Кристине Нёстлингер Конрад, или ребёнок из консервной банки



страница1/10
Дата10.11.2016
Размер1.05 Mb.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

Кристине Нёстлингер

Конрад, или ребёнок из консервной банки




Глава первая

Госпожа Берти Бартолотти сидела в кресле-качалке и завтракала. Она выпила четыре чашки кофе, съела три булочки с маслом и медом, два яйца всмятку, кусок черного хлеба с ветчиной и сыром, кусок белого хлеба с паштетом из гусиной печенки. Завтракая, она качалась, ведь кресло-качалка для того и сделано, чтобы в нем качались, — поэтому на её халате появились рыжие пятна от кофе и желтые от яиц. Кроме того, ей за пазуху нападало много крошек из булочек и хлеба.

Госпожа Берти Бартолотти поднялась и прыгала на одной ножке до тех пор, пока все крошки из-под халата не упали на пол. Тогда она облизала липкие от меда пальцы и сказала сама себе:

— А ну, деточка моя, умойся, переоденься и быстро берись за работу!

Госпожа Бартолотти всегда говорила «деточка моя», когда разговаривала сама с собой. В свое время, когда она действительно была еще ребенком, к ней так всегда обращалась мать.

«А ну, деточка моя, сделай уроки! А ну, деточка моя, вытри посуду! А ну, деточка моя, замолчи!»

А потом, когда госпожа Бартолотти уже не была ребенком, ее муж, господин Бартолотти, тоже обращался к ней:

«А ну, деточка моя, свари обед! А ну, деточка моя, пришей мне пуговицу на штанах! А ну, деточка моя, подмети в доме!»

Госпожа Бартолотти привыкла исполнять поручения и приказания только после того, как услышит «деточка моя». Но мать давно умерла, а господин Бартолотти давно ушел от неё — почему ушел, нас не касается, это её личное дело. Во всяком случае, у госпожи Бартолотти, кроме её самой, не было никого, кто бы мог сказать ей «деточка моя».

Госпожа Бартолотти пошла в ванную, ей хотелось устроить себе приятную горячую купель. Но, к сожалению, в ванне плавали золотые рыбки. Их было одиннадцать — семь маленьких и четыре больших. Она вчера выловила их из аквариума и перенесла в ванную, потому что считала, что рыбе надо поменять воду. Госпожа Бартолотти рассуждала так: каждый человек имеет отпуск и куда-то едет, только несчастные золотые рыбки целый год плавают по кругу в своей стеклянной посудине.

Госпожа Бартолотти решила удовлетвориться приятным теплым душем, в ванной комнате была еще и отдельная душевая кабина. Но, увы, в кабине заклинило раздвижные двери. Собственно, не заклинило, но они не открывались, потому что госпожа Бартолотти четыре раза протянула от кабины до окна и назад веревку и повесила на неё сушиться джинсы и пуловер. В умывальнике также мокли джинсы и пуловер, которые еще надо выстирать.

— Так устрой себе химчистку, деточка моя, — сказала госпожа Бартолотти своему отражению в зеркале и вытащила клочок ваты и большую бутылку.

Смочив вату розовой жидкостью из бутылки, она принялась старательно вытирать лицо. Вата стала пестрой — розовой от нарумяненных щек, красной от губной помады, черной от туши для ресниц, коричневой от карандаша для бровей, зеленой от теней для век и синяя от черточек у ресниц.

— Прекрасный у тебя вид! — сказала она комочку ваты и бросила его возле самого ведра на мусор под умывальником.

Потом достала из шкафчика несколько тюбиков, несколько флакончиков и несколько карандашей, и снова покрасила свое лицо в розовый, зеленый и синий цвета. Подкрашивая ресницы, госпожа Бартолотти заметила, что флакончик с тушью почти пуст. Поэтому она написала губной помадой на выложенной белым кафелем стене: «КУПИТЬ ТУШЬ!!!»

Потом взяла мочалку и стерла с плиток надпись: «КУПИТЬ ТУАЛЕТНОЙ БУМАГИ», тоже сделанную губной помадой, ведь бумагу она вчера уже купила.

Напоследок госпожа Бартолотти еще глянула в зеркало над умывальником, хотела увидеть, какая она сейчас на вид, молодая или старая. Ведь у неё были молодые и старые дни. Сегодня ей выпал молодой день, она была очень довольна своим лицом.

— Моложе и не надо быть, а красивее и нельзя, — одобрительно пробормотала она себе под нос.

Все её морщинки вокруг губ и глаз спрятались под слоем пудры.

Сколько ей было лет, госпожа Бартолотти никому не говорила, поэтому никто и не знал этого. И поэтому она была разного возраста.

Её соседка, старая госпожа Маер, когда заходил разговор о госпоже Бартолотти, говорила: «Молодая госпожа Бартолотти». Внук старой госпожи Маер, маленький Михи, говорил: «Старая госпожа Бартолотти». А господин Эгон, который продавал в аптеке порошки, свечки и мази, и на лбу которого от чтения огромного количества рецептов пролегли две горькие морщины, говорил: «Берти Бартолотти — женщина в расцвете сил!».

Господин Эгон и сам был в расцвете сил. Ему было пятьдесят пять лет. И дважды в неделю он общался с госпожой Бартолотти.

Раз в неделю он приходил в гости к ней, а раз в неделю она шла в гости к нему. Они вместе ходили в кино или в театр, потом куда-нибудь ужинать, потом куда-нибудь выпить вина, а напоследок — выпить кофе. Дважды в неделю господин Эгон называл госпожу Бартолотти «Берточкой», а она его «Эгончиком». Но когда они в другие дни встречались на улице или когда госпожа Бартолотти приходила в аптеку за каплями от кашля, то говорила ему «господин магистр», а он ей — «уважаемая госпожа». В другие дни они не вступали в разговор.

Дружили они только во вторник и в субботу.

Насмотревшись на себя в зеркало, госпожа Бартолотти наконец вернулась в комнату. Она снова села в кресло качалку, прикурила сигару и начала решать, что ей дальше делать: то ли приняться за работу, то ли идти за покупками, или, может лучше еще раз лечь в постель. Именно в этот момент, когда она решила лечь в постель, в коридоре раздался звонок. Очень громкий и очень длинный. Госпожа Бартолотти испуганно вздрогнула. Так звонили только письмоносцы, разносчики телеграмм и пожарники.

Госпожа Бартолотти положила сигару на блюдечко с цветочным узором и пошла открывать дверь. Она надеялась, что тот, кто так громко и долго звонил, окажется разносчиком денежных переводов. Госпожа Бартолотти всегда ждала разносчика денежных переводов. Временами тот и правда приходил к ней и приносил деньги. Тысячу шиллингов, или две тысячи или даже пять тысяч шиллингов. В зависимости от того, какого размера был ковер, который продала госпожа Бартолотти.

Тогда на денежном переводе стояло:
«ФИРМА БАРТОЛОТТИ И КОМПАНИЯ

РУЧНОЕ ТКАНЬЕ И РУЧНОЕ ПЛЕТЕНИЕ»


«Фирма Бартолотти и компания» — это и была госпожа Бартолотти. «Компанию» она выдумала, чтобы её визитка выглядела представительней и солиднее.

Госпожа Бартолотти ткала самые красивые и самые красочные в городе ковры. Торговцы коврами и торговцы мебелью, которые продавали её изделия, всегда говорили покупателям:

— Госпожа Бартолотти — художник. Настоящий художник! Её ковры — художественное произведение. Поэтому они такие дорогие!

Торговцы коврами и торговцы мебелью просили в три раза больше денег, чем платили сами госпоже Бартолотти, поэтому ковры и были такие дорогие.

Тот, кто так громко и долго звонил, стоя за дверью, не был разносчиком денежных переводов. Оказалось, что это почтальон с посылкой. Тяжело дыша, вытирая пот со лба, он показал на большую, обернутую белой бумагой коробку и произнес:

— Тяжеленная, черт её побери! Килограммов двадцать не меньше!

Потом почтальон занес коробку через прихожую в кухню, госпожа Бартолотти расписалась на квитанции и дала ему пять шиллингов на чай. Почтальон сказал:

— До свидания.

— До свидания, — ответила госпожа Бартолотти и проводила его до входных дверей.

Принесла из комнаты сигару, села на скамеечку перед большой белой коробкой, запустила пальцы с синими наманикюренными ногтями в покрашенные в белый цвет волосы, провела ими по жестким прядям и задумалась:

«Это не шерсть, — рассуждала она. — Где там! Она не такая тяжелая. Такая коробка шерсти весила бы, самое большое, пять или шесть килограммов».

Госпожа Бартолотти поднялась, обошла сверток, ища адрес отправителя. Но не нашла. Не нашла она его и тогда, когда, поднатужившись, перевернула посылку, чтобы посмотреть на неё снизу.

— Деточка моя, — сурово обратилась госпожа Бартолотти сама к себе, — деточка моя, проверь свою совесть!

Дело в том, что у госпожи Бартолотти был пунктик: страшно она любила разные купоны, бланки заказов, бесплатные и дешевые предложения. Когда ей попадался на глаза в газете, в книжке или в журнале такой купон или бланк, она вырезала или отрывала его, заполняла и посылала заказ. В эти минуты ее так увлекал сам бланк или купон, что она не задумывалась, а нужна ли ей заказанная вещь. Из-за этой своей любви к заказам госпожа Бартолотти приобрела уже много всяческих диковинок: энциклопедию животных в семнадцати томах, набор серых мужских носков, пластмассовый сервиз на двадцать четыре персоны, подписку на газету рыболовов и газету нудистов. Кроме того, еще турецкую кофемолку для кофе (не такую, чтобы молоть кофе, а светильник в форме кофемолки), десять пар чересчур больших штанов из ангорской шерсти и девять буддистских молитвенных барабанчиков. Но, несомненно, самым удивительным из того, что госпожа Бартолотти заказала и получила, оказался ковер. Когда доставщик посылок привез ей этот безбожно дорогой, отвратительно пестрый ковер, госпожа Бартолотти даже заплакала, рассердившись на себя, и поклялась, что больше никогда ничего не закажет. Но, как бывает у людей, у которых есть настоящий пунктик, на следующий день она снова заполнила бланк:


«И сим подтверждаю: с доставкой на дом за счет фирмы 144 (буквами: СТО СОРОК ЧЕТЫРЕ) посеребренные чайные ложки».
Госпожа Бартолотти проверила свою совесть. Она была почти чиста. Кроме заказа бесплатной упаковки звездчатой лапши и пробной баночки новой разновидности пюре, она вспомнила только дешевый набор хромированных кнопок с щипчиками и пробойником. Но этот набор не мог весить двадцать килограммов. Да и бесплатные образцы, как ей было известно, весили самое большое сто граммов.

«Наверно, это посылка от моего любимого дяди Алоиза, — подумала госпожа Бартолотти. — Наверно, он прислал мне что-то на день рождения. Он, сердешный, не посылал мне подарков уже тридцать лет. И если теперь захотел наверстать упущенное, то может и набраться двадцать килограммов».

Госпожа Бартолотти взяла ножницы и перерезала веревку. Потом сорвала с посылки белую оберточную бумагу и открыла картонную коробку. Под крышкой она увидела голубую стружку, а на ней голубой конверт. На конверте было написано:
«Госпоже Берти Бартолотти»
Надпись была ровная, аккуратная, напечатанная на электрической машинке со свежей лентой. Любимый дядя Алоиз не имел печатной машинки. А, кроме того, он, вместо «Берте» всегда писал «Бертке».

Госпожа Бартолотти распечатала конверт, вытащила сложенный вчетверо листок бумаги и прочитала:


«Многоуважаемая госпожа Бартолотти!

Посылаем Вам заказанный товар. Очень сожалеем, что посылаем с таким опозданием, но, в связи с преобразованием нашего предприятия, у нас неожиданно возникли трудности, которые мы только теперь смогли преодолеть. Если вам, — хотя мы этого не думаем, — уже не нужен наш товар, то вы, конечно, можете возвратить его нам почтой за свой счет; но мы вынуждены предупредить вас, что из соображений гигиены принимаем, естественно, только не вскрытые банки».


Снизу стояла надпись: «Гунберт», или «Гонберт», или «Монберт».

А ниже было дописано:


«ТОВАР В БЕЗУПРЕЧНОМ СОСТОЯНИИ. НАШЕ ПРЕДПРИЯТИЕ НЕСКОЛЬКО РАЗ ПРОВЕРЯЛО ЕГО, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ВЫСЛАТЬ ЗАКАЗЧИКУ».
Госпожа Бартолотти положила конверт и листок на кухонный стол, наклонилась над картонной коробкой и опустила руку в голубую стружку. Она нащупала под ней что-то гладенькое, твердое и прохладное. Вытащив из коробки стружку, госпожа Бартолотти увидела большую блестящую жестянку. Жестянка была высотою с мужской зонтик, а толщиной, как ствол тридцатилетнего бука. На ней не было никакой надписи, только голубой кружочек размером с монету в десять шиллингов. На одном донце было написано «ВЕРХ», на другом — «НИЗ», а сбоку — «Документы внутри».

Госпожа Бартолотти вытащила банку из коробки и поставила её так, чтобы надпись «ВЕРХ» была вверху, а надпись «НИЗ» — внизу. Потом постучала по ней: звук был глуховатый.

— Это не овощной салат, — пробормотала она. А через минуту добавила: — Может, кукурузные палочки?

Кукурузные палочки госпожа Бартолотти любила, однако, оглядев банку внимательнее, убедилась, что это не они. В банке вообще не могло быть ничего жидкого или сыпучего, потому что она была перетянута посредине жестяной лентой. Жестяной лентой с металлическим кольцом. Если потянуть за это кольцо, то можно сорвать ленту с банки, и та распадется на две части. Значит, в ней должно быть что-то твердое!

— Это говядина! — сказала госпожа Бартолотти и схватилась за кольцо.

Соленую говядину госпожа Бартолотти любила еще больше, чем кукурузные палочки. Двадцать килограмм соленой говядины — это огромный кусок, столько мяса, наверно, не влезет в холодильник. Но госпожа Бартолотти подумала: «Ничего, я дам килограмм Эгону, и килограмм старой госпоже Маер, и маленькому Михи дам два килограмма, и немедленно пошлю три килограмма любимому дяде Алоизу! Тогда он, по крайней мере, увидит, что я больше забочусь о нем, чем он обо мне. А кроме того, — подумала затем госпожа Бартолотти, — мне целую неделю не надо будет ничего покупать. Буду есть телятину на завтрак, на обед и на ужин». И она дернула за металлическое кольцо.

— Деточка моя, оставь, это может плохо кончиться, — шепнул ей тихий голос в левое ухо.

— Деточка моя, ну открывай уже наконец эту странную жестянку, — шепнул ей тихий голос в правое ухо.

Но поскольку это были её собственные голоса, госпожа Бартолотти не очень обращала на них внимание. К тому же было уже поздно. Ведь она успела оторвать от банки не меньше пяти сантиметров ленты. И она потянула её дальше. Что-то странно зашипело. Когда госпожа Бартолотти совсем оторвала ленту, и верхняя часть банки наискось повисла над нижней, шипеть перестало. Запахло карболкой, больницей и озоном.

— Говядина так не пахнет, разве что она испортилась к чертовой матери, — пробормотала госпожа Бартолотти, поднимая верхнюю часть банки.

Хорошо, что как раз сзади стояла скамеечка, ведь госпоже Бартолотти даже стало дурно, так она испугалась. Она вся задрожала, от кончиков отбеленных волос до выкрашенных в ярко-зеленый цвет ногтей на ногах, пошатнулась и упала на скамеечку. Ведь то, что сидело в банке, вдруг приветливо кивнуло ей и сказало:

— Добрый день, любимая матушка.

Когда госпожа Бартолотти очень пугалась, она не только дрожала, ей не только становилось дурно. Когда госпожа Бартолотти очень пугалась, то перед глазами у неё мигали золотые звездочки, а за ними была синяя дымка.

И теперь госпожа Бартолотти была страшно испугана. Она видела золотистые звездочки, а за ними — синевато-золотистую дымку, а за дымкой — нижнюю часть банки, а в банке — верхнюю часть сморщенного карлика. Видела его сморщенную, как сушеное яблоко, голову, сморщенные руки, сморщенную шею и сморщенную грудь. Потом увидела и сморщенный живот, потому что карлик, который, наверно, сидел в банке, теперь поднялся на ноги. И его сморщенный рот произнес:

— Дорогая матушка, питательный раствор под крышкой.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница