Кристине Нёстлингер Конрад, или ребёнок из консервной банки



страница3/10
Дата10.11.2016
Размер1.05 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Глава третья

Она вытащила мороженое из сумки, побежала на кухню, разодрала коробку и высыпала все, что в ней было, на стеклянное блюдо. Потом достала из кухонного серванта банку с длинными тонкими вафлями и повтыкала их в мороженое. Вышло что-то очень красивое — словно ежик с длиннющими иголками. Госпожа Бартолотти взяла блюдо с мороженым ежиком и понесла в гостиную, где остался Конрад.

— Посмотри, что у нас есть, — сказала она. — Это страшно вкусное лакомство, оно тебе понравится.

— Разве мороженое едят не только летом? — спросил Конрад.

— Что ты! — воскликнула госпожа Бартолотти. — Мороженое едят всегда. Мне оно больше всего нравится зимой. Особенно, когда идет снег.

— А разве мороженое едят не на десерт? — спросил Конрад.

— Извини, сердечко мое! — воскликнула госпожа Бартолотти. — Я совсем забыла, что ты голодный. Я сейчас дам тебе хлеба с ветчиной, сварю яйцо всмятку и к нему соленый огурчик, хорошо?

— Я не голодный, — ответил Конрад. — От питательного раствора в течении двадцать шести часов чувствуешь себя сытым. Я просто не уверен, можно ли есть мороженое на пустой желудок.

— Тьфу, черт его побери! Что ты все время спрашиваешь, что можно и когда можно?

— Но семилетний мальчик должен же спрашивать, что можно и когда можно! — ответил Конрад.

— Я вообще не знаю, что можно семилетнему мальчику, а что нельзя! — в отчаянии воскликнула госпожа Бартолотти.

— Ну, так я сегодня не буду есть мороженое, — сказал Конрад, — А до завтра вы узнаете, когда его можно есть, хорошо?

Госпожа Бартолотти кивнула, хотя не имела представления, у кого она об этом узнает. Она была растеряна и из-за растерянности съела все мороженое вместе с вафлями, от чего у неё раздулся живот и заболело горло.

Конрад все время сидел напротив и смотрел, как она ест. Несколько раз госпожа Бартолотти переставала есть, подносила ему под самый нос ложечку мороженого или вафлю и предлагала хотя бы попробовать эти лакомства, но он каждый раз качал головой.

Когда госпожа Бартолотти наконец справилась с мороженым, Конрад спросил, чем бы он мог помочь в домашней работе. Может вымыть посуду или подмести пол, вынести мусор?

— А тебе нравится такая работа? — спросила госпожа Бартолотти.

— Нравится ли? Я не знаю, — ответил Конрад. — Но семилетний мальчик уже умеет такое делать и должен помогать матери.

— Да, да, конечно, — согласилась госпожа Бартолотти, но потом заметила, что ведро не совсем полное, пол покрыт еще не очень толстым слоем пыли, а среди посуды есть еще несколько чистых тарелок, ложек, чашек и кастрюль, поэтому пусть лучше Конрад поиграет в новые игрушки.

Конрад взял коробку со строительными кубиками, открыл её и начал рассматривать.

— Очень хорошие кубики, такие красочные, — сказал он.

Госпожа Бартолотти облегченно вздохнула.

— Из них можно соорудить башни, паровоз, ратушу и даже самолёт, — пояснила она.

Конрад закрыл коробку, взял её под мышку и спросил:

— А где же мне играть?

— Как где? — переспросила госпожа Бартолотти, ничего не понимая.

— Я спрашиваю, где мой уголок, в котором я мог бы играть?

Госпожа Бартолотти сроду не слышала про какой-то уголок. Конрад объяснил ей, что у детей есть или комната, или свой уголок. А поскольку в жилище госпожи Бартолотти нет детской комнаты, то пусть она ему покажет какой-нибудь уголок, где он может играть.

Госпожа Бартолотти задумалась. У неё была гостиная, рабочая комната, спальня, кухня, прихожая и ванная комната, и каждая из них имела по четыре угла. Значит, всего двадцать четыре угла. Она полагала, что Конрад может играть в любом из них. Либо во всех двадцати четырех.

— И посредине комнаты ты тоже можешь располагаться, — сказала она.

— Большое спасибо, но мне достаточно одного угла, сказал Конрад.

— Ну, так выбирай себе его сам.

— А где я меньше всего буду мешать? — спросил мальчик.

— Кому мешать?

— Вам!


— Ты вообще мне не мешаешь. Ну, нисколечко! По мне, так играй хоть по всей квартире.

— Тогда я расположусь тут. — Конрад показал на угол между окном и дверью в прихожую. — Можно?

Госпожа Бартолотти кивнула. Конрад положил на пол коробку, открыл и снова оглядел кубики.

— Я накупила еще много и других игрушек! — сказал госпожа Бартолотти. — Вот посмотри. Медвежонок, кукла и книжка с картинками…

Конрад перебил её.

— По-моему, семилетнему мальчику лучше и разумнее не менять часто игрушки, а какое-то время все свое внимание сосредоточивать на одном, а то он станет слишком нервным, если будет хвататься за все сразу.

— Извини, я об этом не подумала, — озадаченно пролепетала госпожа Бартолотти.

Но потом она все-таки положила в угол между окном и дверью в прихожую все купленные игрушки. И куклу, которая умела говорить «мама», тоже. Конрад посмотрел на куклу и спросил:

— Это мне?

Госпожа Бартолотти кивнула.

— Но я же семилетний мальчик! — сказал он.

— Разве кукла, которая умеет говорить «мама», плохая игрушка для семилетнего мальчика? — спросила госпожа Бартолотти.

— В куклы играют семилетние девочки, — объяснил Конрад.

Госпожа Бартолотти подняла с пола куклу и сказала:

— Жалко, она такая красивая!

Она поправила белокурые волосики куклы, пощекотала животик и решила подарить ее девочке, которая жила этажом ниже. Девочку звали Кити.

Конрад ставил кубик на кубик. Он строил высокую башню.

— Слушай, Конрад, — начала госпожа Бартолотти. — Мне надо немного поработать. Выткать хотя бы три сантиметра ковра. Ты останешься тут или пойдешь со мной в рабочую комнату? Тебе, наверно, скучно будет одному?

Конрад как раз начал строить вторую высокую башню.

— Нет, спасибо, — ответил он, — Я останусь тут. Я так и думал, что у вас есть какая-то профессия и вы работаете. Нам сказали, что большинство матерей теперь работают. И что есть дети, которые живут у бабушек или ходят в сад, и что есть еще и так называемые «замкнутые дети».

— О господи! — тихо пролепетала госпожа Бартолотти, еще более озадаченная.

Она пошла в рабочую комнату, села к станку и принялась вплетать в ковер ярко-красные, бледно-сиреневые и ядовито-зеленые нитки, совсем забыв об удивительном мальчике, который сидел в углу её гостиной. Когда госпожа Бартолотти ткала ковры, то всегда думала только о них и больше ни о чем. Может, поэтому они и выходили у неё такие красивые.

А раз госпожа Бартолотти думала только о ковре, то она и не замечала, как быстро проходит время. Вдруг, перед ней появился Конрад. Госпожа Бартолотти глянула сначала на мальчика, потом на часы и увидела, что уже вечер.

— Господи, ты, наверно, голодный! — испуганно воскликнула она.

— Только немного, — ответил Конрад. Он объяснил, что пришел совсем не потому. Он хотел петь, но, к сожалению, не имел никакого представления, что поют семилетние мальчики. К этому он совсем не подготовлен. Или, может, его и готовили, а он был не очень внимательным.

Госпожу Бартолотти его слова заинтересовали.

— Скажи-ка, а как же тебя готовили? Как это происходит. И кто тебя готовил? — спросила она.

Конрад молчал.

— У тебя там был учитель? Или тебя готовили рабочие? А ты все ли время был такой сморщенный? Извини, я хотела… хотела сказать… такой сухой, как до питательного раствора?

Конрад продолжал молчать.

— Тебе неприятно об этом говорить?

Наконец он сказал:

— Я должен говорить об этом только в случае крайней необходимости. А это крайняя необходимость?

— Нет, такой необходимости нет! — ответила госпожа Бартолотти.

Потом начала вспоминать, что она пела в детстве.

Самой первой она вспомнила песенку: «Кто прикатил на вокзал этот сыр?» — но больше не знала ни одной строчки. Тогда вспомнила: «Мой попугай, господин, ест только марципаны» — и снова дальше забыла.

Потом госпожа Бартолотти вспомнила:
А вот идет Лолита,

Вся в шелках летом,

Вся в мехах зимой,

сладкая, как изюм.


Но вдруг спохватилась, что все это не детские песенки, а модные куплеты, которые взрослые пели, когда она сама была еще ребенком. Наконец она вспомнила настоящие детские песенки: «На озере Чад двенадцать девчат купают утят», «А на дне, а на дне ловит баба окуней», «В кондитерской я и ты съедим все торты».

Госпожа Бартолотти допевала одну песенку и начинала другую, и становилась все веселой. Запела она также «Солдаты за погребом стреляют горохом».

А когда завела песню про господина Маера и его тетку и дошла до слов: «Приплелся господин Маер ночью домой», то заметила, что Конрад все больше бледнел. Но подумала: «Следующий куплет еще смешнее, он его наверняка развеселит». Поэтому запела:
И в миг на канистре

вверх он взлетел.

Подумали французы:

«Наверно, цеппелин!»

Быстро за винтовки

схватились они,

и выстрелами сбили

сердешному штаны.


Конрад побелел, как стена. Госпожа Бартолотти увидела, как он побелел, и, чтобы отвлечь его, запела: «Сидит господин в туалете, играет марш на кларнете».

Тогда Конрад заплакал.

— Конрад, что случилось? — Госпожа Бартолотти вскочила со скамеечки, вытащила платок из кармана штанов и вытерла мальчику слезы.

Он, всхлипывая, произнес:

— Я плачу, потому что не знаю, что мне делать. Семилетний мальчик должен внимательно слушать, когда его мать что-то говорит, рассказывает или поёт. Но семилетний мальчик должен немедленно перестать слушать, когда говорят, рассказывают или поют что-то непристойное.

— Разве я пою что-то непристойное? — перепугалась госпожа Бартолотти.

Конрад кивнул. Госпожа Бартолотти поклялась, что никогда больше не будет говорить и петь ничего неприличного. И Конрад перестал плакать.

Неожиданно в дверь позвонили. Не так, как звонят разносчики денежных переводов или пожарники, а легонько, трижды кряду, как звонил аптекарь Эгон. И правда, была суббота, день их дружбы.

— Ох, это Эгон, я совсем забыла о нем! — воскликнула госпожа Бартолотти и бросилась к дверям. По дороге она ударилась локтем о шкаф, который стоял в прихожей, и хотела выругаться, но сдержалась, чтобы Конрад снова не заплакал.

Господин Эгон был в черном костюме и сером галстуке. В руке он держал букет фиалок.

— У меня есть два прекрасных билета в оперу, — сказал он.

— А у меня есть приемный ребенок, — ответила ему госпожа Бартолотти.

— Второй ряд, первый ярус, середина… — продолжал господин Эгон, но вдруг замолк, вытаращив глаза на госпожу Бартолотти, и спросил. — Как? Что?

В этот момент в прихожую зашел Конрад. Он подошел к господину Эгону, поклонился ему, подал руку и поздоровался.

— Добрый день, господин!

— Это мой сын, — произнесла госпожа Бартолотти. — Ему семь лет, и звать его Конрад.

Господин Эгон побледнел. Еще сильнее, чем Конрад от непристойных песенок. Госпожа Бартолотти почувствовала, что ему надо объяснить. Но не хотела ничего объяснять перед мальчиком, поэтому сказала:

— Конрад, лапочка моя, наверно, по телевизору показывают детскую программу.

— Вот хорошо! — сказал мальчик и резво побежал в гостиную.

Госпожа Бартолотти крикнула ему вслед:

— Сначала вытащи верхнюю кнопку, потом нажми третью снизу, затем…

— Спасибо, я знаю! — крикнул Конрад из гостиной. — Нас учили пользоваться телевизором!


Госпожа Бартолотти пошла с гостем на кухню, дала ему сигару, другую взяла себе, поставила воду для кофе и начала рассказывать о своем приключении. Когда вода закипела, она закончила рассказ, но даже когда она разлила кофе в чашки, господин Эгон еще не поверил ее словам. Убедила она его только тогда, когда показала пустую банку, пустой пакетик из-под питательного раствора, документы и письмо.

— Какая скверная история, — сказал господин Эгон. — Очень скверная.

Госпожа Бартолотти кивнула. И ее гость внимательно смотрел на черные блестящие носы своих лакированных туфель.

— Вы все тут? — послышался в гостиной голос из телевизора.

— Да-а, — нерешительно произнес Конрад, и по меньшей мере сто детских голосов в телевизионной студии крикнуло: — Да-а!

Господин Эгон по-прежнему не сводил глаз со своих туфель.

— Скажи же еще что-нибудь, Эгончик, — попросила госпожа Бартолотти.

— Отошли его назад, — тихо произнес господин Эгон.

— Как тебе не стыдно! — сказала госпожа Бартолотти еще тише, схватила его за руку, вытащила из кресла и повела через кухню и прихожую к дверям гостиной. — Посмотри, — прошептала она.

Господин Эгон заглянул в гостиную и увидел на экране пластмассового крокодила с зеленой чешуей, красными блестящими глазами и синим хвостом, который подкрадывался к невинному, беззаботному мальчику в красной шапочке. У мальчика была деревянная голова.

А на стуле перед телевизором господин Эгон увидел Конрада в голубой шапочке с золотым колокольчиком. Глаза у него были широко распахнуты, рот раскрыт, уши красные, как свекла, русые волосы, которые выбились из-под шапочки, взлохмачены, а указательный палец правой руки прижат к кончику носа. Необычайно красивый, милый, беззащитный ребенок.

— Ну? — спросила госпожа Бартолотти.

— Нет, — пробормотал господин Эгон и сокрушенно покачал головой, — Этого мальчика нельзя отсылать назад!

— Конечно же! — произнесла госпожа Бартолотти.

На экране мальчик с деревянной головой в красной шапочке, который оказался не таким беззаботным, убил пластмассового крокодила и сто детей в студии заверещали, как обезьяны. Конрад убрал палец от носа и сказал:

— Бедный крокодил, бедненький, как мне тебя жалко!

Потом поднялся и выключил телевизор. Еще не успел крокодил выпрямить все четыре лапы, как изображение исчезло.

— Тебе такое не нравится? — спросил господин Эгон. (Он в детстве тоже не любил таких представлений).

— Надо сочувствовать животным! — ответил Конрад.

— Но это же Крокодил, Конрад! — воскликнул госпожа Бартолотти. — Крокодил — плохое животное, он ест людей со всеми косточками и потрохами!

— Этот крокодил в телевизоре хотел только спать, — возразил Конрад. — А этот в красной шапочке разбудил его, потому что вопил во все горло.

— Но ведь крокодил подло подошел сзади! — воскликнула госпожа Бартолотти. (Она в детстве очень любила такие представления).

— По-моему, животные не знают, что означает подло подойти сзади, — сказал Конрад.

— Да, но… — пробормотала госпожа Бартолотти.

— По местности, где живут хищные звери, этот, в красной шапочке, вообще должен ездить только в закрытой машине, — сказал Конрад. — Так намного безопаснее и для крокодила, и для него самого.

— Да, но… — снова пробормотала господин Бартолотти.

— Никаких «но»! — воскликнул господин Эгон, и в голосе его зазвенела бурная радость. — Ни каких «но»! Мальчик правду говорит! Вообще он, для своего возраста, необыкновенно умен!

Господин Эгон смотрел на Конрада с большой благосклонностью. Раньше он никогда не смотрел на детей с большой благосклонностью, не смотрел даже просто с благосклонностью.

Но благосклонность переросла в восторг, когда мальчик спросил:

— Скажите, пожалуйста, а не пора ли уже идти спать?

— Ты устал? — спросила госпожа Бартолотти.

— Дело не в этом, — ответил Конрад. — Дети редко бывают уставшими, когда им пора идти спать.

О том, когда детям надо идти спать, госпожа Бартолотти знала так же плохо, как и о том, когда им можно есть мороженое. Она лишь помнила, что ребенком вопила, как сумасшедшая, когда её посылали спать, а потом долго всхлипывала в постели. Поэтому сказала Конраду:

— Сиди, сколько тебе захочется. Ты сам заметишь, когда захочешь спать! — На этом слове госпожа Бартолотти вспомнила, что детская кровать, которую она купила, еще не привезли, и добавила: — С тобой все ясно. Ты пойдешь спать, когда привезут кровать.

И Конрад согласился на это.

Конраду до сих пор не хотелось спать по-настоящему.

— Может, съешь конфет? — спросила госпожа Бартолотти.

— Сладости вечером, перед сном, очень-очень вредны, — ответил он.

Но госпожа Бартолотти все равно поднесла ему ко рту шоколадную конфету с малиновой начинкой и миндалем. Она держала ее перед губами Конрада до тех пор, пока он не раскрыл их, потом быстро засунула конфету ему в рот.

— Ты, Берточка, ничего не понимаешь! — упрекнул ее господин Эгон. — Мальчик разумнее тебя, знает, какой вред сладости приносят зубам. Рад, что у тебя такой ребенок!

Госпожа Бартолотти пробормотала что-то похожее на «глупости». Она внимательно вглядывалась в лицо Конрада, хотела не пропустить тот момент, когда он засияет от удовольствия, — ведь конфета была на удивление вкусная. Однако лицо у мальчика не засияло, а наоборот, помрачнело. Он доел конфету и сказал:

— Спасибо, конфета вкусная, но мне тяжело.

— Пустяки, — засмеялась госпожа Бартолотти. — От маленькой конфеты не бывает тяжело в животе. Чтобы было тяжело, надо съесть их целый мешок!

Конрад покачал головой и объяснил, что ему от конфеты тяжело не в животе, а на душе, поскольку есть конфеты перед сном запрещено. Ему, сказал он, всегда тяжело от того, что запрещено. Это в нем заложено. Он с грустью сказал, что до сих пор всегда гордился, когда после нарушения запретов ему было тяжело, ведь один из самых важных учебных предметов, которые они проходят в отделе окончательной обработки.

— Это называется «чувство вины», — пояснил Конрад, — и уже готовые дети, которые этого не усвоили, вообще не выходят с фабрики.

Сказав это, он испуганно замолк, потому что не имел права говорить о фабрике, если для этого не было крайней необходимости.

— Какой ужас! — пробормотала госпожа Бартолотти.

Зато господин Эгон воскликнул:

— Такого чудесного мальчика я сроду не видел! Если бы все дети были такие, я бы давно завел себе дочку или сына! Такой воспитанный, ласковый, учтивый, вежливый семилетний мальчик — просто сокровище!

— Эгончик, ты глупый, — сказала госпожа Бартолотти.

Но господин Эгон не слушал её, он восторженно рассуждал о добродетелях Конрада.

Господин Эгон говорил еще долго, не замолк даже тогда, когда наконец-то привезли детскую кровать. Говорил, пока госпожа Бартолотти натягивала наволочку на подушку, пока она застилала простынею матрас, пока она заправляла в пододеяльник самое красивое и самое легкое свое одеяло. Говорил все время об одном и том же: что такой чудесный, воспитанный, послушный ребенок, как Конрад, — большая редкость и что такой ребенок требует присмотра, особенного ухода, которое ему не может дать госпожа Бартолотти.

Госпожа Бартолотти кивала, ведь, взбивая подушку и заправляя постель, она не очень прислушивалась к его словам. Но когда она уловила в этой длинной речи трижды произнесенные через короткие промежутки слово «отец»», то перестала кивать. Она крикнула ему:

— Минуточку, Эгончик!

Потом затащила кровать в спальню, вернулась, села напротив господина Эгона в кресло-качалку и спросила:

— Скажи мне, Эгончик, что ты плел об отце?

— Мальчику непременно нужен отец, — ответил господин Эгон.

— У него же он есть! — воскликнула госпожа Бартолотти. — Об этом написано в метрике! Его отец — Конрад Август Бартолотти!

— Если Конрад Август Бартолотти его отец, — возразил господин Эгон, и на лбу у него появились четыре глубокие морщины, — Пусть он немедленно возвращается и берет на себя воспитание этого чудесного ребенка! Это его обязанность.

Услышав такое, госпожа Бартолотти рассердилась.

— Мне не надо никакого Конрада Августа Бартолотти! — Я когда-то послала его к чертовой матери, и туда ему и дорога, пусть там сидит!

— Если так, то должен кто-то его заменить, и я… — начал господин Эгон, но не закончил, потому что на пороге появился голый Конрад и спросил, где бы он мог бы умыться и есть ли в доме для него зубная щетка.

Зубной щетки для Конрада в доме не было.

Но госпожа Бартолотти, вздохнув, решила, по крайней мере, вытащить из умывальника джинсы и пуловер, чтобы мальчик мог умыться.

— Подожди минутку, — сказала она, — Я сейчас уберу в ванной комнате.

И она еще трижды вздохнула. Ей было жалко себя, ведь уборку она считала самой худшей работой в мире.

Когда она вернулась в гостиную, господин Эгон и Конрад сидели рядом и улыбались.

— Я уже его отец, — заявил господин Эгон. — Конрад согласился на это.

Мальчик кивнул. Госпожа Бартолотти взглянула на Эгона, потом на Конрада и, вздохнув, сказала:

— Ну что ж, мне все равно…

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница