хотел идти по лавке, хотел оставаться с детьми, но ничего не вышло, его как будто кто-то схватил и поднял вверх. Он не мог сопротивляться.

— Позор! — зашипели дети.

Конрад уже стоял возле лавки.

— Мерзкий штрейкбрехер! — шипели дети.

Конрад уже шел по лавке.

— Молодец, Конрад, — похвалила его учительница.

— Поганец! — зашумели дети. Всему классу пришлось в наказание десять минут прыгать по кругу. Конрад десять минут сидел на турнике. Запыхавшиеся дети, пробегая мимо турника, зло поглядывали на Конрада, а его глаза были полны слез.

После уроков дети сказали Кити:

— И тебе не стыдно дружить с таким поганцем, с таким мерзким занудой?

— Он не поганец, правда, — защищала Кити Конрада. — Поверьте мне!

Она не могла объяснить детям, откуда взялся Конрад и почему таким стал, поэтому они и не верили ей. И Кити понимала их. Она думала: «Если бы я знала Конрада только по школе, то тоже не любила бы его».

Кити каждый день говорила Конраду:

— Конрад, тебе надо измениться!

Один раз после обеда Кити сидела в гостиной с Конрадом и госпожой Бартолотти. Кити принесла с собой викторину, и так как они с Конрадом знали ответы наизусть, то спрашивали госпожу Бартолотти. Она слегка покачивалась в кресле, ела маринованную селедку, доставая её по кусочку из большой банки, заодно красила в голубой цвет ногти на ногах и не могла правильно ответить ни на один вопрос.

Кити даже корчилась от смеха, когда госпожа Бартолотти говорила:

— Где стоит наклонная башня? Наверно, в Гинтерштинкенбруне. Там все наклонилось. — О корне из числа она вообще не имела никакого представления. — Корни есть у деревьев и цветов, а не у чисел! — возмущенно выкрикивала она. — А из корня желтой горечавки делают хорошую настойку! — Она продолжала лакировать ногти, вздыхала, когда размазывался лак, и говорила: — Выходит, еще есть и корень из ста сорока четырех? И из него можно тоже делать настойку?

— Корень из четырех будет два, — объяснил ей Конрад, — корень из девяти будет три, а из шестнадцати — четыре!

— Выходит, что два, три, четыре растут в земле! — весело говорила госпожа Бартолотти.

Конрад хотел еще что-то объяснить ей про корни, но в дверь позвонили. Два длинных звонка. Оказалось, что это почтальон. Он принес заказное письмо. Конверт был большой, плотный, голубого цвета. Такой же, как тот, что был в посылке с Конрадом. И без обратного адреса.

Госпожа Бартолотти посмотрела на письмо, потом на Конрада, затем снова на письмо.

— Кто вам прислал письмо? — заинтересовано спросила Кити.

Госпожа Бартолотти засунула письмо в карман халата и пробормотала:

— Да это какая-то реклама!

— Рекламу не посылают заказными письмами, — возразила Кити.

А Конрад сказал:

— Мама, это же письмо с фабрики. Вы можете при Кити спокойно говорить об этом. Она всё знает.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница