Книга находится в свободном доступе для читателей



страница3/8
Дата04.05.2016
Размер1.18 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8

Красный факел
Этот дом строился почти три года: с 1912 по 1914. Архитектор Крячков постарался соединить в нём элементы представительного городского здания и загородного особняка, благо располагалось оно в большой роще, ставшей со временем парком. Жаль, но от этого парка нынче не осталось ни одного деревца. Поначалу в здании, названном Коммерческим клубом, собирались купцы, банкиры и прочая элита города, договаривались о делах, устраивали банкеты, приглашали заезжих столичных звёзд – а вы думали корпоративные вечеринки изобретение недавнее? Нет-нет, всё новое, как известно, это хорошо забытое старое. Вот только вкусы публики за прошедший век значительно изменились.

17 марта 1916 года здесь выступал знаменитый поэт Константин Бальмонт. Его выступление в городе, где на тот момент проживало всего восемьдесят две тысячи, включая глубоких стариков и недавно родившихся детей, собрало в концертном зале Коммерческого клуба семьсот зрителей! И это при билетах, стоивших несусветные деньги – два рубля серебром.

Растроганный Бальмонт писал жене:

"Вчера я испытывал редкое для меня чувство: я, как новичок, волновался в начале выступления… Ко мне собралось 700 человек, и встретили меня рукоплесканиями. Это всё новости для меня. Конечно, понять и 3/4 ничего не поняли слушатели в моей "Любовь и Смерть", но слушали внимательно, как сказку, как грёзу музыки»



Впрочем, деньги и музы недолго проживали в здании Коммерческого клуба. В конце 1917 года его занял Новониколаевский совет рабочих и солдатских депутатов. Коммерческий клуб был переименован в Дом революции. В начале 1918 года Совет уплотнили, и в здание перебрался городской штаб Красной гвардии и Совет профсоюзов. В ночь с 25 на 26 мая 1918 года в Доме революции шло заседание Совдепа. Говорят, что обсуждали доклад об усилении продразверстки. Злые языки, правда, утверждают, что была обыкновенная пьянка, но так или иначе, а оказать какого-либо сопротивления ворвавшимся в город белочехам никто не смог. Вслед за Домом революции в руки восставших перешел и весь город. Целый год в Ново-Николаевске правила военная диктатура адмирала Колчака. Однако удержаться белые не смогли. Части 5-й Красной Армии теснили их по всему фронту, и попытка сделать Обь неприступным оборонительным рубежом успехом не увенчалась. Декабрьской ночью 1919 года колчаковцы в отчаянии взорвали мост, отчего во всех окрестных домах (наверное, и в Доме революции тоже) повылетали стёкла. Обыватели прятались в подвалах и погребах, а об опору моста разбился во тьме пароход, увозивший тех, кто бежал от красных по ещё не полностью замерзшей Оби. Судно затонуло, лед, наконец, полностью сковал реку, и пароходная труба еще долго потом торчала изо льда. После подавления колчаковского мятежа и восстановления Советской власти Дом революции переименовали во Дворец рабочих. Рабочие ставили здесь самодеятельные спектакли, проводили вечера, митинги, собрания. А в это время….


…А в это время на другом конце страны, в Одессе, группа молодых актёров, никогда не слышавших о существовании Ново-Николаевска, принимала…клятву.

«Мы отрекаемся от всяческого сценического эгоизма, всех личных интересов во имя утверждения идеи театра. Никто не может отказаться ни от какой сценической и всякой работы в театре». Эти ребята решили организовать свой собственный театр. Подготовили спектакль под названием «Зелёное кольцо», развешали по Одессе деревянные рекламные щиты и придумали театру революционное название – «Красный факел». Постановку молодых актеров публика приняла восторженно. И начался долгий путь театра «Красный факел» из Одессы в Новосибирск. Уникальный случай! С самого начала, актёры решили, что театр будет передвижным. Одиннадцать лет они колесили по стране, побывав в ста пятидесяти городах. Ставили спектакли на строительных площадках, в цехах фабрик и заводов, даже в бараках. Одиннадцать лет театр продвигался на восток и, наконец, в 1932 году осел в Новосибирске. В здании бывшего Коммерческого клуба. В этом здании он находится до сих пор….


Дом инвалидов и золото Колчака
История этого здания (нынешний Дом офицеров) началась за девять лет до начала его строительства. И совсем в другом городе. Только-только окончилась русско-японская война. С фронта возвращались участники боёв, многие из них были ранены и покалечены. И тогда томские офицеры выступили с необычной инициативой: построить Дом инвалидов Сибири. Инициатива, однако, тихо заглохла в кабинетах чиновников вместе с бумагами и собранными подписями.

Возродили её через семь лет, с началом Первой мировой войны, в Ново-Николаевске. Общество увековечения памяти героев начало сбор средств на строительство Дома инвалидов. За два года собрали сорок тысяч рублей добровольных пожертвований, и, хотя требовалось в пять раз больше, работа закипела. Весной 1916 года начались строительные работы, а пятого июня состоялась торжественная закладка, и был отслужен молебен. Здание по проекту архитектора Крячкова задумывалось в каноническом стиле классицизма. Здесь должен был располагаться инвалидный приют, мастерские, церковь и музей истории. На здании и сейчас висит мемориальная доска, и оно - единственный сохранившийся в стране дом-памятник в честь героев Первой мировой войны. Дом инвалидов, в который так и не успел заселиться ни один инвалид. К 1918 году были выстроены первые два этажа и в него заселились…офицеры. Здесь в конце 1919 года – меньше, чем за два месяца до своего ареста – устраивал свой последний банкет адмирал Колчак. В ночь с 19 на 20 ноября 1919 года в Ново-Николаевск прибыли пять литерных поездов и один блиндированный состав. В последнем везли золотой запас России. Сорок вагонов золота!


Колчак выступил в Городской Думе с бодрой речью о том, что падение Омска не является трагедией. Совещался с гарнизонным командованием. Отправил в отставку главу кабинета министров, заменив его сторонником более жёстких мер. И даже издал приказ о наборе добровольцев в ополчение. Правда, желающих погибнуть на красных штыках не нашлось, и 5 декабря Верховный правитель вынужден был покинуть город. Но еще до его бегства в здании Дома инвалидов был устроен большой банкет в честь адмирала. Был ли Колчак в здании до банкета, никто не знает. Две недели его пребывания в Ново-Николаевске покрыты густой тайной, и это очень странно... Впрочем, мы ещё вернёмся к этому.

Окончательно здание Дома инвалидов (уже переименованное в Дом Красной Армии) было достроено только в 1928 году. После гражданской здесь располагался штаб СибВО, затем культурный центр… В Отечественную в Дом инвалидов эвакуировали экспонаты Музея артиллерии и войск связи, здесь показывали во время войны свои спектакли Театр кукол Образцова и Театр имени Пушкина. После Второй мировой войны в офицерском кафе обмывали награды военные и кипели нешуточные биллиардные «бои». Говорят, что здесь собирались лучшие асы кия и шара того времени.

В 1965 году в переполненном зале Дома офицеров выступал Александр Твардовский, приехавший в Новосибирск с редакцией журнала «Новый мир». Журнал уже напечатал Солженицына, и публика, затаив дыхание, слушала выступление знаменитого поэта. А затем устроила бурные овации и записками попросила Александра Трифоновича передать Солженицыну пожелания здоровья и сил в борьбе с наветами. После этого выступления КГБ отправило донос на Твардовского в ЦК КПСС, подписанным своим главой - Семичастным.


Но вернемся к Колчаку… Не то сутки, не то двое после его прибытия в Ново-Николаевск никто об этом не знал. Что делал в эти дни Верховный Правитель? Чем занимался? Где бывал? А затем… затем адмирал выходит из тени и в честь него устраивается банкет в Дом инвалидов. Согласно справке Народного комиссариата финансов РСФСР от 1921 года за время правления Колчака золотой запас сократился на 235 с лишним миллионов рублей (182 тонны). Остальное захватили белочехи в Нижнеудинске в конце декабря 1919 года, откупившись потом захваченным золотом от большевиков. Безусловно, Колчак много тратил на содержание армии и государственного аппарата, но… Все ли 235 миллионов были потрачены на это? А может быть золото дробилось, и где-то делались стратегические тайники? Хороший хозяин не будет хранить золотые яйца в одной корзине. Вот, собственно, и всё о Колчаке и о Доме инвалидов.
Нет, забыл добавить… Бывший Дом инвалидов, а ныне Дом офицеров считается одним из углов таинственного «подземного параллелограмма» в центре Новосибирска. Говорят, что под ним огромные и запутанные подземелья…
Зима смерти
Зимой 1919-1920 гг. Ново-Николаевск напоминал город из фильма ужасов. На заснеженных улицах лежали трупы, дворы были завалены мусором и навозом, городское хозяйство полностью развалилось. Морозы были жуткими. В голой степи между Чулымом и Новониколаевском встали двести вагонов с беженцами. Насмерть замерзли десятки тысяч людей. Движение по железной дороге прекратилось до весны, и их трупы пролежали в вагонах всю зиму.
Город пил. Страшно пил, стараясь ослабить страх и забыть о том, что творится на его улицах. Эпидемия тифа выкашивала людей тысячами. Вскоре к нему прибавилась и холера. Двадцать тысяч больных тифом пленных закрыли на карантин в Военном городке, администрация его ушла в многодневный запой. Отступая, белогвардейцы взорвали в двух местах единственный мост через Обь. Запершись в своих домах, бараках, квартирах, жители боялись каждого стука – по домам ходили оборванные голодные беженцы, выпрашивая кусок хлеба и распространяя заразу дальше. Лекарств не было. На грязных безлюдных улицах Чека-тиф (Чрезвычайная комиссия по борьбе с тифом) вывешивал на облупленных полуразрушенных домах листовки о первой помощи заболевшим: полоскать белье в щёлоке с дёгтем, прогревать одежду в печи, истреблять клопов керосином, окуривать помещения серой. Рассказывали страшные истории о том, как перепуганные хмельные горожане убивали заражённых соседей или живьём закапывали ослабевших беспомощных больных в землю. В городе мародерствовали бандиты, нередко по ночам горожане слышали перестрелки. Двумя годами позже, власть, так и не справившаяся с бандитами, введёт в городе военное положение.
Город вымирал, вымирал стремительно. В августе 1919 года в Новосибирске проживало сто тридцать тысяч человек, в начале 1920 года - уже только шестьдесят семь. Вернувшие себе власть большевики открыто признавали: общая картина не эпидемия, а мор. И первоочередная цель работы – превратить мор хотя бы в эпидемию. Под лазареты занимали любое свободное помещение - гимназии, кинотеатры, окружной суд, еврейское училище. Во временных лазаретах этих царил полный хаос: больные лежали на койках и под ними, в коридорах, на полу… Вместе с больными умирали врачи. За одну зиму скончалось двести с лишним врачей, сестер милосердия, санитаров, сиделок.

Тифом болел даже главнокомандующий 5-й Красной Армии, выбившей из Ново-Николаевска колчаковские войска, Генрих Эйхе. В рядах этой армии, кстати, освобождали город рядовой пулеметчик Малиновский и командир эскадрона Рокоссовский, будущие маршалы Советского Союза. А еще …Ярослав Гашек. Тот самый, знаменитый чешский писатель, автор «Похождений бравого солдата Швейка». Взяв вместе с красной армией Ново-Николаевск, Гашек также заболел тифом и два месяца провалялся в одном из местных госпиталей. Авантюрист, писатель, сотрудник ЧК и член Политотдела 5-й армии Гашек выжил. И отправился догонять армию, к тому времени уже освободившую Иркутск. В 1967 г. за участие в этом походе Гашек был посмертно награжден орденом Красного Знамени.


Весной 1920 г. Чека-тиф решилась на кардинальную меру. Всех более или менее здоровых жителей города выгнали при помощи солдат на улицы – убирать трупы, грязь, мусор, подметать улицы. За неделю этого принудительного субботника город был очищен почти полностью. Только многочисленные овраги и пустыри по-прежнему оставались рассадниками болезней. Это было жестоко и страшно, но необходимо. Эпидемия тифа резко пошла на убыль, и не произошло самого жуткого – она не соединилась со вспышкой холеры летом того же года.

В январе 1921-го в город переехала губернская власть, и наполовину вымерший Ново-Николаевск стал столицей Сибири. Жизнь понемногу налаживалась, хотя тиф возвращался в город ещё долго – до самого конца двадцатых годов. Но теперь к его приходу были уже готовы.


Затонувший «Совнарком»
Первыми русскими судоходами на Оби были жители Великого Новгорода. Ещё в XII веке они разведали северный путь, строили лодки и плавали в северных течениях реки и её притоков за пушниной и прочим товаром. После завоевания Сибири в XVI-XVIII веках, на Обь потянулись купцы, сшивая лоскуты разбросанных по речным берегам поселений крепкой торговой нитью. В первой половине XVIII века в крупных сибирскх городах стали появляться речные пристани – строили их из старых, отработавших своё барков и дощаников. Тобольск, Томск, Тюмень, Барнаул… А в 1838-м началось строительство первого парохода. Строил его тюменский купец Наум Тюфин, он же и предложил название – «Основа». Пророческое было название: пароход действительно стал основой созданного восемью годами позже пароходству, которое основал А. Ф. Поклевский-Козел. Я не ругаюсь, это у него фамилия такая. Крупный торговец, очень богатый человек, владелец десятков винокуренных, химических, стекольных и прочих заводов по всей стране, золотых приисков, серебряных рудников, почти шестидесяти домов в семнадцати городах России… А ещё филантроп и меценат, строивший в разных городах и селах школы, больницы, театры, церкви, бесплатные столовые… Человек, достойный уважения и памяти народной… А что до фамилии, так мы их не выбираем. Кстати, и с имечком ему не повезло: звали этого достойного человека Альфонс Фомич. К 1917 году пароходство, основанное Альфонсом Фомичем (сам он умер в 1890-м, в почтенном возрасте 80 лет) стало самым крупным на Иртыше и Оби. Имело почти пятьдесят пароходов, больше сотни барж и обслуживало восемь пассажирских линий.

Но тут произошла революция, а затем разразилась гражданская война. И на Оби закипели настоящие речные сражения. Белыми была сформирована Обь-Иртышская речная боевая флотилия, главная база которой располагалась в Томске. Пятнадцать вооружённых пароходов, два бронекатера, одиннадцать обычных катеров, два теплохода-базы… Бравые боевые речники нападали на красные пароходы, высаживали десант в захваченных населенных пунктах, перевозили стратегические военные грузы. Была даже своя гидроавиация, а общая численность флотилии достигала почти тысячи человек. За время сражений был потерян всего один теплоход…Вернее, два. Первый, «Иртыш», в результате восстания перешёл на сторону красных и потопил своего собрата под названием «Александр Невский». Восставшие сменили имя теплоходу с «Иртыша» на «Спартак» и уплыли в сторону базирования Красной Армии.

Участвовал ли в боевых действиях пароход «Совнарком» - не известно. До революции он назывался не то «Святитель Николай», не то «Братья Мельниковы» (сведения об этом разнятся), был построен за рубежом, а затем выкуплен Евдокией Мельниковой, владелицей одной из алтайских пароходных компаний. И до 1917-го года исправно возил пассажиров и грузы. В числе национализированного у Мельниковой имущества перешел в собственность советского государства, которое и переименовал бедолагу в «Совнарком». Как вы судно назовёте, так оно и поплывет…
Вечером 9 мая 1921-го года с четырехстами пассажирами на борту пароход причалил в Бердске, где должен был заночевать, но группа вооруженных людей ворвалась к капитану и, приставив к его голове винтовку, заставила отдать приказ об отплытии. По некоторым сведениям, группа эта перевозила в Ново-Николаевск строго секретный груз, и охрана опасалась ночного нападения в неспокойное время ещё неутихшей Гражданской. Около половины второго ночи пароход приближался к Ново-Николаевску в полной темноте. Пассажиры мирно спали в своих каютах… Охрана секретного груза бодрствовала, курила на палубе, всматриваясь в непроглядную темень. Впереди по курсу горел красным огоньком бакен, обозначая фарватер. Рулевой направил судно чуть левее и огромный пароход, ударившись бортом о всплывшую из темноты опору моста, начал разламываться на две половины. Удар пришелся ровно в середину корпуса, где грузовой трюм отделялся перегородками от машинного отделения. В пробоину хлынула ледяная майская вода, заливая машину, через несколько минут взорвался котел и пароход стремительно погрузился под воду в двухстах метрах от берега. Из четырехсот пассажиров спаслось лишь около сотни. Некоторые, бросившись в реку, сами доплыли до берега. Некоторые спаслись на деревянной палубе, которую понесло вниз по течению. Около тридцати пассажиров сняли с осколка палубы в пяти километрах от города: на этом импровизированном плоту находился и сам капитан, и его помощник. Ещё один «осколок» с двумя десятками человек был выловлен в районе села Мочище: несколько человек на нём уже были мертвы… Людей вылавливали ещё утром, с рассветом, по всему течению Оби. Последнего выжившего обнаружили около села Почта, в шестидесяти верстах от Ново-Николаевска.
Позднее выяснилось, что красная лампа, принятая рулевым за свет бакена, была подвешена кем-то прямо на опору моста. Спасли ли секретный груз вооруженные до зубов люди, спешившие доставить его в Ново-Николаевск, неизвестно. Скорее всего, он затонул вместе с пароходом и, возможно, до сих пор лежит под толстым слоем ила: несколько попыток поднять «Совнарком» с речного дня, предпринимавшиеся в 30-е, 40-е и 50-е годы, так и не удались. Сведения о дальнейшей судьба теплохода разнятся: говорят, что в 1984-м его все-таки подняли тайно на поверхность, другие же источники утверждают, что «Сибирский Титаник» по-прежнему лежит на своем месте…
Чёрный барон
"Я слышал,

В монгольских унылых улусах,

Ребёнка качая при дымном огне,

Раскосая женщина в кольцах и бусах

Поёт о бароне на чёрном коне..."

(с) Арсений Несмелов


Между железной дорогой и улицей Фабричной – там, где сейчас стоят дома и расположилась пыльная промзона – существовал некогда сад «Александровский» с летним театром, уютными дорожками и скамьями для гуляющей публики. Благоустроили его в 1912 году, в небольшой сосновой роще, оставшейся от исконного леса, и назвали в честь императора Александра III. Впрочем, название не прижилось. В народе сад прозвали «Сосновкой», и стал он одним из любимых мест отдыха горожан. По воскресеньям, после службы в находящемся рядом – за железной дорогой – Соборе Александра Невского, сюда стекалась разномастная городская публика: купцы, мещане, рабочие со своими семьями. Между «Сосновкой» и садом «Альгамбра», что располагался на месте нынешней площади Кондратюка, велось негласное соревнование за симпатии горожан, а между их театральными сценами – за приезжих гастролёров. Чаще побеждала «Альгамбра», там даже свои «движущиеся картинки» показывали, то бишь новейшее чудо искусства – синематограф, но «Сосновка» взяла своё. Правда, весьма зловещим способом и уже после Октябрьской революции.

Здесь, в 1921 и 1922 годах прошли два открытых судебных процесса, на которые продавались самые настоящие билеты, словно это был не суд, а увеселительное зрелище. Самым известным процессом стал первый. Над бароном Унгерном фон Штернбергом, фактическим диктатором Монголии, воплощением воинственного духа Махакалы (хранитель буддизма) и врагом Советской власти.

Желающих попасть на почти средневековое зрелище (разве что казни, завершавшие оба процесса, провели без зрителей) было столь много, что билетов на всех просто не хватило. Ровно в полдень 15 сентября 1921 года в летнем театре собралось более двух тысяч горожан. Барон появился на скамье подсудимых в старом монгольском дели - желтом халате с генеральскими погонами: высокий, худой, белокурый, с безразличным взглядом. Обут он был в ичиги – монгольские сапоги с мягким носком и жёстким внутренним задником. Прямо на халате висел Георгиевский крест. Унгерн никогда не снимал этого креста, легенды, которых после смерти барона появилось немыслимое количество, гласили, что перед казнью он изгрыз его зубами, чтобы не оставить большевикам. Роману Фёдоровичу фон Унгерну было тридцать пять лет.

Он был жесток. Он убивал без сомнений и виновных, и невиновных. Он всегда увлекался востоком. Принял буддизм, мечтал возродить империю Чингис-хана, вот только монголы о том давно не мечтали. Приняли хорошо – проводили плохо. Он освободил их от китайской армии, оккупировавшей тогда страну. Примерно за месяц до суда в Ново-Николаевске, поняв, что большевиков уже не победить, фон Унгерн решил увести свой отряд в Тибет и поступить на службу к Далай-ламе. Он всегда был мистиком и мечтал попасть в Шамбалу. Однако офицеры составили заговор, и барон был вынужден бежать. Куда? К монголам! Они-то его и сдали. А вернее, связали и оставили в юрте, где его и обнаружили бойцы Красной Армии.

Суд продолжался пять часов. В узком длинном помещении театра было душно от набившейся в зал толпы, но публика ловила каждое слово обвинителя – известного журналиста-большевика Ярославского (Минея Губельмана), и с бесстыдным любопытством разглядывала безразличного ко всему подсудимого. Ярославский выступал со всей революционной горячностью, припомнив подсудимому даже избиение какого-то солдата лет двадцать назад. Он настаивал на смертном приговоре. Защитник, выделенный судом, что-то нелепо мычал о том, что Унгерн – жертва старого режима, и справедливей было бы заменить смертный приговор на пожизненное заключение, но, увы, в настоящих условиях это невозможно. Обвинения сводились к трём пунктам: вооруженная борьба с Советской властью, террор и попытка создать Центрально-азиатское государство, которое контролировалось бы Японией. Барон не возразил против первых двух, но не признал себя виновным в связях с Японией. От последнего слова он отказался.

Суд удалился на совещание, а в 17.15 вынес приговор: смертная казнь. Вечером того же дня барона фон Унгерна расстреляли. Говорили, что ему было позволено стоять перед строем с незавязанными глазами. Когда весть о его смерти дошла до Монголии, в монастырях и буддийских храмах всю ночь служили о нём молебны.

На месте, где когда-то прошел суд над бароном фон Унгерном, сейчас стоят корпуса химического завода. Во время Великой Отечественной войны, сад «Сосновка» был вырублен, а из срубленных деревьев построили бараки для рабочих и временные цеха. Лишь Собор Александра Невского всё также смотрит из-за железной дороги на место, где когда-то высились сосны, стоял летний театр, и гуляли празднично одетые люди.
Слепой музыкант
В двадцатые годы прошлого века в центре города – на Ярмарочной площади (сейчас площадь Ленина) – почти каждый день можно было встретить ещё совсем молодого музыканта, который играл на баяне жалостливые песни, зарабатывая себе на жизнь. По Красному проспекту мчались конные пролётки, везя своих пассажиров по делам, шумела биржа извозчиков у Доходного дома. В торговых рядах, что располагались на месте нынешнего Оперного театра, свисали с больших железных крюков говяжьи и свиные туши, у возов с гусями шумно торговались с покупателями бородатые крестьяне. Ржали лошади, блеяли овцы, кричали петухи… В иные дни с юго-запада, с казахских земель приходили настоящие верблюжьи караваны, пугая лошадей и радуя праздных зевак. Молодой человек ничего этого не видел. Он был слеп. Жил он вместе с женой в бывшем доме купца и мыловара Сурикова, некогда самого богатого человека в Ново-Николаевске и первого городского старосты. Здание это сохранилось и поныне – на углу улиц Урицкого и Ленина.

Тогда ли, позднее ли, но многие встречавшие музыканта отмечали, что баян у него был особый, со смещёнными рядами кнопок – для того, чтобы никто не украл инструмент. Ибо играть на нём мог только сам хозяин. В годы гражданской он зарабатывал себе кусок хлеба, скитаясь по деревням и поездам. А до смутного времени – жил и работал в Иркутске. Тапёром одного из кинотеатров. Немое кино, слепой музыкант…. Удивительное сочетание. Слеп он был с детства. И с детства же поражал всех окружающих тягой к музыке. С пяти лет играл на гармонике на свадьбах и похоронах. Учился в школе для слепых детей, где освоил контрабас и флейту, гитару и фортепиано, виолончель и скрипку… Но самой большой его любовью был баян.

В год Октябрьской революции ему исполнилось двадцать лет. Суровые времена. Времена, которые использовали людей, словно разменную монету, а ветер разносил судьбы человеческие по всему свету. Рассказывают историю, как однажды слепого музыканта задержали чекисты. Сняли с поезда и тщательно обыскали. У чекистов была информация, что один из музыкантов работает связным белого движения. Не найдя ничего подозрительного, сжалились, напоили слепого парня чаем и стали разговаривать «за жизнь». Видно, давно уже никто не относился к нему по-человечески. Через час музыкант попросил взять его баян и отвинтить планки с мехов. Внутри инструмента нашли искомый документ.

Судьба уличного музыканта изменилась внезапно, словно по мановению волшебной палочки. В сентябре 1927-го он решил принять участие в конкурсе гармонистов и баянистов, проходившем здесь же в городе. Никому не известный слепой играл на баяне Шопена и обработки народных песен. Играл так, что получил серебряную пятиконечную звезду с надписью «Лучшему баянисту». В следующем году его пригласили работать на радио.

Имя его – Иван Иванович Маланин. В 30-50-е гг. не было в Сибири баяниста, чья популярность бы сравнилась с маланинской. Он играл везде, куда его привозили: в шахтах, на заводах, на рабочих предприятиях. Музыка была его жизнью. Рассказывают, как в тридцатые годы, музыканта усаживали в алтайских деревнях на жнейку, и он играл на баяне целыми днями для колхозников, которые работали в поле. Возили из деревни в деревню, где его концертов с нетерпением ожидали сельчане. Он играл везде. В любое время. Днём, утром, вечером, ночью.

Был он счастливо женат, сын его прошел всю войну и вернулся домой, а сам Иван Иванович ездил вместе с другими – зрячими – артистами, выступая перед фронтовиками. Однажды снаряд разорвался рядом с машиной, и та перевернулась. Когда вытащили из неё Ивана Маланина – на нём не было ни царапины, он только крепко сжимал свой баян.

На доме, где жил слепой сибирский музыкант после войны (ул. Советская, 35) ныне установлена мемориальная доска. А с 1987 года в Новосибирске регулярно проводится Маланинский фестиваль-конкурс.

1   2   3   4   5   6   7   8


База данных защищена авторским правом ©bezogr.ru 2016
обратиться к администрации

    Главная страница