Конкурс проводится в два тура I тур Золотое кольцо России



страница15/29
Дата22.04.2016
Размер5.06 Mb.
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   29

Васильев Павел Николаевич.

16 июля 1937 года по решению Военной коллегии Верховного суда был вместе с группой других писателей расстрелян выдающийся русский поэт Павел Николаевич Васильев (1910-1937), обвиненный в подготовке покушения на Сталина. Имя поэта неразрывно связано с разными городами, в том числе с Рязанью. В 2008 году его именем была названа городская библиотека, на базе которой стараниями живущей в Рязани дочери Павла Васильева – Натальи Павловны Васильевой-Фурман к 100-летию со дня рождения поэта, которое отмечалось в январе 2010 года, планируется открыть Культурный ценр Павла Васильева в Рязани. Эта экспозиция – плод многолетнего труда родной дочери поэта Натальи Павловны Васильевой-Фурман и её добровольных помощников. Значение происшедшего события тем более велико, что в Москве, с которой Васильева связывают последние восемь лет его короткой и яркой жизни, до сих пор нет никаких признаков увековечения его памяти. Притом, что здания в городе увешаны мемориальными досками в память многочисленных персонажей, след которых в истории давно стёрся. Я уже не говорю о памятниках весьма невысокого качества, которые последнее десятилетие растут как грибы после дождя. В дни 95-летия поэта Наталья Васильева-Фурман писала в специальном выпуске газеты «Рязанская глубинка»: «...Зимой 1935–1936 года Павел Васильев, в свою очередь затравленный, отбывал срок в Рязанском домзаке. Здесь он написал две прекрасные поэмы – «Принц Фома» и «Женихи» – и начал третью – «Христолюбовские ситцы». Так неужели город Рязань не примет Васильева сегодня, когда он так в этом нуждается?» Где о Васильеве помнят – это на его родине, в Павлодаре. Именно там уже 20 лет живёт своей полнокровной жизнью Дом-музей Павла Васильева, организатор и первый директор которого Лидия Григорьевна Бунеева писала вдове поэта Елене Александровне Вяловой в 1986 году: «Музей обязательно будет! Не сомневайтесь в этом, дорогая Елена Александровна... Это дело очень большое, государственное, можно сказать, историческое... Уйдём из жизни мы и все те, от кого сейчас зависит открытие музея, а Павел Васильев, его дом, его музей будут всегда...» Нынешний директор музея Любовь Степановна Кашина, преодолевая все мыслимые и немыслимые препятствия, поддерживает жизнь дома, пополняет его фонды – недавно ею был приобретён архив замечательного поэта, друга Васильевской юности, Николая Титова. Именно в Павлодаре регулярно проходят вот уже 20 лет – начиная с 1987 года – международные научно-практические конференции, посвящённые жизни и творчеству Павла Васильева. Достаточно ознакомиться лишь с оглавлением одного из сборников, в который собраны материалы конференции «Павел Васильев в контексте русской и мировой литературы»: В.И. Хомяков (Омск). «Космос Павла Васильева»; Л.П. Овсянникова (Павлодар). «Князья песни русския…» (С. Есенин и П. Васильев); Е.С. Рыбченко (Семипалатинск). «Ф.М. Достоевский и П. Васильев. Перекличка мотивов»; В.Н. Яранцев (Новосибирск). «Об «акмеистическом каноне» в лирике Павла Васильева (П. Васильев и М. Зенкевич)»... Замечательный скульптор Николай Селиванов, автор многих портретов в глине, бронзе и мраморе, посвящённых Сергею Есенину, Николаю Клюеву, Павлу Васильеву, Василию Шукшину, изготовил проект мемориальной доски, которая должна быть установлена по адресу: улица Палиха, д. 7/9, – именно в этом доме жил Павел Васильев вместе с Еленой Вяловой в последние годы своей жизни. И, похоже, для завершения работы и получения официального разрешения на установление доски необходимы соответствующие денежные средства. Но ничего не остаётся, как пустить шапку по кругу.

Симонов Константин (Кирилл) Михайлович (1915-1979) и Рязанский край).

28 августа исполняется 30 лет смерти известного русского советского писателя, Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и Государственных премий Константина (Кирилла) Михайловича Симонова. Его жизнь, творческая судьба были связаны и с нашим краем. В Рязани он провёл детские годы (с 1918 по 1927 гг.), жил по ул. Садовой, ул. Вознесенской, д. 52, в общежитии семей командного состава курсов РККА, где служил преподавателем его отчим А.Г.Иванишев (Кремль, д.1), учился в средней школе № 2 (здесь в 1986 г. установлена мемориальная доска, увековечивающая имя писателя). По краеведческим данным профессора И.Н.Гаврилова, затем на Рязанщине К.М.Симонов был несколько раз: летом 1938 г. в Солотче (работал над поэмой «Суворов»), в декабре 1941 г. в Рязани и Михайлове в качестве военкора (написан очерк «Дорога на запад» об освобождении Михайлова и начале зимнего наступления советских войск под Москвой), в конце января 1955 г. (на встрече выпускников школы № 2), в январе 1967 г. (на съёмках фильма «Солдатами не рождаются»), в сентябре 1972 г. в Михайлове (работал над очерком о подвиге комсомольца Анатолия Мерзлова «В свои восемнадцать лет»), в феврале 1974 г. (руководил группой писателей – участников дней советской литературы, выступал перед жителями областного центра). Рязанские впечатления нашли отражение в ряде произведений К.М.Симонова: первом варианте знаменитого стихотворения «Родина», стихотворениях «Отец», «Переправа через Янцзы», поэме «Иван да Марья».



Надежда Дмитриевна Заиончковская Хвощинская (В.Крестовский).

Отец её, Дмитрий Кесаревич Хвощинский, был членом многолюдной старинной дворянской семьи: их было восемь сестер и четыре брата. «Все внимание было обращено на сыновей, а потому отец наш, чрезвычайно даровитый и талантливый, семнадцати дет был уже артиллерийским офицером, а в 22 года женился на матери нашей, Юлии Викентьевне Дробышевской-Рубец. Женившись и выйдя в отставку, он никогда и нигде не был предводителем дворянства, а еще менее — провиантским чиновником, как это где-то и когда-то говорилось. С помощью всей своей семьи и хороших друзей отец купил имение с винным заводом, делал поставку вина и служил по коннозаводству. Но недолго пользовался он благосостоянием: оклеветанный, отданный под суд, он 14 лет томился неизвестностью своей судьбы. Имение было продано с аукциона, въезд в столицу ему запрещен; пришлось переехать в город, жить было нечем. Тут опять пришли на помощь друзья, которых у отца было много: ему дали частное занятие, именно поставку камня на строившееся тогда шоссе от Рязани до Москвы. Время шло, семья прибавлялась и жизнь становилась все труднее. Наконец, благодаря хлопотам родного его брата, генерал-лейтенанта Павла Кесаревича Хвощинского, бывшего директором Полоцкого кадетского корпуса, отцу дозволено было приехать в Петербург. До конца своей жизни он без волнения не мог говорить об этом событии. Мать Юлия Викентьевна, была редкая женщина. Она воспитывалась с семилетнего возраста в доме своего родного дяди, со стороны матери, Ив. Ив. Рубца. В то время, как большинство наших русских женщин едва знало грамоту, мать наша говорила на иностранных языках, много читала, прекрасно играла на фортепьяно, будучи ученицей Штебельта, известности своего времени. Всегда занятая, кроткая, терпеливая, она, не смотря на то, что выросла в роскоши и довольстве (так как дядя был богач), мужественно и безропотно переносила вместе с мужем бедность, чтобы не сказать, — нищету. Будучи еще молодой женщиной, она отказалась от всех удовольствий; продавая свои роскошные вещи, данные ей в приданое, она кормила семью и собственноручно обшивала всех своих пятерых детей. Личность нашей матери настолько безукоризненно чиста, что сказать о ней, что она примирилась с литературною деятельностью сестры только с увеличением гонорара — жестокая клевета.

О дне и годе рождения сестры моей, П. Д. Хвощинской-Заиончковской, В. Крестовский псевдоним, уже было сказано. Она родилась 20-го мая 1824 г. при хороших материальных условиях и долгое время была единственным ребенком, впоследствии большой семьи. Я не говорю уже о том, как любили ее отец и мать; её лелеяла вся семья, начиная с бабушки, в честь которой она была названа Надеждой.

Забившись в маленький библиотечный шкаф, до сих пор сохранившийся у нас в доме, она читала всё без разбору. Ей попадались и мистические книги, и Дант, и Мильтон; эта последняя книга была с картиной — «падший ангел, гонимый сонмом ангелов»,—старинная гравюра. Наглядевшись и начитавшись всего этого, она беспокойно спала ночь, бредила. Мать или тетка, живущая постоянно с нами, уносили ее к себе в постель, успокаивали и запирали шкаф.

В отрочестве своем Н. Д. не имела других подруг, кроме сестры С. Д., развлечений также у нее не было никаких. Живя в душном городе, ей негде было наслаждаться природой, которую она так любила; единственным местом отдохновения, которым почти каждое воскресенье пользовалась вся семья, был дом наших теток, при котором был большой старый запущенный сад с маленьким прудом. Семейные эти походы были для всех нас большой радостью. Тетки нас очень любили, особенно баловала нас тетка Анна, больше всех любившая Надю; все мы ходили за ней хвостом: она была хозяйкой в доме и у ней всегда находилось для нас что-нибудь в запасе. Здесь, переходя от одной тетки рукодельницы к другой, Н. Д. научилась многим работам, которые очень любила; здесь с сестрой Софьей, всегда неразлучной с нею, в то время, когда меньшие братья ловили в пруду мнимую рыбу — головастиков, они составляли книжку еженедельного журнала «Звездочка». Редактором была Н. Д., сотрудниками — все мы, ловимые почти всегда врасплох. Этот еженедельный журнал отдавался отцу: он, как и все учебные тетради сестры, сохраняется и теперь.

Так шла жизнь Н. Д. до отъезда С. Д. в московский Екатерининский институт, где она воспитывалась на счет дяди А. П. Хвощинского. Дом наш сразу опустел, так как одновременно с сестрою Софьей мать повезла и брата в Полоцкий кадетский корпус. Н. Д. страшно затосковала. Кроме того, нам пришлось переехать из своей квартиры в дом теток, так как в это время заболел скарлатиной наш крестный брат и товарищ нашего родного брата; это был сын друга нашего отца, сирота, живший у нас и воспитывавшийся вместе с нами. Н. Д. занималась со всеми нами и, кроме того, к нам ходил еще учитель-семинарист, получавший за занятия с нами три рубля ассигнациями в месяц; учил он нас русскому языку, а мальчиков — и латыни. Н. Д. тоже занималась латинским языком и проходила с учителем словесность. Переехав к теткам на все время нашего карантина, она занялась исключительно рисованием под руководством инженера Лебедева, принятого в нашей семье по родственному; он еще до отъезда С. Д. давал им обеим уроки. Переезд этот из одного дома в другой, если не вполне развлекал Н. Д., все-таки немного ослаблял тоску. Мы, обе младшие сестры, еще совсем дети, забавляли всю семью. Для нас Н. Д. вместе с Лебедевым, чрезвычайно веселым и остроумным, сочиняла драматические сцены; в памяти моей особенно осталась одна—«Тарпея», в которой я всегда с большим удовольствием бросалась со стола на диван, изображавший Тибр. Живя в семье дяди, с дочерью которого она была почти ровесница, любимая и обласканная всеми, она занималась французским языком с француженкой, жившей у них, итальянским — с кузиной, только что возвратившейся из-за границы, а также и музыкой, которую страстно любила, но которая, в сожалению, при глубоком понимании ее красот и верном критическом взгляде, не давалась ей в техническом отношении. Вот в этот период жизни Надежды Дмитриевны началась ее литературная деятельность. Обе подруги одновременно стали писать романы по ночам, пугаясь своего собственного шороха и пряча от всех свои произведения под тюфяк. Таких романов Н. Д. написала три, но ни один из них не был в печати. Два из них носили характер романов Вальтер-Скотта, третий написан под впечатлением прочитанной и переведенной драмы Delavigne «Марино Фальеро».

Тайная деятельность подруг прекратилась на время, по случаю печального события в семье нашей. Одна из меньших сестер Н. Д., одиннадцатилетняя девочка, умерла от скоротечной чахотки, а подруга, г-жа Винклер, заболела горячкой. В доме было грустно: боялись на жизнь молодой девушки. Н. Д., оплакивая сестру, ухаживала за подругой. Наконец, поправившись, Н. Е. уехала со всей нашей семьей в деревню к отцу выросшего вместе с нами мальчика, Петрова, о котором я уже говорила. Тут они с новым жаром принялись за писательство. Так прошло два бесцветных года, наступил 1845, который, как я уже говорила, изменил положение отца. С этого года Н. Д. сделалась его секретарем: она копировала ему планы и вела его канцелярию до конца его жизни. Н. Д., занимаясь делами отца, продолжала писать стихи. Нам, сестрам её, очень хотелось видеть хотя одно из них в печати. Я говорю нам, потому что я всегда была с ними неразлучна. Все мы всегда занимали одну комнату; я, не смотря на разницу лет, никогда не была для них лишней и своим живым характером вносила свою долю развлечения. Н. Д., написав небольшое стихотворение, решила послать его в «Иллюстрацию», но так как в то время в нашем доме не получалось никаких журналов, то представлялся немалый труд достать хотя какой-нибудь номер, чтобы узнать адрес редакции. Не помню уже какими путями, но мы достали его. Сестра отослала стихи с подписью «Dans l’espace», прося сказать о них мнение. Таинственность эта нас очень занимала. Нам пришлось дожидаться довольно долго, мы теряли уже надежду; наконец, дождались и узнали ответ, которым были вполне утешены. Однажды отец привез откуда-то несколько номеров «Иллюстрации», прося сестер срисовать из них несколько рисунков и портретов. Улегшись, по обыкновению, на диван, он проглядывал и перелистывал журнал.—«А вот кому-то сказали спасибо», проговорил он: «Dans l’espace» благодарят и просят продолжать». Мы переглянулись, но тайны своей не открыли; кажется, это и навсегда осталось тайной, чем-то таким особенно дорогим, сбереженным только для себя.

В 1847 году, до появления стихотворения Н. Д. в «Литературной Газете» г. Зотова, настроение ее делалось, вследствие однообразной, ничем не освещенной жизни, все печальнее. Когда никто из окружавших её, при всей своей любви к ней, не мог дать ей ничего нового, хорошая её знакомая, Б. П. Головлева, посвященная в тайну ее литературных занятий, любившая читать ее стихи и всегда возмущавшаяся тем, что они не видят света, предложила сестре послать некоторые из них в Петербург её брату для помещения их в каком-нибудь журнале. Так и сделали, а о том, каким образом ее стихотворения попали в печать, Н. Д... разсказывала нам следующее. Когда брат г-жи Головлевой получил стихи, то, положив тетрадь в пакет с надписью: «Стихотворения Надежды Хвощинской», отнес их в редакцию «Литературной Газеты». Г-н Зотов положил пакет в число других накопившихся материалов, а когда ему пришлось составлять № газеты, в котором в графе стихов оставалось пустое место, то ему попался под руку пакет с именем сестры. Г-н Зотов, по всей вероятности, сам рассказавший это Н. Д., взял пакет и, глядя на него, сказал: «посмотрим, что это за Надежда-с»... Результатом этого чтения были, как известно, напечатанные стихи и любезный отзыв редактора, с которым впоследствии сестра моя вела продолжительную переписку.

После стольких тяжких дней моим сестрам, вместо отдыха, пришлось вынести не мало неприятностей за их скромное занятие рисованием, и вот по какому поводу.

В 1850-м году имя Н. Д., как беллетристки, в первый раз появилось в печати: повесть ее «Анна Михайловна» была напечатана в «Отечествен. Записках», под псевдонимом В. Крестовский. Псевдоним этот, взятый случайно, пришелся сестре по душе: то была фамилия маленького красивого мальчика, зачем-то приходившего в нам в дом. Этот младенец, выросши, превратился в крупного управляющего имением и был впоследствии очень несимпатичен сестре: «он прежде агнцем был и loupix’ом вдруг стал», говаривала она о нем. Loupix (волк) было название, которое давала сестра моя всем, это ей не нравился. Н. Д. не только в молодости, но и в старости было неприятно, что псевдоним ее был открыт. Она сохраняла его вовсе не потому, чтобы боялась — «что скажут об этом дяди-генералы и кузины-фрейлины!» как это говорится в статье, о ней напечатанной в «Русской Мысли». Она, как и все, пишущие под псевдонимами, чувствовала себя свободнее и никак уже не скрывалась в угоду фамильному родству. О том, как была встречена в литературном мире повесть Н. Д., я говорить не стану: оценка ее произведений была не раз сделана, как людьми комлетентными, так и общественным мнением. Я скажу, как это первое произведение и все последующие были встречены семьей. Книгу разрезала мать. Она, как и все мы, принимала в этом сердечное участие, что свидетельствует надпись отца, сделанная на черновой тетради: «прочтена матерью и сдана в архив»; под этой подписью набросана чернилами виньетка такого содержания: мать и мы, сестры, простираем руки к собачке, которая большими глазами самодовольно посматривает на нас. Собачкой (Boldog) назвал отец Надю; это сделалось ее ласкательным именем, она с удовольствием откликалась на него и, переписываясь с нами, никогда не подписывалась иначе. В поэмах, писанных на нашем языке, Boldog был всегда героем. Девизом его было: «беден, но честен!» Он воспевался Н. Д. с большою любовью.

Итак, продолжаю: мы собирались все в кружок, мать читала вслух. Только она одна не могла смотреть в лицо Н. Д., мы же все не спускали с нее глаз: у кого навертывались слевы, кто улыбался; отец покашливал — всегдашний признак его душевного волнения. Н. Д., смущенная, счастливая, оглядывала всех, как виноватая. Перелистывая книгу, пересматривая печатанные строки, она точно не верила своим глазам.

Явился гонорар, очень скромный — 25 р. за лист. Н. Д. получила первый свой заработок и неотъемлемое право располагать своею собственностью. С тех пор она горячо принялась за своё литературное дело; оно занимало её и не было для нее тяжелым трудом. В домах, в которых нам приходилось жить, для нас всегда была отдельная комната, иногда, правда, очень тесная, но все-таки был уголок, где никто не мешал Н. Д. Всякий, кто видел объем ее черновых тетрадей, может судить о том, как мало требовалось для них места. Её маленький письменный столик, очень простой, оклеенный черной клеенкой, тот самый, за которым я пишу эти строки, был подарен ей отцом; он помещался всегда у окна; подарок матери — чернильница, которую сестра особенно любила и никогда не расставалась с ней, и которая, к сожалению, не находится в моих руках, как и очень многое, оставшееся после моей сестры, священное и дорогое мне по воспоминанию. О6становка, была не блестящая, но она была такая же, как и во всем доме: у нас никогда не бывало, да и теперь нет никакой роскоши. Вся семья все делила вместе, и невзгоды, и неудобства, и недостатки. Н. Д. всегда имела право голоса в доме, у нее бывали горячие споры с отцом, она смело отстаивала свое мнение и взгляды, чего мы себе не позволяли; споры эти не поселяли раздоров, жар остывал, и отец появлялся на пороге нашей комнаты с трубкой или сигарой, спрашивая сестру: «готово что нибудь?» Это повторялось не один раз в день: ему скучно было без сестры и хотелось от нее новенького.

В начале 1852 г. господин Зотов первый посетил Н. Д. в Рязани и познакомился со всей нашей семьей, о которой сочувственно вспоминает в своей статье, помещенной в «Историческом Вестнике». Он был у нас в то время, когда мы не теряли еще никого из близких, следовательно — видел весь наш семейный склад, нашу непринужденность и нашу тесную родственную связь.

В конце этого же года, Н. Д. в первый раз поехала с отцом в Петербург. Поездка эта была самая приятная: знакомство с Краевским, с которым с этого времени установились и никогда не изменялись ее хорошие отношения, кружок литераторов, собиравшийся у него по назначенным дням, дружно принявший Н. Д.в свою среду, — все это навсегда оставило в ней самые лучшие воспоминания.



Первого ноября 1856 года умер отец. Вся наша семья была в раздумье: остаться ли в Рязани, или переселиться в Петербург? С. Д., как первая шиферница, имела право на получение казенного места, а также и на открытие частного пансиона; не будучи уверена в успехе своих литературных трудов, нигде еще не появлявшихся в печати, сомневаясь в том, могут ли они быть прочным обеспечением будущего, она колебалась и почти решалась принять предлагаемое ей место начальницы Самарской гимназии. Н. Д., всегда имевшая право первого голоса в семье, не смотря на полную готовность матери и всех нас уехать из Рязани, к которой нас ничто особенно не привязывало, решила иначе. Сестру Софью она убедила заняться исключительно литературой, дома своего не оставлять и жить в Рязани. Такое устройство жизни оказалось впоследствии страшной, непоправимой ошибкой: взяв на себя все бремя труда, Н. Д. связала себя и лишила других возможности помогать ей. Рязань даже и теперь дает очень мало поприща для какой-либо общественной деятельности, а 35 лет тому назад о ней и не говорилось и для женского труда не было места. В то время все мы были молоды и, начиная с матери, пятидесятилетней здоровой, трудолюбивой женщины,— не лишены способности приложить руки к какому-либо делу. Это была первая ошибка и, к сожалению, не последняя. В то время она не чувствовалась и не отражалась так сильно, потому что в общественной жизни подготовлялось много нового: до провинции доходили слухи о предстоящих реформах, следовательно жизнь была не так пуста и однообразна, был интерес, волновавший общество. После смерти отца сестры почти ежегодно ездили в Петербург. Живя по нескольку месяцев в Знаменской гостинице, они принимали у себя весь свой знакомый кружок литераторов и других лиц; не один только литературный мир завлекал моих сестер, для них не был чужд и мир искусств. Президент Академии, граф Толстой, и семья его дружески относились в ним: двери Академии и Эрмитажа были им открыты; они много рисовали. Прекрасные их копии акварелью и теперь висят на стенах нашего дома. В 1858 году, когда покойный А. А. Иванов привез свою картину «Явление Христа народу», сестры мои постоянно бывали с ним в Академии, где она была выставлена. В этот короткий промежуток его жизни в Петербурге он часто бывал у них, а они во время его скоротечной болезни ежедневно навещали его в доме Боткина, где он и скончался. Сестра С. Д. уже после его смерти написала на память его портрет, купленный Кокоревым, а потом приобретенный М. П. Погодиным. Частые поездки сестер в Петербург все более и более скрепляли их дружбу с редакцией «Отечественных Записок». Переписка с Краевским и Дудышкиным сделалась почти постоянной и в ней были не одни только денежные счеты; если бы она стояла только на одной этой почве, то, конечно, Н. Д. и не поддерживала бы её: всем известно, как мало придавала она значения деньгам и как бесспорно принимала все условия, предлагаемые ей. О расчетливости Краевского говорилось уже с давних времен и сестра моя не составляла исключения из общего его правила в этом отношении. Н. Д. любила «Отеч. Зап.», их направление, любила Краевского, его всегда живой и интересный разговор, его семыо, в которой чувствовала себя своей. Она всегда горячо вступалась за Краевскаго н не любила, когда касались его счетов с нею. Тут, как и во всех её привязанностях, главную роль играл ее личный взгляд.

В шестидесятых годах в нашем доме бывало много учащейся молодежи; все они очень любили и уважали Н. Д., не смотря на то, что она не всегда гладила их по головке: в пылу их жарких споров с ней ей приходилось, как она говорила, задвигаться от них стулом, и все-таки это никогда не мешало ей высказывать свое мнение. Вот эта-то правдивость вместе с замечательной способностью выражаться ясно и красноречиво, и отсутствие педантизма и всего неестественного и ложного привязывали к Н. Д. неотразимой силой. Чуждая всякой лжи и притворства, она верила всем безусловно. Поймать её, как существо, крайне доверчивое и деликатное, было легко; но, слава Богу, никто из её друзей не пользовался тогда этой её слабостью. Всем была дорога её дружба; к ней шли поговорить, послушать и поучиться; знакомства с ней искали, и друзья её, любившие ее искренно, гордились её известностью. Она жила для всех; её любящее сердце делилось со всеми.

Шестидесятые года и крестьянская реформа внесли в провинцию новое веяние. Борьба старых начал с новыми выражалась в резких и забавных формах. В нашем доме бывали почти все члены Комитета. Н. Д. была постоянно на слуху всего, что делалось. Краевский, издававший «Голос» и просивший как её участия в газете, так и сотрудничества знакомых ей лиц, имел корреспондентов и из Рязани. Ему были доставлены очень интересные статьи, которыми он, однако, не мог воспользоваться. Каждый вечер собирался у нас кружок близких знакомых деятелей по крестьянскому вопросу: шли очень оживленные беседы очень серьезного содержания, слышался иногда и заразительный смех.

С 1865 по 1868 год Н. Д. написала только одну повесть: «Два памятных дня». Черновую тетрадь этой повести я буквально выхватила из огня. Н. Д. настолько была измучена нравственно и физически, что работать положительно не могла. В течение этого времени мне два раза представлялась возможность занять очень хорошие места, которые вполне могли бы обеспечить меня и мать, но сестра была против этого и я уступила её просьбам.

В 1867 году Я. Д. перенесла тяжелую болезнь — пятнистый тиф; муж ее объявил мне, что он не надеется на ее выздоровление. Пригласив другого доктора, день и ночь не оставляя ее, я, можно сказать, выходила ее. Перелом болезни совершился только на 21-й день. Во время бреда она диктовала мне письма, которые я, тоже в не нормальном состоянии, писала и отсылала по адресу к Краевскому и другим. Эти письма были настолько логичны, что нельзя было предполагать, чтобы они писались в горячечном бреду.

В 1868 году, проводив мужа в мае за-границу, Н. Д. задумала план, о котором писала приятельнице; письмо это помещено в статье г-на С. Чтобы объяснить всю трудность и спешность трудов сестры за это время, мне приходится сказать, в чем состоял ее план, который она поручила мне исполнить. Дело было вот в чем: дом наш был стар, а мы не имели возможности поправить его; он весь приходил в упадок: крыша текла, потолки обваливались. Н. Д. поручила мне поехать в Москву к родным просить их помочь нам.

Родные дали нам денег, но так как эта сумма была взята иэ капитала, процентами с которого пользовались наши тетки, то и мы, взявши половину из него, должны были уплачивать им тоже половину процентов; кроме того, деньги были в билетах, так что при размене мы много потеряли. Начав капитальную постройку флигеля и надворных строений, мы увидали, что денег этих не хватало: они шли и на жизнь, и на покупку материала. Так как с 1865 года сестра ничего не работала, то пришлось жить за это время займом, а в последствии — уплачивать долги. Пока сестра с мужем жила в Петербурге, мы с матерью занимали только две комнаты в доме, отдавая остальные в найм; когда же Н. Д. возвратилась, то так жить было уже невозможно. Вот причина, почему она так усиленно работала: приходилось платить во все концы и кроме того посылать заграницу. Весь этот непосильный труд она, конечно, несла, имея в виду наше спокойствие, но спокойствие это было фиктивное. Как мать, так и я, мы говорили о продаже дома, для которой тогда представлялся очень выгодный случай. Я же с своей стороны настолько всегда хотела этого, в виду срочных платежей, вызывавших массу забот и бесполезных затрат, что возбуждала тем неудовольствие сестры. Считая этот дом своей святыней, она между тем с 1881 года не жила уже в нем, а бывала только гостьей.

В 1872 году Н. Д. овдовела. Проживши в течение своего семилетнего замужества всего два года вместе с мужем, она довольно спокойно перенесла его потерю; заменить ей ее было легче, чем потерю сестры. Разбитая, надорванная жизнью, она строго не разбирала при выборе людей и печальную действительность дополняла своим воображением; так это было и с этим бедным полуграмотным ребенком — Соней, которую она идеализировала. Девочка, прежде никогда не замечаемая, сделалась вдруг любимицей; на нее, как на новую почву, Н. Д. сеяла семена, развивала ее, рассказывала ей и вполне была убеждена, что понята. Никто не выводил ее из этого заблуждения.

С 1881 по 1884 г. Н. Д. постоянно уезжала осенью в Петербург и весной возвращалась с г-жою М. Эти три месяца, которые они проводили с нами, не имели уже своего прежнего семейного характера: у них, т.е. у сестры моей с её приятельницей, были свои петербургские интересы, совершенно чуждые нам. Сравнивая бывалое возвращение Н. Д. из Петербурга, с массой интересных разговоров и новостей, с этими, ясно было, что ее окружила другая сфера и что она не жила уже той самостоятельной жизнью, о которой говорилось прежде. Интересуясь ее пребыванием в Петербурге, я подробно расспрашивала о нем заезжавших к ней знакомых из Рязани. Оказалось, что роль хозяйки дома, принадлежавшая ей по всем правам, была не её; старые знакомые, посещавшие ее еще, уже не находили в ней того, что было прежде. Говорили, правда, что она бывала и весела, и оживлена, но это веселье и оживление наводили подчас грусть на ее старых друзей — так от него веяло чем-то новым, непривычным для них. Так продолжалось до 1884 года, унесшего с собою последнюю связь Н. Д. с родным домом. 11-го мая, вернувшись в Рязань за две недели до смерти матери, она, похоронив мать и проведя здесь лето, уехала 8-го сентября в Петербург вместе с М. и более не возвращалась.

Смерть матери слагала теперь с Н. Д. ее обязательный тяжелый труд. В страшные дни страданий матери, когда еще раз возбуждался вопрос об устройстве нашей жизни, я просила сестру предоставить меня моей собственной воле и откинуть всякую материальную заботу обо мне, продать дом и не тратиться на него понапрасну. Сестра положительно потребовала, чтобы я оставалась в нем и тем связала она себя еще раз трудом, на который впоследствии горько жаловалась, так как силы уже изменяли ей. Та «львиная доля», о которой говорит г-н С...... в своей статье, достававшаяся семье, а семья была только я одна, уходила на непроизводительную уплату процентов и повинностей по дому: с 1884 по 1889 г. включительно за него ежегодно вносилось 500 рублей. Дом заложен уже 13 лет. Сколько же на него ушло из заработков Н. Д. и сколько, помимо этого, на него затрачивалось и затрачивается, что-бы как-нибудь сохранить его?

Начиная с 1884 года, т.е. со времени окончательного переезда Н. Д. в Петербург, всем заработком в «Живописном Обозрении», в «Русских Ведомостях», всеми итальянскими и французскими переводами она исключительно пользовалась сама, а также и частью оригинального заработка. О денежном сборе московского общества в пользу её, о котором говорится в статье г-на С........, я не знала до последнего её приезда в Рязань, т.е. до 1884 года, когда она передала мне эту записную книжку, сказав, что в ней было.

В рязанском нашем доме сестра имела две комнаты, в которых никто не смел без ее позволения взять положенного ею окурка сигары и вообще тронуть что либо с места. Все стояло так, как она находила нужным и удобным для себя; враг кроватей и сундуков, она всегда спала на диване у стены, против которой в течение 25-ти лет не трогалась с места кровать покойной сестры С. Д.: она умерла на этой кровати и на нее в течение всего этого времени никому не позволялось ложиться. Посторонние люди не входили к ней в комнату без ее повеления. Все приезжавшие знакомые Н. Д., незнакомые нам, встречались радушно. Н. Д была уверена, что внимание, которым она пользовалась, было дорого ее семье, где ею гордились и много её любили. Псевдоним Крестовского давал повод для нашего семейного праздника: ко дню его именин, т. е. к 15-му июля, готовился ему какой-нибудь сюрприз и день этот был торжественный; не только праздновался сам Крестовский, чествовались некоторые любимые герои и героини ее романов.

Не только при жизни отца, но и после его смерти, когда, бывало, Н. Д. оканчивала какое-либо свое произведение, то она приносила переписанную тетрадь в комнату матери, где она прочитывалась вслух. Мать, всегда заготовлявшая для этих случаев хорошенькую сигарочку Наде, ощупью доставала ее из своей шифоньерки и угощала Надю, которая усаживалась в кресло, закуривала сигару и, с наслаждением отдыхая, слушала свое произведение, как самый строгий критик. Она почти всегда говаривала:

— Ах! как бы я это обругала!... Сколько здесь промахов, Бог мой!... Вот вы их не видите, да я вам их и не покажу... доискивайся кто хочет.

Всех сердечных дорогих воспоминаний пережитого нами не перечтешь, да и трогать их и горько, и больно.

Не думаю, чтобы с 1881 года Н. Д. жилось в Петербурге удобнее, чем в своем собственном доме. Мне говорили, что квартиры ее были так холодны, что долго оставаться в них было невозможно... Вероятно, та кровать, что стояла за кухонною дверью, на которой скончалась Н. Д., быда не покойнее дивана, на котором она спала дома.

Последние пять лет жизни Н. Д., проведенные в Петербурге на глазах всех знавших ее прежде, судя по рассказам их, можно назвать самыми печальными. Старые друзья с грустно и со слезами говорят о них. Вмешательство г-жи М. в литературные дела моей сестры, которые она, за болезнью, поручала ей, к сожалению, много повредило Н. Д. Если бы я лично была свидетельницей всего написанного в этих строках, то меня могли бы заподозрить в преувеличении, пожалуй даже и в неправде, но все это сказано со слов людей, достаточно претерпевших из-за любви к Н. Д. и неприятного, и несправедливого. Все изложенное они подтвердят не стесняясь.

О том, как похоронена была Н. Д.,— уже известно. Только наивные провинциалы, печатая пригласительные билеты на панихиду по Н. Д., думали, что в Петербурге смерть ее всем известна, а на самом деле о ней даже и в Петергофе не знали. Это — факт. Если бедность похоронной обстановки вызывала сожаления, то, что бы сказали лица, писавшие о ней, если бы они видели комнату, в которой умерла Н. Д. Нужно думать, что дача нанималась с целью доставить больной чистый воздух, удобное помещение и покой, которого требовало её умирающее тело, но ничего этого не было. Дача, нанятая за 50 руб. на все лето, тогда как Н. Д. не прожила на ней и двух недель, была, действительно, курник, как она назвала ее в своем письме ко мне. В каком-то длинном полутемном, скорее коридорчике, чем комнате, с грязными полуоборванными обоями, за кухонной дверью стояла кровать ее, на которой она умерла. Не только больному, задыхающемуся человеку, но и здоровому там нечем было дышать. Не знаю, видела ли она обещанное ей поле, но, кажется, что его и видеть-то было неоткуда. Взявши на себя исключительно попечение о больной, не допуская в ней ни родных, ни знакомых, г-жа М. должна была бы отнестись в Н. Д. внимательнее, человечнее.

Дача, нанятая на всё лето, послужила местом отдохновения только одной г-же М. Взятая за ту же цену, чистая, просторная изба с окнами в поле, которое сестра моя так любила (такие избы были: я сама была в одной), дала бы ей, по крайней мере, возможность и дышать свободнее, да и полюбоваться в последние дни своей жизни не одной только стеной большого дома владельца дачи и жалким деревцом перед ее окном с не менее жалким палисадником. Из-за такого удобства не стоило, право, ломать костей умирающего человека, тем более, что городская квартира сдана не была и оставалась за г-жою М. Когда, похоронив сестру и — на другой день приехав к ней на могилу, я пришла опять поклониться тому углу, в котором она скончалась, я спросила г-жу М. какая у нее была цель разъединить нас с сестрой и не допустить меня быть хотя при последних ее минутах, тогда как я хотела приехать еще в мае, чтобы хотя немного пожить с ней, то получила от неё ответ, замечательный во всякое время, а тем более в такое — негде было меня поместить. Вся библиотека сестры, приобретенная в Петербурге, все книги, вывезенные из Рязани, остались в руках г-жи М., равно как и портрет покойной сестры С. Д., которую г-жа М. даже не знала, и главным образом — её произведения.

Сочинения сестры С. Д., напечатанные в разных журналах и неизданные отдельно, были выбраны из книг и переплетены в два тома, с её портретами. Это была драгоценность, с которой Н. Д. не расставалась никогда и, уезжая из Рязани, взяла её с собою. Она многим давала их читать, следовательно ясно, что они были в числе ее книг. Требуя их не раз от г-жи М., я получала в ответ, что она не знает, где эти книги; последнее же ее показание превзошло всякие ожидания: она сказала, что сестра Н. Д. за два дня до своей смерти сожгла эти два тома.


1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   29


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница