Книга, несмотря на ее художественную форму, базируется исключительно на исторических фактах. Все в ней подлинно или произошло в действительности. И все это началось всего год тому назад. Э. Э



страница4/27
Дата22.04.2016
Размер4.9 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27

Вышвырнув пустую банку за окно, Хейдьюк мчался дальше на север, через страну индейцев. Знакомая земля, перечеркнутая новыми линиями электропередач, небо, задыхающееся от дыма электростанций, горы, ободранные карьерами, обширные пастбища, обгрызенные до смерти, развеваемые ветрами. Трущобные селения с домишками из шлакоблоков и хижинами из оберточной бумаги выстраиваются вдоль магистрали – племя размножается, плодовитое, как микробы: в 1890 году их было 9500, нынче – 125 000. Изобилие! Процветание! Сладостное вино и самоубийство, о вас наши песни.

Главная-то беда с этими индейцами, размышлял Хейдьюк, заключается в том, что они ничуть не лучше всех нас. Главная беда – что они так же глупы, жадны, трусливы и скучны, как и мы, белые.

За этими размышлениями он открыл вторую банку пива. В поле зрения появился торговый центр Серой горы; усталые индейцы отдыхали у солнечной стороны стены. Женщина в традиционной вельветовой блузе присела на корточки рядом с мужчинами, задрала свою длинную, широкую юбку, чтобы пописать в пыль. Женщина ухмыляется, мужчины хохочут.

Приблизилось Устье Большого Каньона.

Поток транспорта мешал его нетерпеливому продвижению вперед. Прямо перед ним крошечная леди с голубыми волосами пялится через баранку на дорогу, - голова ее почти на уровне приборной панели. Она-то что тут делает? Рядом с нею – маленький старичок. Номерные знаки штата Индиана на их стареньком автомобиле. Мама с папой выехали на экскурсию по стране. Едут благоразумно и безопасно, со скоростью 45 миль в час. Хейдьюк ворчит. Давай, леди, двигай, или убирайся к черту с дороги. Господи, диву даешься, как они умудрились вообще вытолкать эту штуку из гаража и повернуть носом на запад.

Через две мили - Торговый центр Устье. Остановившись там за пивом, он подслушал, как менеджер секретничал с клерком, показывая ему индейское одеяло ручной работы:

–Дал за него сорок долларов. Эта скво собиралась в Синг, и ей срочно нужны были деньги; мы его продадим за двести пятьдесят.

Дорога впереди все еще ныряла, опускаясь в долину Малой Колорадо и Красочную пустыню. С семи тысяч футов на перевале до трех тысяч – у реки. Он взглянул на альтиметр, установленный на щитке. Инструмент говорил то же самое. Здесь поворот на Южный Кряж, Большой Каньон. Даже сейчас, в Мае, машин с туристами казалось очень много: непрерывный поток стали, стекла, пластмассы и алюминия, вытекающий из устья. Большинство из них сворачивало на юг, к Флегстафу, но некоторые ехали в обратную сторону, на север – к Юте и Колорадо.

Моя дорога, думал он, они едут моей дорогой; они не смеют этого делать. Будет им дорога. Уже скоро. Всем им. Они едут на своих паршивых жестянках в святую землю. Они не смеют этого делать; это не законно. Есть закон против этого. Высший закон.

Так ведь и ты едешь туда же, напомнил он себе. Да, но я-то еду по важному делу. И потом, я – элита. И вообще, если дорога построена, почему не воспользоваться ею. Я тоже плачу налоги; дураком бы я был, если б пошел пешком по обочине, а все эти туристы пускали бы мне в лицо вонючие выбросы своих машин, разве нет? Разве нет? Конечно! Но если б я хотел идти пешком – и я пойду в свое время – что ж, я бы прошел всю дорогу от Гудзонова залива и обратно. И пройду еще.

Хейдьюк мчался вперед на максимально допустимой скорости, вырвавшись вперед, забирая постоянно на северо-северо-запад мимо Ущелья, мимо Кедрового Кряжа (снова набирая высоту) по направлению к Скалам Эхо, Алтарю Шинумо, Мраморному Каньону, Алым Скалам и реке. Колорадо. Этой реке. И вот, в конце последнего длинного подъема, перед ним открылась – наконец – страна, к которой он стремился, земля его души, простирающаяся перед ним в точности такой, какой она снилась ему три долгих года войны в джунглях.

Он поехал дальше почти осторожно (для него) по длинному петляющему спуску – двадцать миль дороги, четыре тысячи футов высоты – к реке. Нужно прожить еще как минимум час. Внизу раскрылся Мраморный Каньон – черная расселина, как черная трещина, разверзшаяся во время землетрясения в серо-коричневой земле пустыни. Северо-восточнее, в направлении темной расщелины в песчаниковом монолите, где Колорадо выкатывала свои воды на поверхность из недр плато, маячили Скалы Эхо. Севернее и западнее этой расщелины поднималось Плато Парья, мало известное, где никто не живет, и хребет Алых Скал длиною тридцать миль.

Радостный Хейдьюк, все время прихлебывая пиво, прикончил очередные шесть банок, купленных во Флегстафе и ехал на здравой и безопасной скорости 70 миль в час. Колеса – к реке, какая-то бессвязная песня несется навстречу ветру. Он представлял серьезную опасность для остальных водителей, однако оправдывал себя следующим образом: если не пьешь – не садись за руль. Если пьешь – гони, как угорелый. Почему? Потому что высшее благо – свобода, а не безопасность. Потому что государственные дороги должны быть открыты для всех – детишек на трехколесных велосипедах, крошечных леди на Плимутах времен Эйзенхауэра, лесбиянок, самоубийственно ведущих сорокатонные тракторные трейлеры. Давайте обойдемся без фаворитов, без водительских прав, без всех этих чертовых правил дорожного движения. Чтоб все открытые автострады были открыты для всех.

Довольный, как свинья в навозе,  это Хейдьюк, возвращающийся домой. Шпилька – узкий поворот дороги почти на 180º - при подъезде к мосту. Знак: ОСТОРОЖНО: СКОРОСТЬ 15 МИЛЬ В ЧАС. Шины визжат, как мартовские коты, - он берет первый поворот с заносом на обе ведущие оси. Еще один. Пронзительный скрежет шин, запах раскаленных тормозных барабанов. Появляется мост. Он изо всех сил жмет на тормоза, выжимает сцепление, исполняя на тормозах танец с носка на пятку, сцепление – педаль газа.

Следующий знак: ОСТАНОВКА НА МОСТУ ЗАПРЕЩЕНА. Он останавливается на самой середине моста. Глушит мотор. Прислушивается на мгновение к тишине, к вздохам реки, катящей свои воды в четырехстах футах под ним.

Хейдьюк выбирается из джипа, идет к перилам моста, вглядывается вниз. Колорадо, третья по длине река Америки, бормочет что-то своим песчаным берегам, закручивает водовороты вокруг обвалившихся камней, течет, устремляясь к морю под белыми известняковыми стенами Мраморного Каньона. Выше по течению, за изгибом реки, лежит Лиз Ферри, ставший покинутым и ненужным из-за моста, на котором стоит Хейдьюк. Ниже по течению, в пятидесяти милях по воде, река втекает в Большой Каньон. Слева от него, на север и запад, Алые Скалы сияют нежно розово, как арбуз, в свете заходящего солнца – мыс за мысом вертикальных утесов песчаника; профиль каждой скалы выглядит мистически – загадочно, торжественно, нечеловечески величественно.

Давит мочевой пузырь. Автострада тиха и пустынна. Быть может, конец света уже наступил. Пора отлить, облегчить почки, выпустить этот напиток. Хейдьюк расстегивает ширинку и посылает струю отфильтрованного пива «Шлитц» в четыре сотни футов длиною до самого русла реки глубоко внизу. Никакого святотатства – только безмолвное ликование. Летучие мыши мелькают в темной глубине каньона. Над рекою парит большая голубая цапля. Теперь ты среди друзей, Джордж.

Забыв застегнуть ширинку и оставив джип на пустынной дороге, он шагает до конца моста и взбирается в гору, на край каньона, - возвышенное место, откуда открывается вид на пустыню. Он опускается на колени, поднял щепотку красного песка и съел его. (Полезно для птичьего зоба. Много железа. Полезно для желудка). Поднявшись с колен, он обозрел реку, парящие скалы, небо, огненную массу солнца, опускающегося на фоне туч, как корабль на мелководье. Его обмякший член, сморщенный, позабытый, свисает из раскрытой ширинки, и слегка сочится. Он широко и твердо ставит ноги на камень, поднимает руки к небу, раскинув их ладонями вверх. Огромная, торжественная радость течет в его крови, костях, нервах и мышцах, в каждой клеточке его тела. Он поднимает голову, делает глубокий вдох…

Цапля в каньоне, большерогий баран наверху, на скале над ним, один тощий койот на противоположном краю обрыва, слышат могучий рев, волчью песнь, вздымающуюся в тишине сумерек и простирающуюся в пустоте вечерней пустыни. Один долгий, протяжный, глубокий и опасный, дикий древний вой, вздымающийся все выше, выше, выше в тихом воздухе.
3

Истоки III: Редкий Гость Смит


Будучи по чистой случайности от рождения членом Церкви Иисуса Христа Святых Последних Дней (мормоном), Смит на протяжении всей своей жизни манкировал своей религией. Он был джек - мормон. Джек - мормон по сравнению с порядочным мормоном - то же, что щетинистый заяц по сравнению с настоящим американским кроликом. Его связи с отцом – основателем его церкви можно проследить в крупнейшей генеалогической библиотеке Солт Лейк Сити. Как и кое-кто из его предков, он был многоженцем. Одна его жена жила в Сидар Сити, штат Юта, другая – Боунтифуле, штат Юта, и третья – в Грин Ривер, штат Юта. Его настоящее имя было Джозеф Филдинг Смит (в честь племянника замученного основателя), но его жены дали ему имя Редкий Гость. Оно закрепилось.

В тот самый день, когда Хейдьюк направлялся на своем джипе из Флегстафа в Лиз Ферри, Редкий Гость Смит ехал из Сидар Сити (от Кэти), проведя предыдущую ночь в Боунтифуле (у Шейлы), снова направляясь туда же. По дороге он остановился у склада в Канабе, чтоб забрать свое снаряжение для плавания по Большому Каньону: два неопреновых плота на десять человек каждый, грузовую оснастку, весла, непромокаемые мешки и консервные банки, палатки, брезент, канат, много-много других вещей и помощника лодочника, чтобы помогал управляться с веслами. Он узнал, что его помощник уже снялся с якоря, по-видимому, в направлении стартового пункта в Лиз Ферри. Помимо всего прочего, Смиту нужен был водитель, чтобы отвести его пикап из Лиз Ферри в Темпл Бар на озере Мед, где заканчивался лодочный поход по каньону. Он нашел ее, как и было договорено, среди прочих речников, болтающихся вокруг склада Экспедиций по Большому Каньону. Загрузив все, кроме девушки, в кузов пикапа, он поехал дальше, направляясь в Лиз Ферри дорогой на Пейдж.

Они двигались на восток. Их окружал типичный для Юты яркий, живописный пейзаж: безупречно ясное небо, горы, краснокаменные столовые горы, белокаменные плато, застывшие вулканические извержения – Сосок Милли, к примеру, видимый с автострады за тридцать миль к востоку от Канаба. Можно назвать очень немногих людей, стоявших на верхушке Соска Милли: майор Джон Уэсли Пауэлл- один из них, Редкий Гость Смит – другой. А вон тот голубой купол на юго-востоке, в пятидесяти милях от них по прямой – гора Навахо. Одно из святых мест планеты, пуп Земли, божественный духовный центр ее, священный для шаманов, ведьм, колдунов и волшебников, чокнутых солнцепоклонников из загадочных мест типа Кит Сил, Дот Клиш, Тьюба Сити и Кембридж, Массачусетс.

Между Канабом, штат Юта, и Пейджем, штат Аризона, то есть на расстоянии в семьдесят миль, нет ни одного города, вообще никакого человеческого жилья, за исключением одного полуразвалившегося скопления хижин из рубероида и шлакоблоков, именуемого Глен Каньон Сити. Глен Каньон Сити вырос из надежды и фантазии: как гласит объявление в его единственном магазине, «В Двенадцати Милях От Сюда Скоро Построят Электростанцию в Сорок Миллионов Долларов».

Смит с подружкой не остановились в Глен Каньон Сити. Никто не останавливается в Глен Каньон Сити. Когда-нибудь, возможно, как надеются его основатели и мечтают его обитатели, он станет центром бурно развивающейся промышленности и алчности, но пока что следует придерживаться фактов: Глен Каньон Сити (СВАЛКА МУСОРА ЗАПРЕЩЕНА) гниет и разлагается под боком автострады, как сгоревший Фольксваген, забытый, покинутый на заросшей бурьяном стоянке, чтобы постепенно уйти неоплаканным в щелочную землю Юты. Многие проезжают мимо, но никто не останавливается. Смит с подружкой промчались мимо, как пчелы в полете за медом.

–Что это было? - спросила она.

–Глен Каньон Сити.

–Нет, я говорю, вон то, - оборачиваясь и указывая назад.

Он глянул в зеркало заднего вида.

–Ну, это он и был – Глен Каньон Сити.

Они миновали поворот на Вохип Марина. На много миль впереди, за длинным откосом из песка и камня, поросшим полынью, канадским рисом, низкорослыми деревцами дикой груши, они увидели скопление зданий, передвижных домиков, дорог, доков и гроздь судов, столпившихся в голубом заливе озера. Озеро Пауэлл, Жемчужина Колорадо, водохранилище длиною 180 миль, обнесенное стеною голого камня.

Голубая смерть, называл его Смит. Как и сердце Хейдьюка, его сердце также было исполнено здоровой ненависти. Потому что он помнил нечто совсем другое. Он помнил золотую реку, вольно текущую к морю. Он помнил каньоны с их именами – Скрытый Проход, и Спасение, и Последний Шанс, и Запретный, и Сумеречный, и много, много других, никогда не имевших имени. Он помнил странные, величественные амфитеатры, называвшиеся Храм Музыки и Собор в Пустыне. Все это теперь покоится на дне, под мертвой водой водохранилища, медленно исчезая под обволакивающими их наносами. Как может он забыть? Он слишком много видел.

Теперь они подъехали, среди возрастающего потока легковых и грузовых автомобилей, к мосту и плотине Глен Каньона. Смит припарковал свой пикап перед мемориальным музеем сенатора Карла Хейдена. Они с подругой вышли из машины и пошли вдоль перил к центру моста.

Под ними, на глубине семисот футов, протекало то, что осталось от прежней реки – зеленоватая вода, пропущенная через водозабор, турбинный водовод, турбину и водосброс, и появляющаяся из здания гидроэлектростанции внизу, у основания плотины. Плети электрических кабелей высокого напряжения, каждая стренга толщиной в человеческую руку, взбирались на стальных опорах по стенам каньона, сливаясь в лабиринте трансформаторных подстанций и снова расходясь в направлении на запад и на юг – к Альбукерку, Вавилону, Фениксу, Гоморре, Лос-Анджелесу, Содому, Лас-Вегасу, Ниневии, Таксону, к городам долины.

Выше по течению стояла плотина, крутой скользкий откос серого, невыразительного бетона, вогнутый фасад в семь сотен футов высотою - от гребня плотины до зеленой лужайки, поросшей травой, на крыше электростанции у ее подошвы.

Они оглядели плотину. Она требовала внимания – эта внушительная масса цемента. Важные факты: 792 000 тонн монолитного бетона; стоила она 750 миллионов долларов плюс шестнадцать (16) человеческих жизней. Продолжительность строительства - четыре года, генподрядчик - Моррисон-Кнудсен Инк., заказчик – Бюро мелиорации земель США, за счет средств налогоплательщиков США.

–Слишком уж она большая, - сказала она.

–Это верно, милая,  ответил он, –именно поэтому.

–Ты не сможешь.

–Есть способ.

–Какой же?

–Я не знаю. Но должен же быть какой-нибудь способ.

Они смотрели только на низовую грань плотины и поверхность ее гребня. Гребень этот, по ширине которого могли легко разместиться четыре мощных пикапа, был самым узким местом плотины. Она расширялась от вершины к основанию, образуя перевернутый клин, перегораживающий Колорадо. Вода верхнего бьефа поблескивала, отражая пустое небо, огненное око дня и стаи моторных лодок, выписывающих круги по ее поверхности, с воднолыжниками на фалах. Отдаленное завывание моторов, радостные крики …

–Ну, например, какой способ?

–На кого ты работаешь? - спросил он.

–На тебя.

–Тогда придумай что-нибудь.

–Мы можем молиться.

–Молиться?  сказал Смит.  Оказывается, есть еще кое-что, чего я не пробовал. Давай помолимся о маленьком прицельном землетрясении вот прямо здесь.

И Смит опустился на колени на цементную пешеходную дорожку моста, склонил голову в молитвенной позе, закрыл глаза, сложил ладони и начал молиться. По крайней мере, губы его шевелились. Он молился, среди белого дня, мимо него проезжали туристы или сновали вокруг со своими фотоаппаратами. Один из них нацелился объективом своей камеры на Смита. Смотрительница парка обернулась, хмурясь, в его сторону.

–Редкий, - пробормотала девушка – ты устраиваешь публичный спектакль.

–Сделай вид, что не знаешь меня, - прошептал он. – И приготовься удирать. Земля может начать трескаться в любую секунду.

–Добрый старый Бог, - молился он, - ты знаешь и я знаю, как здесь все было прежде, до того, как эти выродки из Вашингтона явились и порушили все это. Ты помнишь реку, какой полноводной и золотой была она в июне, когда большой сток добегал сюда со Скалистых гор? Помнишь оленей на отмелях, и голубых цапель в ивовых зарослях, и сомов – какие они были крупные и вкусные, и как они дрались над куском протухшей колбасы. Помнишь тот ручей, что протекал через Мостовой Каньон и Запретный каньон, - каким зеленым, и прохладным, и чистым он был? Господи, одного этого достаточно, чтобы человек занемог. Слушай, а ты припоминаешь старину Вуда Эджела из Хайта, и как он переправлялся через реку на старом пароме? Эту его идиотское приспособление, висящее на тросах; ты помнишь эту чертову штуковину? Помнишь пороги в Каньоне Сороковой Мили? Ну так они половину из них тоже затопили. И части Эскаланте тоже уже нет – Ущелья Дэвиса, Ивовового Каньона, Моста Грегори, Десятой Мили. Слушай, ты меня слушаешь? Ты мог бы кое-что сделать для меня. Как насчет старого доброго прицельного землетрясения прямехонько под это плотиной? Идет? В любое время. Прямо сейчас, к примеру, вполне бы меня устроило.

Он с минутку подождал. Смотрительница с грустным видом приближалась к ним.

–Редкий, охранница идет.

Смит завершил свою молитву.

–Ну, ладно, Боже, я вижу, ты не хочешь сделать это прямо сейчас. Ну, что ж, будь по-твоему, ты начальник, но у нас не такая уж чертова уйма времени. Сделай-ка это поживее, черт его дери. Аминь.

–Сэр!


Смит поднялся с колен, улыбаясь смотрительнице.

–Мэм?


–Простите, сэр, но здесь нельзя молиться. Это общественное место.

–Это верно.

Собственность Соединенных штатов Америки.

–Да, мэм.

–У нас в Пейдже тринадцать церквей – молитесь в любой, какой хотите.

–Да, мэм. А есть там церковь пайютов?

–Церковь – чего?

–Я – пайют. Пайеглазый пайют.

–Редкий, - сказала его приятельница, - давай-ка убираться отсюда.

Они поехали от моста вверх по дороге к аккуратненькому зеленому городку Пейджу. В нескольких милях к юго-востоку вздымались к небу восьмисотфутовые дымовые трубы теплоэлектростанции Навахо, работавшей на угле. Станция была названа в честь индейцев, легкие которых она теперь активно обрабатывает двуокисью серы, сульфидом водорода, закисью азота, угарным газом, серной кислотой, золой и другими разновидностями сыпучих материалов.

Смит с подружкой пообедали в кафе «У мамы», потом зашли на часок в супермаркет Большой Свиньи, чтобы сделать серьезные закупки. Ему нужно было купить провизии на четырнадцать дней для себя, своего лодочника и четырех туристов.

Редкий Гость Смит имел свой бизнес – речные туристские походы. Бизнес глубинки. Он был профессиональным гидом, поставщиком снаряжения, лодочником и упаковщиком. Его капитальное снаряжение состояло, в основном, из таких вещей как резиновые лодки, каяки, спасательные жилеты, горные палатки, подвесные лодочные моторы, ковбойские седла, топографические карты, непромокаемые спальные мешки, сигнальные зеркала, веревки для скалолазов, средства от укусов змей, крепкий ром, удочки и спальные мешки. И автомобили – пикап и 2,5-тонный пикап. На дверцах каждого из них красовалась надпись на магнитных бирках: ЭКСПЕДИЦИИ В ГЛУШЬ, Дж. Смит, Собств., Хайт, Юта.

(В молочно-зеленоватом свете, на глубине двадцати морских саженей, призрачные хижины, скелеты тополей, привидения бензонасосов – городок Хайт, штат Юта, неясно мерцал сквозь подводный сумрак. Очертания и грани его смягчались медленно обволакивающими его речными наносами. Вот уж много лет, как Хайт был поглощен озером Пауэлла, но Смит не хотел идти на уступки враждебным силам, признавая этот факт).

Его материальные активы были случайными. Основной его капитал хранился в голове и нервах – значительный объем особых знаний, особых умений и навыков, особого мастерства, особых взглядов. Спросите Смита, и он вам скажет: Хайт, Юта, поднимется снова.

В прошлом году его валовый доход составил 64 521, 95 долл. Суммарные затраты - без какой-либо заработной платы самому себе – достигли 44 010, 05 долл. Соответственно, чистый доход равнялся 20 511, 90 долл. Едва ли этого достаточно для честного джек – мормона, трех его жен, трех домашних хозяйств и пятерых детей. Уровень нищеты. Но они как-то справлялись. Смит считал, что он живет отлично. Правительство, Департамент автодорог штата Юта, консорциум нефтяных компаний, горнодобывающие компании и государственные коммунальные службы старались разрушить его образ жизни, выбить из его бизнеса и испортить пейзажи.

Смит с приятельницей купили провизии на общую сумму 685 долларов. Смит расплатился теплыми замусоленными бумажками (он не доверял банкам). Погрузив покупки в пикап, они направились из города к месту встречи в Лиз Ферри, навстречу западному ветру, мимо песчаных пустынных земель и красных скал страны индейцев.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В СТРАНУ НАВАХО! – гласил дорожный щит. А на противоположной стороне: ДО СВИДАНИЯ ПРИЕЗЖАЙТЕ СНОВА.

Дорога петляет среди пробитых динамитом Скал Эхо, а оттуда вниз всего тысячу двести футов до истока Горьких Ключей. Смит остановился; он всегда останавливался на перевале, чтобы выйти из пикапа и обозреть мир впереди и позади. Уже в сотый раз в своей жизни он глядел на этот пейзаж; он знал, что, быть может, осталось ему еще не более сотни.

Девушка вышла и стала рядом с ним. Его рука скользнула, обнимая ее за талию. Так они стояли, тесно прижавшись друг к другу, глядя вдаль, вниз, на подернутое дымкой великолепие.

Смит был костистый, нескладный, тощий, как грабли, с длинными, крепкими, жилистыми руками, крупными ладонями, большими, плоскими и устойчивыми стопами. У него был клювоподобный нос, большой кадык, уши, как ручки у кувшина, волосы, выгоревшие на солнце добела, широкая и добрая улыбка. Несмотря на свои тридцать пять лет, он все еще зачастую выглядел юношей; однако спокойный, твердый взгляд сразу обнаруживал в нем мужчину.

Они поехали вниз, к нижней пустыне, свернули на север у Горьких Ключей и далее по следам Хейдьюка и его меткам (пустые пивные банки на обочине дороги) к узкому ущелью, вокруг джипа, остановившегося посреди моста, и дальше к Лиз Ферри. Остановились на повороте, чтобы взглянуть на реку и на то, что осталось от старой переправы.

Осталось не много. Палаточные городки у берега реки уничтожены гравийным карьером. Для того чтобы контролировать и защищать Лиз Ферри, а также сделать доступными для общественности его очарование, красоту и историю, Служба Парка не только проложила новую мощеную дорогу и карьер гравия, но и лесничество, асфальтированную площадку для палаток, розовую стофутовую водонапорную башню, линию электропередачи, асфальтированную зону для пикников, официально отведенную свалку мусора и рампу для спуска лодок, крытую стальным листом. Вся эта территория была передана Службе национальных парков с целью защиты ее от вандализма и коммерческой эксплуатации.

–Допустим, твоя молитва будет услышана, - в тишине произнесла девушка. – Допустим, ты получишь свое землетрясение под плотиной. Что тогда будет со всеми этими людьми?

–Эта же плотина там, - ответил Смит, - она же на двенадцать миль выше по реке, что течет двенадцать миль по самому что ни на есть крученому каньону. Вода будет течь сюда целый час.

–Они все равно бы утонули.

–Я б предупредил их по телефону.

–Допустим, Бог ответит на твою молитву среди ночи. Допустим, все на плотине погибнут, и никого не останется в живых, чтобы предупредить. Что тогда?

–Я не отвечаю за действия Бога, моя хорошая.

–Но это же твоя молитва.

Смит ухмыльнулся. «Это Его землетрясение». Он предостерегающе поднял палец. –Что это?

Они прислушались. Вокруг громоздились скалы. Безмолвный вечер окутывал их. Внизу, скрытая глубоко в своем темном ущелье, шумела по камням река, двигаясь сложным путем к верхней своей точке в Большом Каньоне.

–Я ничего не слышу, кроме реки, - сказала девушка.

–Нет, слушай …

Где-то далеко, отдаваясь эхом в горах, поднимаясь и опускаясь, прозвучал сверхъестественный вой, полный печали – или, быть может, экзальтации?

–Койот? - предположила она.

–Не-а…


–Волк?

–Ага-а …


–Никогда не слышала, чтоб здесь водились волки.

Он улыбнулся. –Это верно. Это абсолютно верно. Никаких здесь волков в здешних местах больше уж нет давно. И никак не может быть.

–Ты уверен, что это волк?

–Угу. Он помолчал, опять прислушиваясь. Снова был слышен только шум реки глубоко внизу. –Но это типа необычный волк.

–В каком смысле?

–В смысле, из тех волков, которые двуногой породы.

Она уставилась на него. –Человек?

–Более или менее, - ответил Смит.

Они поехали дальше, и, миновав лесничество, розовую водонапорную башню, переправу через реку Парья, достигли рампы для спуска лодок на илистых берегах Колорадо. Здесь Смит припарковал свой пикап хвостом к реке, и начал разгружать лодки. Девушка помогала ему. Они стащили вниз из кузова три надувные лодки, развернули их, разложив на песке. Из своего ящика с инструментом Смит достал торцовый ключ, вынул свечу зажигания из двигателя машины и ввинтил ее в адаптер воздуходувного шланга, включил мотор и наполнил воздухом лодки. Вместе с девушкой они оттянули из к берегу и столкнули на воду, привязав длинными линями к ближайшей раките.

Солнце садилось. Прохладный ветерок подул из каньона, с холодной зеленой реки, и они начали зябнуть, хлюпая по воде в своих обрезанных до колен джинсах.

–Давай сообразим чего-нибудь поесть, пока еще не совсем стемнело, - сказала девушка.

–И то правда, котенок.

Смит возился со своим биноклем, пытаясь разглядеть нечто, как показалось ему, двигавшееся на дальнем мысе над ущельем. Он нашел, что искал. Настроив бинокль, он обнаружил сквозь сумеречную дымку примерно в мили от них очертания синего джипа, наполовину скрытого под скалою. Он заметил мерцание небольшого костерка. Еще что-то двигалось по краю поля. Он слегка повернул стекла и увидел фигуру мужчины, невысокого, плотного, волосатого и совершенно голого. В одной руке этот обнаженный мужчина держал банку пива; другой прижимал к глазам полевой бинокль, точно так же, как Смит. Он смотрел прямо на Смита.

Двое мужчин некоторое время изучали друг друга сквозь линзы своих биноклей 7х35, которые не дают отблесков. Смит поднял руку в приветственном жесте. Другой в ответ поднял свою банку с пивом.

–Что ты там высматриваешь? - спросила девушка.

–Какого-то ободранного туриста.

–Дай посмотреть.

Он дал ей бинокль. Она взглянула.

–Господи, он же голый, - сказала она – он мне машет этой штукой.

–Лиз Ферри пошел к дьяволу, - сказал Смит, роясь в своих припасах. – Ты не можешь этого отрицать. Куда мы ткнули эту чертову плитку Колмена?

–Этот парень кажется мне знакомым.

–Все голые парни кажутся знакомыми, милая. Садись-ка рядом, посмотрим, что тут можно найти в этой неразберихе.

Они уселись на ящиках, приготовили и съели свой незатейливый ужин. Река Колорадо текла мимо. Из нижнего бьефа доносился постоянный рев воды на перекатах, где ее приток, Парья, сбрасывал в ее поток свои камни вот уж несколько сотен лет. В воздухе пахло илом, рыбой, ивами и тополями. Хорошие запахи, перегноя и плодородия, через самое сердце пустыни.

Они были не одни. Случайные автомобили гудели мимо, по дороге в сотне ярдов от них – туристы, путешественники на лодках, рыболовы, направлялись к яхтенной пристани, находившейся неподалеку.

Маленький одинокий костерок на дальнем мысу к западу от них погас. Во мраке Смит не видел там никаких признаков ни друга, ни недруга. Он пошел к кустам помочиться, глядя на мерцание потемневшей реки, ни о чем особенно не думая. Его мозг был в покое. Сегодня они с подругой будут ночевать на берегу у лодок и снаряжения. Завтра утром, пока он будет готовить лодки к путешествию по реке, девушка поедет обратно в Пейдж, чтобы подобрать пассажиров, оплативших это путешествие и прилетающих по расписанию из Альбукерка в одиннадцать.

Новые клиенты «ЭКСПЕДИЦИЙ В ГЛУШЬ». Доктор Александр К.Сарвис, доктор медицины. И некто - мисс? или миссис? или мистер? – Б.Абцуг.

4

Истоки IV: Мисс Б. Абцуг



Никакого отношения к сенатору, говорила она. Что было почти что правдой. Ее звали Бонни, и была она из Бронкса, а не из Бруклина. Далее, она была наполовину БАСП (белым англосаксонским протестантом); девичья фамилия ее матери была Мак-Комб. Именно благодаря этой линии ее наследственности, вероятно, ее длинные, пышные, роскошные волосы цвета темной патоки отливали медью. Они сверкали, струясь великолепными волнами от макушки головы до выпуклых ягодиц. Абцуг было двадцать восемь лет. Она обучалась танцам и впервые приехала сюда, на Юго-восток, семь лет назад с балетной труппой своего колледжа. Она влюбилась – с первого взгляда – в здешние горы и пустыню, дезертировала из своей труппы, осталась в Альбукерке и продолжала учебу в здешнем университете. Окончив его с отличием, она попала в мир безработицы, продуктовых карточек и квартир в подвалах. Она работала официанткой, стажером кассира в банке, танцовщицей - исполнительницей популярных современных танцев, регистратором у разных врачей. Сначала – у психиатра по фамилии Эвилсайзер, затем – у уролога по фамилии Гласскок, потом – у общего хирурга по фамилии Сарвис.

Сарвис был лучшим из этого печального списка. Она проработала с ним вот уже три года и все еще оставалась с ним в различных качествах: клерка в офисе, медсестрой-сиделкой и шофером (он был не способен вести машину в перегруженном городском уличном движении, однако превосходно управлялся дома со скальпелем и хирургическими щипцами, ковыряясь в чужом желчном пузыре или удаляя халазион с внутренней стороны века). Когда жена доктора погибла в нелепой авиакатастрофе – самолет развалился во время взлета с аэродрома О’Хейр, - она видела, как он спотыкался, лунатически бродя по офису и больничной палате, пока однажды он не обернулся к ней с вопросом. С немым вопросом – в глазах. Он был на двадцать один год старше нее. Его взрослые дети жили отдельно.

Мисс Абцуг утешила его, как могла, - а могла она много; однако отказала ему, когда он сделал ей предложение через год после катастрофы.

Она предпочитает (сказала она) относительную независимость (думала она) женской незамужней жизни. Хотя она часто жила с доктором в его доме и сопровождала его во всех его поездках, она все же держала свою собственную квартирку в более скромном районе Альбукерка. Ее «квартирка» была полусферой окаменелого полиуретана, стоящей на геодезической раме из дешевого алюминия, и все это стояло, как переросший, беловатый гриб на участке с помидорной грядкой в совсем неподходящем, юго-западном районе города.

Интерьер дома-купола Абцуг сверкал, как внутренность полой секреции, или жеоды, от множества свисающих с потолка электрических светильников и серебристых абстрактных конструкций, сделанных из перфорированных жестяных консервных банок №8, и хрустальных гроздьев зеркал и безделушек, прикрепленных на равных расстояниях по всей вогнутой поверхности. В солнечные дни ее единственная полупрозрачная стена становилась мерцающей и теплой, наполняя всю ее чувственной радостью. Рядом с ее кроватью королевских размеров стояла этажерка, нагруженная стандартным чтивом хиппи-интелектуалки, включавшим: полное собрание сочинений Р.Р.Толкиена, книги Карлоса Кастанеды, Германна Гессе, Ричарда Бротигэна, «Каталог всей Земли», «И Чинь», «Альманах старого фермера», и «Тибетская книга мертвых». Мудрость Фрица Перлза и проф. Ричарда Альперта, доктора философии, была густо затянута паутиной. Одинокие уховертки изучали иррациональные узлы Р.Д.Лаинга. Чешуйницы прогрызали свои ходы сквозь холодную философию Р.Вакминстера Фуллера. Она их больше никогда не открывала.

Самым блестящим предметом в доме Абцуг был ум. Она была слишком умна, чтобы долго предаваться каким-нибудь новым увлечениям и причудам, но перепробовала их все. Ее утонченная интеллигентность, которую не могла подавить никакая идея, позволила ей понять, что она стремится не к самосовершенствованию (она себе и так нравилась), а к тому, чтобы делать какое-нибудь доброе дело.

Доктор Сарвис терпеть не мог геодезических куполов. Слишком много провинциальных американцев закапсулировались в этих осевших в землю гигантских мячах для гольфа. Он презирал эти грибковые, абстрактные, враждебные и ненатуральные строения – симптом и символ Пластиковой Чумы, Века Отбросов. Но он любил Бонни Абцуг, несмотря на ее дом. Ненавязчивую, свободную связь – все, что она могла ему предложить – он принимал с благодарностью. Это было не просто лучше, чем ничего, - во многих отношениях это было лучше, чем что бы то ни было другое.

Более того, думала она. Ткань нашей социальной структуры, сказала она, расползается оттого, что слишком много людей слишком тесно взаимосвязаны и взаимозависимы. Согласен, сказал доктор Сарвис; единственная наша надежда – катастрофа. На том они и остановились; так они и жили вместе – маленькая самоуверенная щепочка – девушка и огромный, аристократичный, неуклюжий мужчина с брюшком, - недели, месяцы, год … Время от времени он снова делал ей предложение, скорее для проформы, чем оттого, что этого требовала его любовь. Что, в конце концов, важнее – брак или любовь? И всегда она отказывала ему, твердо и нежно,  с распахнутыми объятиями, с долгими поцелуями, со своей мягкой, умеренной любовью.

Люби меня слегка, люби меня долго …

Другие мужчины были такие непристойные идиоты. Ее доктор был стареющим ребенком, но он был добрым, щедрым, он действительно нуждался в ней, и когда он бывал с нею, он был действительно здесь, с нею. Большую часть времени. Ей казалось, что он не утаивал ничего. Когда он был с нею.

Уже два года она вот так жила и любила – время от времени. Просто плыла по течению. Миллионы жили так же. Ее немного раздражало то, что она, со своим дипломом по французскому языку, со своим чудесным, здоровым, молодым телом, со своим беспокойным, живым умом, играла такую непритязательную роль – прислуги в офисе и приходящей любовницы одинокого вдовца – не требующую ничего серьезного. Но, думала она, – чего же я хочу на самом деле? Или кем я хочу быть? Она бросила танцы – эти танцы – поскольку они требовали слишком многого, они требовали почти полной самоотдачи, а она вовсе не хотела отдавать этому себя всю. Самое жестокое искусство. Безусловно, она никогда не смогла бы вернуться в ночной мир кабаре, где все эти детективы полиции нравов, судебные исполнители, парни из студенческих организаций сидели в полумраке со своим кайфом, своим пивом, своей безвольной похотью, блуждая глазами, обламываясь в попытках заглянуть ей между ног.

Что же тогда? Материнский инстинкт, как ей казалось, что-то не проявлялся в ней, если не считать роли матери по отношению к мужчине, достаточно старому, чтобы быть ее отцом. Конфликт поколений? Или наоборот? Похититель детей? Кто же из нас похититель детей? Я – похититель детей; он переживает свое второе детство.


Большую часть своего дома она оборудовала сама, прибегнув только к помощи сантехника и электрика. Вечером накануне вселения в эту штуку она провела церемонию освящения дома, «воспевание».

Вместе с друзьями они сели вокруг зажженной маленькой мазутной лампы. Они скрестили клеверным узлом свои длинные, нескладные ноги подлинных американцев, приняв позу лотоса. Затем эти шестеро американцев среднего класса, выпускников колледжей, сидя под ультрасовременной конструкцией двадцать первого века из застывшей пластмассовой пены озвучили серию древних восточных мантр, от которых давным-давно отказались образованные люди тех стран, в которых они появились. «Oм», - тянули они нараспев. Оммммммммммммммммммммммммммммм



ммм. Ом мани падма омммммммммммммммммммм …».

Или, как любил говорить Док Сарвис, «Ом, добрый Ом: пусть всегда будет так славно …», и он повесил на вогнутую стену ее дома образец вышивки такого содержания: «Боже, благослови наш счастливый дом».

Но он нечасто бывал там. Когда она была не с ним – у него дома или в их частых поездках, она жила сама в своем грибе. Одна, со своим котом, ухаживая за домашними растениями в горшочках, за помидорной грядкой во дворе, расчесывая свои прелестные волосы, слушая магнитофон, вытирая пыль со своих нечитанных и нечитабельных книг, поднимая свое милое и страстное лицо к неслышимому хоралу солнца, она плыла по течению через свое время, через пространство, через всю сложную систему клеток ее еще только раскрывающегося «я». Куда теперь, Абцуг? Вам уже двадцать восемь с половиной, Абцуг!

Для разнообразия она стала ездить с добрым доктором в его ночные рейды, осуществляя его проекты облагораживания окрестностей, помогая ему в начале в качестве водителя и караульного. Когда им надоели поджоги, она научилась держать один конец поперечной пилы. Она научилась заносить топор и правильно делать зарубки на опорных столбах рекламных щитов так, чтобы валить их в любом желаемом направлении.

Когда доктор приобрел легкую цепную пилу МакКаллоч, она научилась работать и ею; она научилась заводить ее, и смазывать, и заправлять горючим, и налаживать ее, когда она становилась слишком тугой или слишком свободной. С помощью этого удобного орудия они могли успеть сделать гораздо больше в ограниченный отрезок времени, хотя при этом, с другой стороны, возникали экологические вопросы, - что бы это ни означало, - о шумовых загрязнениях и загрязнении воздуха, об излишнем потреблении металла и энергии. Бесконечно ветвящиеся вопросы …

–Нет, - сказал доктор. – Забудем обо всем этом. Наш долг – ломать рекламные щиты.

И они продолжали свое дело, таясь в ночи, мрачный черный Линкольн с серебристой …… на водительских правах, большая машина, стоящая с работающим двигателем на темных объездных дорогах неподалеку от крупных автомагистралей, огромный мужчина и невысокая женщина. Они перелезали через заборы, шаркали по зарослям бурьяна, со своей цепной пилой и канистрой с бензином. Их фигуры и запах стали знакомы сусликам и филинам, а для агентов наружной рекламы и Особого отряда по расследованию преступлений управления шерифа округа Берналийо – серьезной, раздражающей головоломкой.

Кто-то же должен был это делать.

Местная пресса поначалу заявляла о бессмысленном вандализме. Потом на некоторое время такие случаи стали просто замалчиваться на том основании, что сообщения о них будут только вдохновлять других вандалов. Но по мере того, как рекламные агенты, полицейские патрули на автотрассах и шерифы округа убеждались в том, что нападения на частную собственность продолжаются, причем цель их всегда одна и та же, комментарии возобновились c новой силой.

Фотографии и рассказы начали появляться в «Журнале» (Альбукерк), «Мексиканце» (Санта Фе), «Новостях» (Таос), «Горне» (Белен). Шериф округа Берналийо отверг сообщение о том, что он, якобы, назначил специального детектива, чтобы он детально расследовал эту проблему. Агентства наружной рекламы в ответах на интервью заявляли об «обычных преступниках».

В почте официальных лиц города и графства появились анонимные письма, требующие признать эти действия преступлениями. В газетных статьях появились «организованные банды активистов охраны природы» - термин, который вскоре сократился до «эко-рейдеров». Адвокаты округа предупреждали, что злоумышленники, будучи пойманы, получат максимальную меру наказания, предусмотренную законом. В колонках «Письма в редакцию» появились вульгарные письма – как за, так и против.

Док Сарвис, ликуя, хихикал под маской, зашивая чей-то желтый живот. Девушка тешилась, читая, улыбаясь, газеты вечером у камина. Все это было похоже на праздник Хэллоувина, длящийся круглый год. Вот это было стóящее дело. Впервые за все эти годы мисс Абцуг ощутила в своем холодном сердце чувство, именуемое восторгом. Она сызнова узнавала вкус полного удовлетворения от хорошо выполненной работы.

Рекламные агентства строили диаграммы и планы, подсчитывали затраты, разрабатывали новый дизайн, заказывали новые материалы. Шли разговоры о том, чтобы подключить ток к опорным стойкам, настроить огнестрельное оружие, поставить вооруженных охранников, об оплате деятельности «комитетов бдительности». Но рекламные щиты стояли вдоль всех автомагистралей – на сотни миль – по всему штату Нью-Мексико. Никто не смог бы предугадать, где и когда преступники появятся в следующий раз; хоть ставь охранников у каждого щита. Начали постепенно переходить на сталь. Дополнительные расходы, конечно, лягут на потребителей.

Однажды ночью они выехали – Бонни и Док – на север, далеко от города, чтобы опрокинуть щит, намеченный ими уже несколько недель назад. Они оставили машину подальше от автострады, в тупике, и прошли полмили пешком до своей цели. Обычная предосторожность. Как правило, он нес цепную пилу, а она шла впереди (она лучше видела в темноте). Они шли вдоль ограды справа от дороги, спотыкаясь в темноте, поскольку путь им освещали только звезды – никаким другим светом они не пользовались. Машины свистели мимо них по четырехполосной магистрали, как всегда, на сумасшедшей скорости, безразличные ко всему, кроме необходимости мчаться как можно скорее, быть где-то там, где-нибудь, везде. Каждая прокладывала в темноте свой собственный туннель света.

Бонни и Док относились с полным равнодушием ко всему этому фанатичному движению, игнорировали человеческие умы и тела, проносящиеся мимо них, не обращая на них никакого внимания, - зачем? Они работали.

Они подошли к своей цели. Она выглядела такой же, как и прежде.


ВИД НА ГОРЫ ИЗ ПОМЕСТЬЯ РАНШЕТТ

ЗАВТРАШНИЙ НОВЫЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ – СЕГОДНЯ

Корпорация землеустройства и застройки «Горизонт»

–Красиво, - сказала она, опираясь на Дока, как на опорную стойку.

–Красиво, - согласился он. Отдохнув минутку, он положил свою пилу, стал на колени, повернул включатель, установил заслонку, схватил дроссель и сильно дернул приводной шнур. Маленький моторчик ожил и зажужжал, потрескивая, заставляя цепь плясать в своей канавке. Он встал с вибрирующим инструментом в руках, с нетерпеливой жаждой разрушения. Нажав кнопку масленки, Док смазал двигатель и шагнул к ближайшей вертикальной опоре рекламного щита.

–Погоди, - сказала Бонни. Она опиралась на средний столб, постукивая по нему костяшками пальцев. –Погоди минутку.

Он не слышал ее. Сжимая дроссель, он приставил полотно пилы к опорному столбу. Пила отскочила с визгом стали о сталь, высекая сноп искр. Док на мгновение онемел, не в силах осознать то, что он увидел и услышал. Затем он заглушил мотор.

Благословенная тишина в ночи. Они уставились друг на друга – лица, бледные в темноте.

–Док, - сказала она, - я же просила тебя подождать.

–Сталь, - сказал он. Он удивленно провел рукой по столбу, ударил по нему своим большим кулаком. –Вот что это такое.

Они ждали. Они думали.

Помолчав, она сказала: –Знаешь, что я хочу на день рождения?

–Что?

–Я хочу ацетиленовую горелку. С защитными очками.



–Когда?

–Завтра.


–Завтра еще не твой день рождения.

–И что?


В следующую же ночь они вернулись на то же место, к тому же щиту, на этот раз оснащенные надлежащим образом. Ацетиленовая горелка работала отлично, мощное голубое пламя лизало сталь бесшумно и яростно, проделывая в ней уродливый раскаленно-красный разрыв. Но яркое пламя в темноте казалось слишком уж подозрительным. Док опустил горелку к подножию центрального столба, в самый низ, к тому месту, где он возникал из каменистой почвы пустыни, вниз, к кустарникам, хвощу и перекати-полю. Но даже и тогда пламя казалось слишком явным. Бонни распахнула полы своего пальто, стараясь прикрыть его от проезжающего транспорта. Казалось, никто ничего не замечал. Никто не останавливался. Небрежные авто, завывающие грузовики, - все пролетали мимо со страшным свистом резины, сумасшедшим ревом двигателей, уносясь в черное равнодушие ночи.

Горелка была безотказной, но медленной. Молекулы стали освобождали свои связи друг с другом так болезненно, так неохотно, не желая расставаться. Красная рана расширялась медленно, медленно, даже несмотря на то, что, как можно было ожидать, столб был пустотелым.

Горелка была медленной, но безотказной. Док и девушка работали упорно, сменяя друг друга время от времени. Терпение, терпение. Толстостенная стальная опора начала поддаваться огню. Прогресс становился все более заметным. Очевидным. Конечным.

Док погасил горелку, снял очки, вытер вспотевшую бровь. Желанная темнота сомкнулась вокруг них.

–Теперь она пойдет, - сказал он.

Центральный столб был перерезан полностью, а наружные – на две трети диаметра. Большой щит держался, главным образом, за счет собственного веса, угрожающе балансируя. Он покачивался от легкого южного ветерка. Ребенок мог бы повалить его. В пределах его гравитационного пространственно-временнóго континуума судьба щита была решена, и решение обжалованию не подлежало. Кривая его возвращения на землю могла быть рассчитана с допустимой погрешностью в три миллиметра.

Они смаковали это мгновение. Достоинства и внутренние ценности, присущие свободному и стоящему начинанию. Дух Сэма Гомперса улыбался их трудам.

–Толкни ее, - сказал он.

–Нет, ты, - сказала она. – Ты сделал бóльшую часть работы.

–Это твой день рождения.

Бонни положила свои маленькие смуглые руки на нижний край щита над ее головой, до которого она едва могла дотянуться, – и налегла. Щит – тонн пять стали, дерева, краски, болтов и гаек,  издал короткий стон протеста и начал медленно крениться. Порыв ветра, затем громовое столкновение щита с землею, раскатистый грохот металла, разрыв, выворачивание болтов, грибовидное облако пыли – и ничего больше. Безразличные машины проезжали мимо – не видя, не слыша, не беспокоясь.

Они праздновали во вращающемся ресторане «Поднебесный гриль»

Она сказала:

–Я хочу обед, как на День Благодарения.

–Но сегодня не День Благодарения.

–Раз я хочу обед, как на День Благодарения, значит, сегодня должен быть День Благодарения.

–Звучит логично.

–Зови официанта.

–Он нам не поверит.

–Мы постараемся его убедить.

Они его убедили. Появилась еда, и вино тоже. Они ели, он наливал, они пили, час медленно переходил в вечность. Док говорил.

–Абцуг, - говорил он, - я тебя люблю.

–Сильно?

–Слишком сильно.

–Этого мало.

Чарли Рей, или Рей Чарльз, или еще кто-то с Берега Слоновой Кости играет «В твоих глазах зажигается любовь», пианиссимо. Круглый зал, в десяти этажах над землею, оборачивается со скоростью 0,5 км/час. Всю ночь напролет огни Большого Альбукерка, штат Нью-Мексико, с населением 300 000 душ, сияют внизу, повсюду вокруг них – царство неона, электрических садов вавилонской роскоши, окруженные тайной, темной, невыразительной пустыней, которая никогда не приспособится к городской жизни. Где крадется тощий, голодный койот, никак не желающий вымирать. И скунс. И змея. И жук. И червь.

–Выходи за меня замуж, - сказал он.

–Зачем?


–Не знаю. Мне нравится церемония.

–Зачем нам портить совершенно прекрасные отношения?

–Я одинокий старый средневековый мясник. Мне нужна уверенность. Мне нравится, что люди берут обязательства друг перед другом.

–Вот что они делают, чтобы сводить с ума людей. Ты сумасшедший, Док?

–Я не знаю.

–Пошли спать. Я устала.

–Ты будешь меня любить, когда я стану старым?  спросил он, снова наполняя ее бокал рубиново-красным Ля Таш. –Ты будешь меня любить, когда я стану старым, лысым и толстым импотентом?

–Ты уже и есть старый, лысый и толстый импотент.

–Но богатый, не забывай. Ты бы все равно любила меня, если бы я был беден?

–Вряд ли.

–Старая развалина, пропойца, заросший щетиной, роющийся в баках с отбросами на Первой Южной улице, облаиваемый маленькими злобными шавками, преследуемый полицией?

–Нет.


–Нет?  Он взял ее руку, левую, лежавшую на столе. Серебро с бирюзой богато сверкали на ее изящном запястье. Они любили индийские драгоценности. Они улыбались друг другу в неустойчивом свете свечей в большом круглом зале, который вращался на рельсовых направляющих, медленно, круг, и снова круг, над городом завтрашнего дня сегодня.

Добрый старый Док. Она знала каждую шишку, каждую вмятинку на его выпуклом черепе, каждую веснушку на его загорелой макушке, каждую отдельную морщинку на той карте почти пятидесяти лет, которую они договорились называть – совместно – лицом доктора Сарвиса. Она понимала его томление очень хорошо. Она помогала ему всем, чем могла.

Они пошли домой, в дом Дока – старое величественное здание знаменитого архитектора Ф.Л.Райта у подножия холмов. Док пошел наверх. Она положила стопку кассет (своих собственных) на вращающийся столик с квадрофоническим магнитофоном (его). Из четырех усилителей полился тяжелый бит, биение электронного пульса, стилизованные голоса четырех молодых дегенератов объединились в песне: какая-то группа – Конки, Скарабеи, Злобные Покойники, Зеленая Ветка – зашибающая миллиона два в год.

Док спустился к ней в халате. –опять ты играешь эту чертову имитацию негритянской музыки?

–Она мне нравится.

–Эта музыка рабов?

–Некоторым людям она нравится.

–Кому?


–Всем моим знакомым, кроме тебя.

–Вредно для растений, ты знаешь. Убивает герани.

–О, Господи. Ну, ладно, она простонала и сменила программу.

Они пошли спать. Снизу доносилась сдержанная, благородная светская и меланхолическая музыка Моцарта.

–Ты уже слишком взрослая для этого шума, - говорил он. – Этих мелодий для несовершеннолетних. Этой музыкальной жвачки. Ты уже совсем взрослая девочка.

–А я ее люблю.

–Вот я уйду утром на работу, и тогда – пожалуйста, ладно? Можешь играть ее хоть целый день, если хочешь, ладно?

–Это твой дом, Док.

–И твой тоже. Но мы должны считаться с домашними растениями.

Через застекленную створчатую дверь спальни, открытую на веранду второго этажа, они видели вдали, на расстоянии нескольких миль, зарево большого города. Аэропланы, неслышимые на таком расстоянии, снижались медленными, беззвучными кругами в его сиянии, как ночные бабочки, летящие на огонь. Высокие лучи прожекторов пронизывали бархат ночного неба, прощупывая облака.

Он обнял ее; она сонно пошевелилась в его руках, ожидая. Они занялись любовью, и это отняло довольно много времени.

–Когда-то делал это всю ночь напролет, - сказал Док, - а теперь требуется вся ночь, чтобы сделать это.

–Ты медленно запрягаешь, - сказала она. – Но всегда добираешься, куда нужно.

Некоторое время они отдыхали. –Как насчет путешествия по реке? - спросил он.

–Ты обещаешь его вот уж несколько месяцев.

–Теперь я серьезно.

–Когда?

–Очень скоро.



–Почему ты об этом вспомнил?

–Я слышу зов реки.

–Это унитаз, - сказала она. – Опять клапан заело.
Она была еще и отличным ходоком, эта девчонка. В сапогах с ушками, армейской рубашке, плотных шортах и рейнджерской шляпе с полями, она отправлялась одна и шагала по горам, по единственному горному хребту Альбукерка – розовым Сандиа, или предпринимала долгие прогулки пешком по вулканам к западу от города. У нее не было машины, на своем велосипеде с десятью скоростями она иной раз без устали жала на педали все пятьдесят миль до самого Санта Фе, с рюкзаком на узкой спине, а оттуда – вверх к настоящим горам – Сангре де Кристо (Кровь Христова). Доехав до конца мощеной дороги, она шла дальше пешком, подымалась на вершины – Лысую, Тручас, Коренную – ночуя в палатке по две-три ночи подряд в полном одиночестве. Бывало, черный медведь бродил вокруг, обнюхивая ее утлую палатку, а невдалеке завывали горные львы.

Она искала. Она охотилась. Она спешила на гребень хребта в ожидании видения, и потом снова спешила туда же, и спустя некоторое время Бог явился ей в образе жареного голубя на большом плоском блюде с белыми бумажными ботиночками на ножках.

Док продолжал таинственно говорить что-то о реке. О Большом Каньоне. О месте, именуемом Лиз Ферри и о речном гиде по имени Редкий Г.Смит.

–Когда угодно,  сказала она.

Тем временем они продолжали резать, поджигать, валить, уродовать и обезображивать рекламные щиты.

–Детские игрушки, - жаловался любезный доктор. – Мы предназначены для чего-то большего. Знала ли ты, моя милая, что у нас самый большой карьер в Соединенных Штатах – там, у Шипрока? Прямо здесь, в Нью-Мексико, в Земле Обетованной? Думала ли ты когда-нибудь, откуда берется весь этот смог, что окутывает всю чертову долину Рио Гранде? Долину «великой реки» Поля Хоргана – канализованной, организованной, оплаченной и оплаканной, тонкими струйками текущей по хлопковым полям под сернистым небом Нью-Мексико? Знала ли ты, что консорциум энергетических компаний и государственные агентства тайно замышляют разрабатывать новые карьеры и строить новые тепловые электростанции на угле в той самой зоне четырех углов, откуда уже теперь приходит вся эта мерзость? Вместе с новыми дорогами, линиями электропередач, железными дорогами и трубопроводами? И все на когда-то почти девственной земле с нетронутой природой, которая и сейчас еще представляет собою самый живописный ландшафт, какого не найдешь ни в одном из всех этих чертовых сорока восьми соединенных штатах. Ты знала это?

–И я была когда-то почти девственной–, - сказала она.

–Ты знала, что другие энергетические компании и те же государственные агентства планируют кое-что еще хуже в зоне Вайоминг-Монтана? Открытые разработки еще масштабнее тех, что опустошили Аппалачи? Ты думала когда-нибудь о ядерном оружии? Реакторах для воспроизводства ядерного топлива? О стронции, плутонии? Ты знала, что нефтяные компании готовятся распотрошить огромные территории в Юте и Колорадо в поисках нефти в нефтеносных глинистых сланцах? Тебе известно, что творят в наших лесах крупные лесозаготовительные компании? Что творят с нашими реками и ручьями Инженерный корпус и Бюро мелиорации? Лесничие и егеря – с нашими дикими животными? Ты понимаешь, что творят застройщики с теми открытыми просторами, что еще пока сохранились свободными? Ты знаешь, что Альбукерк – Санта Фе – Таос скоро станут одним огромным обнаженным городом? И Таксон – Феникс? Сиэттл – Портленд? Сан-Диего – Санта Барбара? Майами – Сан-Августин? Балтимор – Бостон? Форт Ворт – –

–Они пока еще далеко от тебя, - сказала она. - Не паникуй, Док.

–Паникуй? Царство Пана? Пан поднимется снова, моя дорогая. Великий славный бог Пан.

–Ницше сказал – Бог мертв.

–Я говорю про Пана. Моего Бога.

–Бог мертв.

Мой Бог жив и здоров. Жаль мне твоего.

–Мне надоело, - сказала она. – Скажи что-нибудь интересное.

–Как насчет путешествия по реке?

–По какой?

–Вниз по той самой реке, через Божье Ущелье на резиновой лодке с красивым волосатым потным проводником, который уже ждет тебя – не дождется!

Бонни пожала плечами. –Так чего же мы ждем?

5

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница